Городская зарисовка

Сенная; с безоблачного неба, ласково и едва грея, светит солнце – хорошо для прогулки. Стою, не двигаясь. Рассматриваю изломанную линию фасада. Выгнуто-вогнутую; раньше я глухо недоумевала, находя волнообразную линию застройки нелепой. Потом прочла в книжке: дома здесь возводились едва не впритык к расположившейся с краю площади церкви. Ее потом взорвали. Не так давно, когда возводили метро. Метро – пустоты под землей, а церковь тяжелая, так что тут нужнее: метро или памятник архитектуры? Остался нелепо изогнутый фасад, сооружение с другого края площади, ранее уравновешивающее архитектурный ансамбль, да сама площадь, и так до нелепости огромная – человек, ответственный в восемнадцатом столетии за капитальный план застройки столицы, ошибся в расчетах, теперь в городе все центральные площади больше, чем осмысленно, – так еще и отсутствие церкви зияет выдранным зубом. Странно: в глаза же бросается, а ведь я и не думала даже... Снесли же совсем недавно – чуть задираю голову, жмурясь на солнце, подсчитывая, – ну да, в шестьдесят каком-то, взять пусть даже семидесятый для круглого счета, отнять, и тоже округлив текущий год, – лет пятьдесят прошло всего-то, а никто уже и не помнит. Розоватый фасад, по-дурацки гнутый, но зато красивый, тогда хорошо оформляли... Я просто тяну время, чтобы не сходить с места. Уйдешь – и все потеряется: настроение, внутренняя легкость, и даже солнце станет светить иначе. Здесь, точно на этом месте, когда-то мерцали свечи, в воздухе стоял дух ладана, священники служили службы, и люди обращались в мыслях к Господу и надежды возлагали на хороший торг, площадь-то торговая, церковь здесь – насущная необходимость, чтоб было где помолиться, кому после дальней дороги, а кому только от оптовика с никольских рядов, перед торжищем, чтобы дело справилось... Пора, пожалуй. Поправляю ремень сумки на плече и неспешно иду вокруг площади на другой ее конец, к маршруткам. Мимо третьей уже здесь станции метро – широкая площадка залита асфальтом, а как убрали ларьки, так еще шире стало, словно плац какой – настроение изменилось, но еще не критично, тут где-то пролегал Конный переулок – лошадьми торговали, а правее, кажется, сеном. Не очень-то понятно, как именно оно тут было, здесь и нынче улица, причем сквозная, к реке, но изначально ведущий к Фонтанке проулок располагался дальше, и тот воротами закрывали; то есть раньше был переулок короткий, а теперь улица длинная, но при этом они, кажется, не совпадают в пространстве и прокладывались в разное время. Как здесь устраивалось-то все? Дома, дома... Сквозной точно ветвился там, где сейчас монолитно дом стоит, словно и всегда так было. А раньше туда вглубь ночлежка уходила, и всякие подручные промыслы: еду варили на продажу да сортировали добытое старьевщики, мусор – отбросы, в том числе пищевые, не сгодившиеся в дело части бычьих туш, ветошь разная, всякая прочая дрянь и грязь – слеживался годами, по нему ходили, спали даже на этом, а по весне оно все текло в подвалы, хорошо – расчистили, давно, но думать даже страшно, что творилось. Если зайти сейчас в те места, и после стольких лет становится дурно, голову словно сжимает, а стены домов вокруг заключают, как в клетку, и кажется, что из этого места не выйти, не вырваться, попал сюда – и пребывание растягивается, как во сне, а вокруг люди, гомон, суета, и толпы – не протолкнешься, а на прилавках рядами сложена зелень, и чеснок, помидоры гладкими розовыми муляжами; крики «поберегись!», лужи на неровном полу... Рынок, это ж надо было устроить рынок в таком месте... Справа – подземный переход. Прохожие идут стремительно вперед и навстречу, рассекают пустое, освобожденное от торговли и иных препятствий пространство, словно движущиеся людские ленты; навязчивая голосовая реклама добавляет эффект плотности не хуже толпы. Здесь всегда портится настроение, и хочется пройти мимо как можно скорее. Странно: вроде бы нормальное, чистое место, дом слева выглядит как обычный доходный, приятный глазу, с недавно подновленным фасадом. Здесь ведь ничего нет, и со стороны, особенно издалека, этот кусок площади смотрится вполне нейтрально. И непонятно, чем это объяснить: разве что старые, слежавшиеся за много лет эмоции людей оседают на стенах домов, да просто пронизывают воздух; а стенам здесь везде лет по двести, а где и поболее, они просто спрятаны внутри позднее перестроенных зданий, встык ли со стенами новой застройки, обшиты ли поздней отделкой. Если только не пострадали от бомбежек. Кое-где планировка целых кварталов после войны перекраивалась, даже улицы проходят не по своим исконным местам. Но не здесь. Вот только Полторацкий переулок должен был начинаться где-то на месте этого дома. И ветвился он отсюда до самой Фонтанки, через всю вяземскую ночлежку. Народ-то здесь точно толкался все больше простой, из самых бедных, приличная прислуга хотя бы, та, вероятно, старалась обходить это место стороной. А больше – нищие, по близости приюта – малолетние сироты обоего пола, старьевщики, лудильщики, воры, торговцы сбитнем и пирогами, и совсем рядом – Московский тракт, забитый крестьянскими возами со снедью, живой птицей, сеном, всяким сезонным урожаем с огородов; заторы из телег, снующие туда-сюда люди, и кто-то ведет лошадь в поводу, разносчики торгуют с лотков, громко предлагая товар, только приехавшие останавливаются, крестятся на храм… Я стою перед светофором в толпе, мимо по проспекту проносятся машины, быстро, стремительно, в этой их скорости ощущается какая-то чистота, а может, все дело в том, что именно с этой точки приезжие по прибытию в город останавливались и неспешно творили молитву – не припоминается что-то подобного подъема на переходах через другие проспекты и всякие многополосные шоссе. Нет, ну о чем я думала, настаивая при выборе квартиры именно на старом городе? Да, места красивые, дома старой застройки; здесь, на площади, они еще высокие, этажей в пять, а дальше по Садовой, к Никольскому – и трех- и двухэтажные домишки целыми кварталами тянутся вдоль улиц, и красиво ведь, на переезде через Крюков от панорамы дух захватывает, на сам Никольский, а больше – на его колокольню и еще на старое эстонское подворье дальше по Екатерининскому, и не верится, что вот именно здесь когда-то высился сосновый лес, и для стоявших тут морских частей строилась церковь, сначала небольшая, деревянная, и кладбище было тоже, по описанию мнится, что на месте вон тех домов. И следа не осталось. А потом уже тут торговали вовсю, удобно ведь: что хочешь можно подвезти по воде с любой стороны, и вся эта грязь непролазная не мешает, – моя маршрутка плавно переезжает едва заметный, сплошь заасфальтированный мост и останавливается, женщина средних лет выходит у «Пятерочки» – да, так о чем я: позже именно тут и устраивали перевалочный пункт для оптовиков, торговля открывалась ранним утром, часов с двух, по мне так – самая ночь, но люди иначе жили, и ведь надо было пораньше поспеть на Сенную да на лучшее место, вдобавок здесь совсем недалеко до старой Нарвской дороги, откуда и шли в город все дальние грузы. Ближе к этой дороге – еще площадь, с Покровской церковью посередине, и уж как тут было вначале, а впрочем, известно же, предание сохранилось, что был здесь болотистый лужок с козьим выгоном, хотя, может, это и не тут было, а по другую сторону канала. Позднее, уже когда Екатерининский углубили, осушив тем самым местное болото, здесь очень красивая застройка образовалась, и жили, в основном, чиновники морского ведомства да и просто разночинцы. А всего лишь сто лет назад тут прямо на площади торг шел, фотографии сохранились дореволюционные, и по этим фотографиям судя, находиться здесь было совершенно невозможно: толкотня, давка, просто море народу, хаос на каждый квадратный метр; и даже теперь, хотя прошло уже столько времени, по краю площади ходить неприятно, словно вся эта суета, и скученность, неудобство, тяжесть все еще витают здесь, и начинаешь уже всерьез подозревать, что мысли и эмоции людей каким-то образом материальны и оседают в городе на его улицах, площадях, на стенах домов и просто в воздухе, есть стены или нет их. Оседают накипью, сгустками людских чаяний и терзаний или радости изредка, и ладно где церкви или скверы, но почти вся Садовая тяжела и затянута ряской страдания, и не только там, где идешь и знаешь, что вот тут живут гастарбайтеры, ютятся в кошмарных условиях, и не с чего ждать от сего места радости; но ведь вся улица пятниста, и тяжелые участки проходишь с внутренним неприятием, а над головой – величественные псевдоготические башни – на перекрестках, где долгими холодными зимними ночами горели костры и грелись бродяги, полицейские, проститутки; столично-имперская торжественность фасадов: помпезные – или изящные фронтоны доходных домов, здесь и там – бывшие особняки некогда очень богатых людей, но от особняков этих уже мало что осталось внутри, да и снаружи они обветшали, а многие перестраивались и утратили первоначальный вид. Сойдя с маршрутки, я иду к дому, взгляд скользит по вывескам сетевых магазинов на противоположной стороне улицы: «Север», «Спектр», «РосАл»... Изредка проезжают машины; место здесь не особенно оживленное. Рассеянно захожу во двор и по черной лестнице поднимаюсь к себе, в однокомнатный закуток некогда большой, но после войны чьей-то недрогнувшей рукой беспощадно разгороженной квартиры. А дом красивый, кирпичный, девятнадцатого века постройки... Снимаю верхнюю одежду, вешаю куда-то сумку, тут же забывая, куда; с облегчением и предвкушением включаю компьютер и ставлю чайник. Не переодеваясь, подсаживаюсь к столу; за окном какие-то стуки – кто-то что-то мастерит – гулко разносятся по тихой улице. Скрип – это провозят тележку. Неспешное течение чужой жизни. Машинально прислушиваюсь, почему-то ожидая уловить характерный перестук копыт, но одергиваю себя: откуда здесь лошади? И рассеянно думаю о том, что мысли эти и настороженное ожидание пролетки за окном – вовсе не мои; что город – многовековая концентрация следов человеческих жизней, и ожидания давно умерших жильцов все еще являют себя изредка в измененном пространстве моей старой квартиры.