Пляска голубых огней

Брок лишается иллюзий относительно этого мира в семнадцать, оказавшись на улице с рюкзаком, сотней, зажатой в кулаке, и родительским напутствием проваливать на все четыре стороны. На него не сваливается тут же благодетель, не хлопает по плечу хороший дядя полицейский, не дают работу в первом же месте. Его ебут, фигурально выражаясь, в тот же вечер, натягивают по самые гланды. Но Брок упорный малый и таки добирается до Большого яблока, но и там никто не ждёт очередного выкормыша окраин. Первое время Брок живёт под мостом с какими-то бродягами, дерётся, ворует сэндвичи и чипсы на заправках, лишь бы не сдохнуть от голода, таскает кошельки у зазевавшихся прохожих, пьёт с такими же забулдыгами. И его в каком-то смысле это устраивает. Самостоятельность и вседозволенность пьянит не хуже местной браги, ударяет в голову, и, кажется, ещё совсем немного, и Нью-Йорк покорится очередному оборванцу. Но реальный мир бьёт по голове сильнее, чем можно было ожидать, и следующий полицейский бегает быстрее Рамлоу, бьёт прямо по рёбрам, не щадя угловатого подростка. А потом: камера, жёсткая койка, яркий слепящий свет, бьющий с потолка, и рыбьи глаза судьи, для которого Брок — мусор, грязь под ногами, не способный ни на что беспризорник. Снова камера, койка и приговор, крестом перечёркивающий последнее, что было в душе. — Сынок, ты ведь неплохой мальчик. Ты просто запутался, — пытается увещевать начальник колонии, протягивая какие-то документы, папки с делами тех, за кем нужно приглядывать. — Сынок, поможешь нам — мы поможем тебе. Брок только по-звериному скалится, кидаясь на него, метя пальцами в свинячьи глазки, зубами пытаясь дотянуться до горла. — Щенок, — отдуваясь, кряхтит толстяк, когда прибежавшие на крики охранники скручивают подростка, впечатывая того лицом в дрянной дешёвый ковёр. — В одиночку его. Посмотрим, как ты запоёшь. Брок учится отвечать ударом на удар, всё чаще выходя победителем, и к моменту выхода имеет имя, репутацию бешеного сукина сына и рекомендации в одну из военных частей, за которые пришлось отработать не только кулаками, но он старается об этом не думать. Не имеет значения, что больно, противно, что он научился ненавидеть, но жить как человек хочется намного сильнее. — Больно, сынок? — спрашивал начальник тюрьмы, хватая его за волосы, оттягивая голову назад, заставляя гнуться сильнее. — Везде должен быть порядок, сынок. А порядок достигается только через боль. И Брок прекрасно выучивает эту нехитрую истину и обещает сам себе, что больше никогда… В армии проще. Спать, жрать, идти, бежать, стрелять, даже трахаться — всё по приказу. На всё есть правила, инструкции. — Больно, сынок? — глумливо из-за плеча бросает очередной офицерский ублюдок, но слишком знакомо, чтобы сдержаться. Брок шарахается в сторону, слыша смех за спиной, рычит, чуть пригибаясь, и нападает первым, размазывая слишком умных идиотов, правильно понявших намертво въевшиеся в кожу запястий следы от наручников и сумевших навести справки на слишком ответственного и серьёзного новобранца. Камера, койка, слепящий свет и трибунал. — Оправдан, — контрольным в голову. Письмо матери, полное надежды, что сынок наконец-то взялся за ум, что они с отцом смогут им гордиться. Брок кривится, сжигая следующие, не читая. Он понял этот мир в семнадцать, и теперь учится прогибаться, не ломаясь, а с совестью, что же, всегда можно попытаться договориться, главное — несмотря ни на что оставаться человеком. И именно эта установка не даёт совсем оскотиниться в дальнейшем. Брок слишком легко привыкает к боли, привыкает стрелять не глядя, а потом узнавать причину, привыкает выполнять приказы молча, не рассуждая, привыкает глотать страх и становиться под пули, как того требовал устав. Привыкает кривиться и сглатывать, когда этот самый устав нарушают старшие по званию с именем господа бога на губах и во славу Америки. И именно поэтому молча кивает на предложение перейти в Гидру, ведь там обещали наказать таких, сделать мир правильнее и ровнее. Но Брок привыкает не верить громким лозунгам. Зато есть относительная свобода, кругленькая сумма в кошельке в конце месяца и возможность не заморачиваться с убеждениями начальства. Брок уже давно не воюет за идеи равенства-братства, он, собственно, никогда и не верил во всю эту чушь, но вовремя умеет сделать морду кирпичом и отдать честь, совесть или что ещё там требовал заказчик. Хоть Александр Пирс и подозрительный и дотошный урод, но слишком хорошо платит, да и Гидра увольняет только один раз, вычёркивая сразу из всех инстанций. И Рамлоу быстро выдрессировывается вовремя вскидывать сжатые кулаки в небо и делать лицо непрошибаемого идиота. — Пока контора платит, Джек, мы будем прогибаться и подставлять жопу, — криво ухмыляется Брок. — Думаешь, я идейный? Я всего этого дерьма наелся ещё в армии. Спасибо, сыт. СТРАЙК никогда не был сборищем отморозков и головорезов, как шепчутся на главной базе. СТРАЙК скорее детский сад, группа дебильных угловатых подростков, выбитых из гранита лично командиром. Скольких он сам списывает? Кому-то пуская пулю в затылок за слишком длинный язык, кого-то талантливо подставляя, лишь бы убрать прихвостней Пирса. СТРАЙК — ЕГО подразделение. Его дети, волчья стая, где только он может быть альфой, вождём, богом. И этим ребятам Брок может довериться полностью и сам. Брок знает о своих ребятах всё, вплоть до грязных мыслишек и пин-кода банковских карт. Вместе с Джеком забирает Молли из роддома, крестит его детей. Выколачивает несколько раз дерьмо из вечно пьяного отца Мэй, которого она всё равно панически боится и иногда приходит ночевать к Броку, несмотря на всю выучку и неслабые пиздюли самого Брока. Ебёт мозги Таузигу за татуировку на видном месте. — Сколько мне говорить одно и тоже, уёбище? Вас не должны запомнить случайные свидетели! А если у тебя на лбу хрен будет нарисован — всё, любой конспирации конец. И бойцы слушают его, открыв рот, ловят каждое слово, не сомневаясь — командир знает, что говорит. — Больно? — спрашивает он, нависнув над скулящим на окровавленном полу Роллинзом, из которого достают третью по счёту пулю, обколов всем, чем только можно. Но, видимо, не помогает. — Ты, урод, чего под пули сунулся? Я для кого план разрабатываю? Больно. Везде должен быть порядок. А порядок достигается только через боль, — кривится от этих слов, но зло шепчет Джеку до тех пор, пока Мей не накладывает с десяток кривоватых швов и Роллинз не вырубается окончательно. Брок тогда впервые напивается до блевотины, но продолжает вливать в себя всё новые и новые порции, стараясь вытравить страх тринадцатилетней давности, стереть видение свинячьих маслянистых глазок, потных рук на бёдрах и мерзостного, кислого вкуса на языке. Блюёт, воет и напивается по новой. Кто из бойцов находит его таким, Рамлоу не спрашивает, да и стыдиться ему совершенно нечего. Им всем есть от чего посыпать голову пеплом, вскармливая в груди демонов. Они тоже молчат. Нет мерзкого сочувствия, приторного соучастия, хлопков по плечу. Только холодное пиво на столике, чистое бельё, постель и пачка аспирина. Брок, смотрит на своих ребят, и чувствует — готов произнести слово на «Л». Нет, он не живёт на базе затворником, проводя одинокие вечера за муштрой и построением новых гениальных планов, как не проебаться на следующей операции, даже ночевать и то ездит домой. О, это странное словосочетание — мой дом. Вот у Джека, там да, дом — полная чаша, как всегда говорит мать, с завистью рассказывая о соседях. Там дети, вышколенные отличники, ходят строем только на учёбу, секции и домой, а не курят и не дерутся, как Брок. Там мужья в рубашках и галстуках, а в гостиной стоят свечи, горит камин. Брок в детстве думает, что это сказка, киношная выдумка для таких недовольных своей семьёй домохозяек, чтобы продолжали верить в Американскую мечту и вбивать всё это в головы своих детей. И пусть у Роллинза нет этой слащавой приторности, но он всегда радуется приглашению и возможности побыть немного семьёй. — Командир, а ты когда? — частенько спрашивает Джек, просиживая с Броком вечерами на веранде за бутылкой пива. — Когда что? — Порадуешь нас женой и маленькими Рамлоу. — Осатанел, Роллинз? — ржёт Брок, подавившись пивом. — Мне ебатни с вами, детки, хватает. Только недавно Мэй сопли вытирал и очередного бывшего хахаля чуть не кастрировал к херам. Да и твоих мне хватает с избытком. Как представлю, что прихожу домой после миссии, уставший, как сука, а там… — Брок в притворном ужасе округляет глаза, машет руками. — Нахуй-нахуй! Ты же знаешь, я живу и радуюсь жизни. — Сопьёшься ты с такими радостями, командир, — качает головой Роллинз. Брок смеётся, салютует бутылкой и клятвенно обещает в следующий раз обязательно прийти с той самой, идеальной во всех отношениях, возвращается домой и выпадает из обоймы, времени, жизни, разваливается на сотни составных частей, ведь у таких, как он, не бывает — долго и счастливо. Они всю жизнь ебутся с этим миром на равных, иногда оставляя в дураках, иногда оставаясь распятыми на собственных крестах, но так, чтобы было чем гордиться отцу и матери — такого нет и не будет никогда. Особенно если любить не научили, зато дали попробовать все оттенки ненависти. Если показали, как ебать этот самый мир с пользой для себя. На выходных, не занятый строевыми и подготовкой к выброске в очередную жопу мира, Брок отдыхает и кажется сам себе почти счастливым. Можно ведь не спеша пройтись по небольшим магазинчикам, а не оптом закупаться в супермаркете, лишь бы на неделю хватило — и похрен, что жрать. Сходить на бейсбол, поорать за любимую команду, если очередное ранение придавливало к дивану, полистать старые кулинарные книги, а потом часа три колдовать над мясной подливой и съесть всё это благолепие, никуда не торопясь и не отвлекаясь на заброшенный под диван телефон. С сексом тоже проблем нет, хоть Брок и предпочитает пользоваться услугами дорогих проституток, чтобы можно было утром проснуться в одиночестве без неловких пауз, взглядов с надеждой в глазах, а потом слёз, истерик и вечного женского «как ты мог». Но и то не часто, слишком механическим кажется иногда секс, скорее, «для здоровья», чем феерией удовольствия, которое описывают в дешёвых эротических романах. — А может, ты просто по мальчикам, — шутит как-то Таузиг, за что не слабо получает в челюсть от мгновенно озверевшего Брока. Так и идёт дальше — тренировки, миссии, пьянки, редкий пресный секс, тихие выходные в уютной компании самого себя, пока с Броком Рамлоу не случается Зимний Солдат.