Дым

      Они здесь — просто брошенные умирать. И кому верить, если глубже, чем внутри себя — ты до крика, до боли одинок?       А она кладет ладони на свои веки и медленно, медленно, но уверенно прошивает их золотыми нитями, чтобы не было так больно от парадокса памяти. Такой он — этот мир. Дети с постоянным кислородным голоданием целуют других детей, чтобы умереть в сладкой муке, но дать другим жизнь.       А она, она — просто Мэл Берта, и в ее ладони чужая ладонь, и ее пальцы сплетены с чужими пальцами, и она не знает, с чьими именно. Она просто повторяет себе: «Держись», — чтобы галактика не занесла ее на обочину, откуда вообще ничего не видно, пусть она и не может ничего видеть в принципе. И под ее веками золотой песок, а на ее щеках — пудровый румянец, и черное, смолистое небо над ее запрокинутой головой.       — Смотри, звезда падает!       Она готова клясться, что знала этот голос, который моментально застывает во льду удушающей тишины. А нити на ее веках — просто отрицание прописных истин. Его легко угадываемая улыбка — чужая, и его пальцы, переплетенные с ее — просто ошибка, и она хочет отстраниться, но не может. Кислородное голодание медленно иссушает ее губы, а небо волочется нефтяным пятном над поверхностью ее океана. И так хочется вдохнуть, но не получается, словно в груди пробка.       — Я бы ее раскрошила в своей руке. Я Мэл, кстати. Мэл Берта.       Мэл Берта мажет клубничным смузи по его губам, опадает зеленым пеплом на волосы цвета первого снега и усыпанные янтарем веснушек высокие скулы, и тает сливочным пломбиром меж сильно стиснутыми фалангами. Отпусти он ее — никогда не найдет. Но сдержи он ее… навек упустит свой шанс. Карлос Де-Виль чертовски обеспокоен тем, что действительно находится в такой безвыходной ситуации, и дверь перед ним, право же, так бессовестно красуется навесным амбарным замком. Но пока еще Мэл Берта в одном вакууме с ним, и она задыхается в этом ядовитом мире. А откуда она вообще взялась?       — Я Карлос, Карлос Де-Виль. Ты не можешь прежде не попрощаться, — он действует наобум, и удар золотой нити крошит его стеклянную маску контроля над ситуацией.       Она хочет загадать желание, но все, что у нее есть — щепотка магии для одного из двух присутствующих. И слезы градом кристаллов катятся по ее щекам, застывая еще на ресницах, но Карлос Де-Виль, бедняжка, никогда их не увидит. Она сжимает его ладонь сильнее и кладет на язык щепотку золотой пыли прежде, чем с жадностью льнет к его губам, размазывая колдовство по ним, и по своему воспаленному небу. И есть что-то великолепное в этом иссушающем действе: скорбь на кончике ее языка, который печет от боли каждый раз, как он прикасается к нему своим.       — Прости, мне так жаль, — но нет и грамма сожаления в ее свеженарисованном пудровом румянце.       Ее ладонь касается его груди и жмет в область сердца, а золотые нити, стеснившие фиолетовые веки, рвутся с резким, надрывным звоном, освобождая от слепоты. Карлос Де-Виль глубоко вдыхает в агонии, и его рука оставляет руку Мэл Берты. Она смотрит на него в первый и последний раз, такая гордая своим выбором: ее сердце сухо шипит на сковороде Дьявола, а потом вдруг занимает свое место в чужой груди, неистово сияет. И Мэл Берта улыбается, представая перед тьмой в гордом одиночестве.       Карлос Де-Виль делает первый вдох, и что-то пищит в его ушах, словно сквозь медную тарелку. Он повторяет чье-то имя про себя, боясь упустить эту нить, но… чье-то имя… он повторяет… он что-то повторяет… слово? Звук? Писк холодно ворошит его беспамятство, и время убегает очень быстро, оставляя в хвате его пальцев ледяную золотую нить.       — Ваш донор, определенно, знал, что делал, — измученным голосом заключает доктор, натягивая белую маску до самых нижних ресниц. — Ее сердце не могло биться в чьей-то груди еще увереннее.       Ее сердце. Ее имя…