Пляска голубых огней

Брок стискивает зубы и давит на кнопку сильнее снова и снова, снова и снова, ожидая, когда волна обжигающей, слепящей боли прокатится по коже, слизывая её вместе с мускулами, как когда-то уже было, расплавляя кости; когда, наконец, пожрёт его, не оставляя даже пепла под ногами. Он сможет хотя бы подохнуть на своих условиях, раз жить нормально никак не получалось без всего этого дерьма, окружавшего его с ранней юности. И сколько ни барахтайся, сколько ни сучи упрямо лапками, лишь глубже увязаешь. И пусть Брок чересчур упрямый сукин сын, пусть продолжает грести, подниматься, вставать, пытаться прыгнуть повыше — факт остаётся фактом: вот он, в грязи Лагоса, на коленях, обвешанный взрывчаткой по самые уши, смеётся над самим собой и блядской судьбой. Брок не слышит, как страшно кричит Барнс, не видит Кэпа, утягивающего упирающегося и рвущегося из захвата Солдата на какой-то обломок бетонного забора, он упрямо давит на кнопку, готовый уже на всё, потому что Наташа дала отмашку, что последние документы у неё, потому что ну сколько, блять, можно-то. Но боли почему-то нет, только ноют ссаженные в драке костяшки, гудит от недосыпа и сотрясения голова, все же, видимо, Кэп пару раз ответил, тяжело дышать из-за треснувших в нескольких местах ребёр и многокилограммовой сбруи, давящей на плечи. Это вам не легкие прототипы Старка, от которых Брок всегда отмахивался, мол, на хую вертел все эти цацки, стоимостью с хороший автомобиль, уж лучше они как-нибудь сами. И он даже на краткий миг чувствует облегчение, что ничего не вышло, что криворукий мастер перепутал клеммы, на один краткий миг убирает палец, зажмуривается, будто надеясь на что-то, и снова вдавливает кнопку, потому что всё это надо наконец-таки закончить. — Ты считаешь, что прав? — звуки пропадают, истончаются, глохнут, кроме этого мягкого голоса, будто кто-то выкручивает ручку громкости на минимум, чтобы не мешало: не орали люди, не стреляли, не рвались снаряды. Брок вздрагивает, кусает губы, кривит их в усмешке, смеётся зло, радуясь тишине. — Все, кто мёртв — мертвы, а ты всё никак не хочешь их похоронить, держишь подле себя, привязал крепко, — голос маленькой ведьмы Ванды звучит слишком громко, раскатами первого грома прокатываясь по улицам, шёпотом отзывается в ветре, шелестит тяжёлыми дождевыми каплями. — Не даёшь покоя. Брок усмехается, горько и отчаянно скалится, не оглядываясь, в тёмное от тяжёлых грозовых туч небо, ловит губами дождевые капли, кривится от пощипывающей разбитые губы соли. — Ты держишься за тех, кого уже нет. Слова бьют метко. Брок опускает голову, смотрит на собственные подрагивающие от напряжения ладони, ёжится, дёргает плечами под обжигающе холодными дождевыми каплями, заливающими за ворот. Тишина больше не кажется благословением, она обрушивается тяжестью надгробной плиты, сгибает спину, не даёт толком поднять головы. — Ты боишься. — Я боюсь, — хрипло повторяет он. — Боюсь потерять ещё и их. Лучше я, чем они. Но и тут облажался, — отбрасывает в сторону заклинивший взрывной механизм. Брок сглатывает горечь и впервые в жизни чувствует себя настолько опустошённым, разбитым, потерянным. Кусает губы, смаргивает дождевую воду, отчаянно старается не застонать, когда перед ним возникает тонкая, словно сотканная из дождя фигурка Ванды, когда тёплая ладошка касается лица, проводит по грубо зарубцевавшимся ожогам, даря странное спокойствие, вымывая из головы последнее. Смотрит своими невозможными глазами ёбаного Бэмби прямо в душу, прекрасно видит всю мерзость и грязь, облепившую Рамлоу, тянущую всё глубже и глубже в бездну. — Ты справился, Брок, — говорит она тепло, будто старому знакомому из их общего прошлого, улыбаясь. И ей хочется верить, хочется притянуть к себе, уткнуться лицом в живот и забыть наконец, скольким он задолжал за всю свою жизнь. — Спи, Брок, — тихо шепчет Ванда, касаясь губами его лба. — Тебе надо отдохнуть. Во сне приходят они — его дети, его щенки, подросшие, наконец-то вставшие на лапы, научившиеся не поскуливать едва слышно, а огрызаться в полный голос, рвать глотки ничуть не хуже его самого, отрастившие клыки и солидный послужной список. Бойцы, способные без шума произвести переворот в одной отдельно взятой маленькой стране и уйти, ни разу не засветившись, те, кем он мог гордиться и кого не смог сберечь, вмазавшись в «личное» с неотвратимостью броневика без тормозов. Они смотрят прямо, никогда не отводя глаза, ни до, ни сейчас, выстроившись в линию. Мэй смеётся, подмигивая, толкая чуть смущенного Таузига в плечо, кто-то машет рукой, скалится на манер Рамлоу, но все они как один вытягиваются по стойке смирно, ударяют кулаком правой руки напротив сердца, не переставая при этом тепло ему улыбаться. — Командир, — в один голос, так, как он и учил, так, как и положено, но на сердце отчего-то становится легче, человечнее. — Спасибо, командир, — одними губами шепчет Мэй. — Спи, командир. И Брок послушно закрывает глаза и падает, опускается в чернильную темноту, оглохшую, ослепшую, совершенно непроглядную, без образов из прошлого, без тревожных сновидений и окровавленных лиц тех, кого не смог уберечь, без снов, переставших его мучить после Югославии, будто тумблер в голове выключили, лишь иногда выбирающиеся из темных уголков подсознания, чтобы напомнить о долгах. Он не барахтается, не пытается всплыть, а парит, раскинув в стороны руки. — Его надо разбудить, — слишком громко, слишком близко, у самого уха. — Зачем, Бак, ради чего? — устало выдыхает Стив и, судя по прогнувшемуся матрасу, присаживается рядом, едва касаясь коленом. — Чтобы он ушёл сразу? Ты же видел, как он от меня шарахался. — Да кто ему, уроду горелому, позволит! На цепь посажу и ебать буду, пока мозги на место не встанут! — Баки! Броку хочется рассмеяться, притянуть к себе хмурого Роджерса, полного праведного негодования, лоб ко лбу. Он знает Стива, знает слишком хорошо, намного лучше Зимнего, который хоть и начал что-то вспоминать, но в основном обрывками и какими-то бессвязными образами, будто выпавшие из альбома старые, местами засвеченные неподписанные фотокарточки. Не как начальника, Капитана, мать его, Америка, не Стивена Роджерса из тех пропитанных нафталином и оружейной смазкой времён, Брок знает, каким ещё бывает этот блядский прямой, как выстрел, взгляд. Брок знает. Роджерс, скорее всего, сидит, сурово сведя брови к переносице, натянув на лицо самое любимое выражение, по мнению того же Фьюри, то самое, с которым он может вытрясти из сенаторов новую летающую хрень размером с половину Пентагона, не объясняя, зачем оно им, собственно, понадобилось; выражение с агитплакатов. Сразу вспоминает свою квартиру, залитую солнечным светом, удобный диван и жаркое дыхание Стива в плечо. — Всё продаётся, Роджерс, — ржал тогда Брок, развалившись на диване, не потрудившись даже натянуть штаны и застегнуть ширинку, заметив упрямый взгляд Стива, направленный на него. — И это твоё лицо «Ебите меня за Америку хоть всем строем» просто необходимо запатентовать, получше Виагры пойдет. Блять, да они обкончаться готовы, только на губы твои глядя, на задницу, спандексом обтянутую. Думаешь, чего Фьюри тебя вечно на совещания в форму эту блядскую упаковывает? Ну же, догадайся! Стив сыто жмурился, смеялся и качал головой. Стив снова плюет на принципы только рядом с Броком. — Чтобы у этих хуесосов старых мозг спермой заливало от одного взгляда на такого охуенного тебя, Роджерс. — Буди тогда его сам, а не то придушу долбоёба, — Агент как-то совсем по-кошачьи фыркает и уходит, хлопнув дверью, чтобы гневно звенеть на кухне чашками. — Какой же ты идиот, Брок, — горестно выдыхает Стив, вытягиваясь рядом, касается пальцами плеча, ведёт по руке, очерчивая грубые рубцы шрамов. — Можешь не притворяться, Баки тебя раскусил. Брок хмыкает, но глаза открывать не торопится, всё так же лежит, прислушиваясь к возне за тонкой стенкой, к мерному биению сердца Стива. И он почти счастлив, самую малость, потому что можно притвориться, что это действительно их дом, свой собственный. — Собрался меня исповедовать, моралист хренов? — хмыкает, поворачивается на бок, лицом к лицу с Роджерсом, заглядывает в глаза, ищет презрение, осуждение, хоть какие-то эмоции, лишь бы не холодное безразличие, которого он так боялся, отлеживаясь в больнице и прислушиваясь к шагам за дверью, с невероятной для себя точностью определяя по звуку, когда приходил Кэп. — Не стоит, однохуйственно поступил бы так же. За своих я глотку вырву, тебе ли не знать, а значит ты меня не удержишь, я Россу пока горло не перегрызу, блять, не успокоюсь, ты понимаешь? — Понимаю, — кивает Стив. — А то, что вы лоханулись, сунувшись в Лагос, тоже, надеюсь, понимаешь? — Брок, ты… — Отъебись, капитан, ещё успеешь меня выпороть во славу звёзднополосатого, — Брок садится, оглядывая свою чужую комнату. Те же стены с выцветшими местами обоями, тяжеловесный старый, как сама Америка, шкаф в углу, заваленный всяким хламом, только кровать сменилась на широкий траходром, усмехается понимающе. — Ты ведь осознаёшь, что ты и эти кретины, которых ты зовёшь друзьями, вторглись в Ваканду, разнесли дипмиссию ООН, рынок и хуй знает сколько народу отправили в больницу только ради того, чтобы поймать одного меня. Вы чем думали? Роджерс вскидывается, дёргает подбородком, смотрит упрямо, немного зло, но молчит, поджимая губы, дёргано поводит плечами, будто что-то навалилось непосильной ношей, не давая распрямить спину, смотреть с прежней высоты. — Вот и я про что. Роджерс, закурить дай, а? Будь уже человеком, а я пока милостиво объясню, где и, главное, как вы проебались. — Брок затягивается, вдыхая горький дым привычных сигарет, а не того дерьма, что курил, работая на Росса, которые всегда покупал, пока жил здесь, стойко ассоциировавшиеся с чем-то настолько домашним, что он так и не смог распечатать последнюю пачку, так и таскал её в кармане, периодически поглаживая большим пальцем, едва касаясь, как самой большой драгоценности, оставшейся в напоминание о том, что осталось там, за гранью. — Вы пиздецки облажались, ребята. Папа Фьюри не объяснил вам, идиотам, что информацию, даже полученную из дружественных источников, проверять надо? — Брок усмехается, краем глаза поглядывая на смущённо потупившегося Стива. — Этот хуеплёт Росс сдал вам меня тёпленьким ради чего? — Ты террорист, вообще-то! — Роджерс щурится, глядит исподлобья, явно переняв эту привычку у Барнса. Вот ведь птички-неразлучники. — Побойся хуя, Кэп. С каких пор ООН занимается такими мелкими сошками, как я? — Брок машет рукой с зажатой между пальцев сигаретой, случайно стряхивая на голое колено пепел, глухо ругается. — Можно сколько угодно почивать на лаврах былого величия, но для всех я сдох под вашим хуевым Трискелионом, кончился там Брок Рамлоу со всей репутацией и связями. Никто не будет помогать мертвецу. Вот и думай, что и для чего было сделано. А я пока пойду с Барнсом мириться. Натягивает домашние штаны, усмехается приятности мысли, что всё же ждали, надеялись, что вернётся, раз вещи до сих пор не вынесены в коробках на помойку. — Урод! Брок едва успевает пригнуться, когда кружка с горячим кофе врезается в то место, где ещё мгновение назад была его голова. Смеётся громко, хрипло, хватает Агента за правую руку, резко тянет на себя и тут же получает удар левой, с силой, с оттяжкой, до звёзд перед глазами.