Пляска голубых огней

Брок знает, что его жизнь много не стоит, но умение продать её подороже не раз выручало в прошлом и спасает сейчас, когда былая репутация похерена, погребена вместе со званием и былыми заслугами под руинами Трискелиона. Росс, будто глумясь, присылает цель за целью, приказ за приказом, до странного напоминая Пирса поспешностью, отсутствием хоть какого-то годного плана и грандиозностью мысли при этом. Брок кривится, отправляя шифровки Романов, чувствует себя как в дешёвом шпионском фильме и стреляет чуть левее жизненно важных органов, сплёвывает, костерит себя и снова отчитывается об успехе, теперь уже заигравшемуся в вершителя судеб Россу. — Расчётное время прибытия - двенадцать часов, командир, — на ломаном английском старательно выговаривает вроде бы Дюк и щербато ухмыляется. Брок даже не пытается запомнить имена тех, с кем ему предстоит подохнуть в ближайшем будущем, не запоминает лиц, не старается понять слабые и сильные стороны. Всё это ни к чему ни сейчас, ни когда-либо потом. — Как меня достала эта ебатория, — ругается тихо, едва слышно из-за гудения вертолетных винтов. Он знает, что в конечном итоге самолично пустит пулю в лоб каждому из своих бойцов, пристрелит, чтобы оборвать последние ниточки, за которые можно будет дёрнуть, попытаться надавить. Сразу вспоминаются его щенки, смешные, шумные, верные до безобразия и такие же тупые. Брок дергается, достаёт из кармана пачку сигарет, бездумно прикуривает, не обратив внимания на вспыхнувшее красным предупреждение, машет рукой на просьбы затушить сигарету и суёт в лицо средний палец самому бесстрашному. — Командир, я тут пирог испекла, у вас же день рождения, — смущённо опускает глаза Мэй, мнётся, переступая с ноги на ногу, краснеет, наверное, впервые. — И где он? — ухмыляется Брок. — В помойке, — гогочет Таузиг. — Она им всю казарму так провоняла, что уже второй день ночуем в палатках на плацу на потеху всей Гидре. — Уёбок, — шипит единственная девушка в СТРАЙКе, гневно сверкает глазами, едва сдерживая накатывающий гнев, зная, что командир по голове за такое точно не погладит, да и потом всегда можно будет объяснить Бобу всё доступнее, разворачивается на каблуках и быстрым шагом скрывается в общей душевой. — Ты же девочка! — орёт ей в след Таузиг, улюлюкает. — Как бы эта девочка тебе сегодня твои же яйца в рот не засунула, баклан ты эдакий. И пока не обойдёшь её по нормативам, девочка - это ты, Боб, — ржёт Роллинз, поглядывая на Брока. — Да, командир? Тот кивает. Прошлое режет, кромсает иногда вернее хорошо отточенной стали, входит глубже, до самого нутра, раздирает, калечит, и можно дёргаться сколько хватает сил, всё едино — сдохнешь. Брок сильнее стискивает зубы, сглатывает горький колючий комок, хмурится, трёт глаза, злится на память, на всплывающие перед взором лица своих детей, тех, кто следовал за ним в любой ад, только дай отмашку, злится на красную пелену, затягивающую сознание, на самого себя за то, что расслабился, позволил щенкам пробраться слишком далеко под кожу, врасти в него, оплести душу, на Роджерса - за то, что позволил всему этому произойти, за то, что он не разглядел очевидного, не спрятал, не помог пусть и бывшим товарищам, за то, что, видимо, сам постарел, размяк и позволил какому-то ушлёпку из ООН диктовать свою волю. — Ничего, выблядок, у меня все по счетам платят однажды. Чёрная маска с нацарапанным черепом закрывает лицо, прячет за собой то, что ещё осталось от Брока Рамлоу, выпуская наружу кого-то другого. Сколько бы Брок ни зубоскалил по поводу Беннера и того зелёного гиганта, что прячется где-то в самом цивилизованном мстителе из всего детского сада Фьюри, сколько бы ни кивал потом уважительно, проходя сквозь проломы в стенах, оставленных Халком, Брок всегда знал, что и в нём есть кто-то тёмный, неподвластный никому, Альтер эго, выпестованное долгими годами беспросветного дерьма, а не созданное совершенно случайно в результате воздействия сверхсекретной сыворотки и неуёмного энтузиазма одного отдельно взятого идиота. Личный монстр, дремавший где-то очень глубоко, поднял голову, рычит, рвётся с цепи, почувствовав, что наконец-то и он дождался своего часа. Брок прекрасно знает, что его ищут суперы, остатки пока не до конца загнувшейся Гидры, знает, что ЩИТ никого никогда просто так не отпускает, тем более во второй раз, и у одноглазого гоблина вопросов всё больше и больше. Знает, что Капитан дышит в спину, отставая всего на несколько шагов, знает, что Зимний подобрался слишком близко и его видели недалеко от убежища пересравшие от страха осведомители, знает, что Романов из последних сил путает его следы, уводя своих же товарищей в другую сторону буквально в последний момент, и что скоро ей это настопиздит настолько, что Роджерсу станет известна вся его подноготная, вплоть до цвета трусов долбоёбов из его новой горе-команды. Голова гудит от недосыпа. Брок затягивается, выпускает дым через ноздри. Ему постоянно снятся сны, приходят знакомыми-незнакомыми лицами и смотрят серыми внимательными, холодными глазами Зимнего Солдата времён Гидры, обиженными Барнса, застывшего на их маленькой кухоньке в Бухаресте, растерянными и чуть шальными Баки со старых довоенных фотографий, осуждают пронзительно-голубыми Кэпа, размазывают, подрывая последнюю уверенность в себе и том дерьме, в которое по самое горло влез Брок, взглядом Роджерса. Рамлоу вскакивает посреди ночи, долго пялится в темноту, стараясь осознать, где он и что, чёрт возьми, происходит, литрами пьёт кофе, разбавляя его пятизвёздочным «лекарством», рычит по-итальянски, по-русски на любого, кому не посчастливится оказаться в такие моменты где-то поблизости, хватается за ножи, зло метая их в стены. — Минимальный контакт. Стрельба на поражение. Вошли, забрали, вышли. Никакого геройства, на рожон никто не лезет, поняли, дамочки? — Брок глядит на тяжёлые грозовые тучи, затягивающие небо над Лагосом. — Сегодня по нашу, блядь, душу явятся Мстители, и молитесь, если умеете, чтобы с ними не было самых ебанутых. Хотя вряд ли нам что-то поможет. — Заебись, — хохочет Брок и стреляет, отводя ствол чуть левее, ухмыляется зло, сбивая кирпичом мчащегося на него Сокола, проходит тяжёлыми ботинками по хрупким крыльям, дробя механизмы, с оттяжкой пинает по рёбрам, отводя душу, присаживается у самой головы, стискивая ладонью открытую шею летуна. Уилсон шепчет что-то неразборчивое, косится в сторону. — Лежи, уёбок. Затрахал мешаться. Сокол булькает, скребёт пальцами асфальт и послушно закрывает глаза, сдаваясь. — Умница, птичка, — тянет издевательски, поднимается одним движением, вскидывает винтовку и, не целясь, выпускает короткую очередь по мелькнувшей за поваленным грузовиком Вдове, усмехается, заметив красноречиво выставленный средний палец. — Командир, — хрипло выдыхает кто-то из бойцов, нервно оглядываясь. И Броку хочется орать, послать к хуям всё прямо здесь и сейчас. Выдержка крошится от этого привычного, казалось бы, обращения быстрее, чем после десятого стакана бурбона. Они снова становятся рядом, за спиной, улыбаются знакомо, вытягиваются по стойке смирно, по-военному отдают честь, вскидывают автоматы на плечо единым движением, будто только и ждут приказа. — Командир! И Брок бьёт прикладом в зубы, в переносицу, проходится тяжёлыми сапогами по рёбрам. — Командир! — Командир! Со всех сторон издевательски громко, хлёстко. И он рычит, скалит зубы, отпуская самого себя. «Проникнуть на базу, мистер Рамлоу, и по возможности забрать образец. Я повторюсь, по возможности. Молодчики в костюмах из спандекса вам попробуют помешать, куда же без них. К тому же вы им слишком интересны. И ваша задача… растревожить этот муравейник как можно сильнее». — Есть проникнуть на базу, — хрипит Брок, откидывая ненужную винтовку в сторону, выщёлкивая крепление усиленных приводами перчаток. — Командир, — хриплое, едва слышное, голосом Барнса. Сознание затягивает красной плёнкой ярости. Сердце не ёкает, как раньше, не пропускает удар, когда Брок краем глаза замечает кэповскую форму, когда щит с воем рассекает воздух и врезается в стену над головой, выбивая кирпичную крошку. Брок не вздрагивает, когда Роджерс хватает его за плечо, разворачивая к себе и пытаясь что-то сказать, не закрывает глаза, не просит прощения за всё, что успел наворотить. Брок бьёт со всей силы, вкладывая в один удар всё, что накипело, наболело, всё, что сжигало долгими ночами, бьёт, снося Капитана к стене, бьёт по рёбрам, в лицо, метит по ногам. Отвлекается на юркую рыжую гадюку, хватает за руку, скручивая в захвате, наматывая волосы на кулак, хрипло смеётся, выбивая шокер из ловких рук русской шпионки. — Нет, дорогая, этого слишком мало, чтобы вырубить меня. Брок не видит разницы между своими, чужими, между Мстителями и его собственными бойцами. Брок Рамлоу подох под развалинами Трискелиона, сломался в темноте нью-йоркской квартиры, просыпаясь в одиночестве, прислушиваясь к возне на кухне, кончился на пороге морга, когда мир посерел окончательно, лишив его последнего. Всё, что осталось от командира военизированного отряда СТРАЙК — это череп, обтянутый кожей, и кости. — Командир, — хрипит Барнс, уворачиваясь от тяжёлого кулака, припадая на правую ногу, хватаясь за треснувшие рёбра, смотрит устало, обречённо, готовый подставиться в любой момент. — Я Кроссбоунс, ублюдок! Ему постоянно снятся сны, приходят знакомыми-незнакомыми лицами и смотрят серыми внимательными, холодными глазами Зимнего Солдата, обиженными Барнса, растерянными и чуть шальными Баки, осуждают пронзительно голубыми Кэпа, размазывают, подрывая всю уверенность в себе и том дерьме, в которое по самое горло влез Брок, взглядом Роджерса. Брок закрывает глаза, зажмуривается, отпихивает от себя Зимнего и швыряет гранату наугад, оглушая подобравшегося слишком близко Стива. — Попался, звёздно-полосатый уёбок! Броку наплевать, что Роджерс не уворачивается, не отвечает на удар в челюсть, наплевать на взгляд, полный решимости и злой упёртости. Брок бьёт снова, снова и снова. — Вся моя жизнь пошла по пизде из-за тебя! Давай, урод, поднимайся, дерись! — Брок выщёлкивает тонкий клинок. — Это за то, что уронил на меня дом, за то, что возник на пути! — Брок скалится, трясёт отбитой рукой и снова впечатывает кулак в стену около левой глазницы Кэпа, будто не замечая отсутствия перчатки. — Это за блядского Баки! За Барнса! За моих ребят! За моих… щенков! Скалится, пропуская удар, срывает маску, устало опускаясь на землю, когда замечает вспыхнувшую среди серых, тяжело ползущих по небу не знакомой для него страны туч яркую звезду, выпущенную кем-то из ракетницы. — Мой отец всегда говорил, Роджерс, — Брок не смотрит на Стива, не ищет глазами Барнса. Перед его взглядом всё ещё горит ярким синим огнём звезда. — Если загнали в угол — уйди достойно! И палец сам собой находит кнопку.