1959

      Никто – и в первую очередь лечащий врач Адамс Воккер – не пришел к Ив Гамельтон и не сказал, что следующий раз может быть последним; в конце концов девушка все поняла сама. Как говорится «дошла своим умом». О том, что ее тело может в любой момент отказать – не было новостью. По крайней мере, это уже не воспринималось как что-то из ряда вон выходящее. Просто так случилось и все. И не стоит задумываться почему, надо думать, что делать дальше.       Последние четыре недели проведенные в больнице (сначала в общей палате, чуть позже ее перевели в одноместную) слились в один нескончаемый, монолитный поток: долго решавшийся вопрос с ее медицинской страховкой (выходившей слишком затратной); утомительные обследования; несметное количество поездок родителей в клинику; самостоятельный поиск ответов: в том числе для собственного успокоения, что ее случай не единственный.       Со стороны (это она поняла позже) все выглядело более чем обыденно: анализы, физиотерапия, диета, по одной таблетке снотворного через день. Все эти вещи смотрятся вполне нормально, когда ты лежишь в больнице. Здесь нет ничего ужасного. Ужас начинается тогда, когда тебе не могут поставить диагноз. А, следовательно – назначить лечение. Так происходит везде, так происходит со всеми. И, определяя Ив в терапию, Кэролайн и Ральф Гамильтоны рассчитывали, что в отношении их дочери сложится хоть какая-то определенность. Но прошла неделя, за ней вторая и третья – ничего. Врачи не могли сказать, почему Ив Гамельтон не чувствует боли. Почему в восемь лет, хватаясь за раскаленную сковородку, она не смогла вовремя среагировать и сжарила левую ладонь до костей. Почему, двумя годами позже, она залила свои ноги кипятком и спокойно пошла гулять. Почему в пятнадцатилетнем возрасте она две недели ходила со сломанной ногой, пока мениск правого колена окончательно не сместился в сторону, обеспечив ей инвалидность. Кэролайн и Ральф хотели это знать. Ив тоже хотела это знать. Но, помимо этого было еще кое-что, с чем нужно было разобраться до сентября. Вопрос с домашним образованием, которое им (по известным причинам) обеспечил штат, с недавнего времени снова возник, и на этот раз Ив сама решила, что хочет пойти в школу с другими детьми. Это произошло как раз после ее последнего падения с лестницы, когда Ральф просто физически не успел ее поймать. Именно этот случай Кэролайн и использовала, навещая Ив в больнице, чтобы донести до дочери, как опасно будет выходить за пределы дома. Подобные разговоры происходили и раньше – но все они, в отличие от последнего месяца, проходили в напряженной атмосфере их большой гостиной с мягким цветным паласом и плюшевыми диванами того же цвета. И все они заканчивались по одному и тому же сценарию – Ив затыкалась. Ее голос, не настолько твердый, как ей казалось, как и ее доводы - далеко не такие убедительные, в отличие от доводов Кэролайн, терялись среди плюшевых подушек. Иногда, Ив чувствовала, что ей не хватает воздуха и поэтому старалась молчать. В миллионный раз, изучая малиновые узоры на бежевом ковре, девушка внимательно слушала, что до нее пыталась донести мать. Отец, если и участвовал в таких разговорах, то формально. Его тень время от времени пересекала освещенный коридор, иногда, за тенью можно было увидеть и его самого. Но это было скорее исключение, чем правило. Теперь же, когда вокруг девочки не было привычных предметов, Ив впервые за свою жизнь осознала, сколько всего ей предстоит узнать. Сколько всего она не понимает. Мысль о том, что она не хочет возвращаться домой, с каждым днем все сильнее и сильнее завладевала ее сознанием. Это было одновременно и страшно, и упоительно. Сомнения все еще терзали, но, по мере того как июнь уступил место июлю, а нормы дневной температуры и уровня влажности превысили все норы, и они сошли на нет. Над Дэрри распласталось самое жаркое лето, начиная с 1948 года, и внутри больницы все кипело и плавилось. Вентиляция гоняла между этажами сухой воздух, циркулирующий под раскаленной железной крышей здания. Это был момент паузы, некоего промежутка не только для самого города, но и для Ив, чтобы хорошо пораскинуть мозгами, взвесить все за и против. И она это сделала. Кэролайн сопротивлялась несколько дней. Она не хотела ничего слышать – ни о школе, ни о соблюдении режима, и уж тем более о том, что Ив будет заниматься спортом. «Спорт – самое травмоопасное занятие, и ты, после этого, доказываешь, что будешь в безопасности? Самостоятельность – это ответственность в первую очередь и способность отвечать за свои поступки. Какой режим ты собралась соблюдать, если ты не чувствуешь ни порезов, ни зубной боли, ни переломов? Как мне тебя отпускать, зная, что ты не в состоянии определить сломана у тебя нога или нет?» Лицо матери горело. Когда Кэролайн волновалась, ее щеки наливались вместе с лимфатическими узлами на шее. Когда-то изящной, с возрастом – высохшей и обрюзгшей. О том, что Ив была долгожданным ребенком, знали все в их семье. Кэролайн долго не могла забеременеть. В силу физического дефекта или же дело было в Ральфе… они пытались девять лет. А когда Ив исполнилось три месяца, они поняли, что ребенок не здоров. Конечно, в первую очередь, это касалось физического состояния девочки, и, хотя врачи уверяли, что у них в запасе еще полно времени - родители уже тогда начали поиск врача, который смог бы «исправить, то, что сломалось». «Исправить то, что сломалось» - одно из любимых и часто употребляемых выражений ее матери. В конце концов, Ив пришла к выводу, что мама пытается так оправдаться, что все произошедшее (в том числе и болезнь дочери) не ее вина. Наверное, ей было так легче. Наверное.       Решающий разговор состоялся в последнюю пятницу месяца. Начиная с понедельника, в течение всей недели, Ив постепенно, по чуть-чуть настраивала мать на то, что как прежде – уже не будет. День за днем, репетируя перед зеркалом, изучая свое лицо и жесты, девушка представляла все то, что ей могут противопоставить. Конечно, в первую очередь – это мнение врачей. Нет, ее точка зрения по этому поводу вряд ли кого заинтересует. Да, риск слишком высок, как и стоимость страховки – она это понимает. Нет, отказываться от режима она не собирается. Да, она хочет общаться со сверстниками. Да, она согласна на все дополнительные занятия, которые родители посчитают необходимыми. Да, она обещает быть осторожной. Как и все предыдущие года. И еще она не хочет, чтобы ее мама плакала. А то, что Кэролайн будет плакать, Ив не сомневалась. Это была третья (завершающая) стадия манипуляций. Первая заключалась в уговаривании, вторая представляла собой список угроз и запретов, ожидающие дочь. Первые две стадии Ив прошла, теперь же оставалось пережить истерику, которая вряд ли затянется надолго. Нужно отдать должное Кэролайн, она была одной из тех женщин, которые знают, когда надо остановиться.       Палата, в которую перевели Ив, располагалась на пятом этаже в самом конце коридора, напротив технического выхода с лестницей и обшарпанным грузовым лифтом. В те ночи, когда снотворное ей не полагалась, Ив слышала движение в шахте. Сначала она думала, что ночью перевозят грузы, но выйдя однажды на лестничную клетку, девушка ничего не увидела. Подземного паркинга в этой больнице (в отличие, от большинства других) не было, а, следовательно, гул мог исходить только из подвала, где располагалась котельная. Об этом ей рассказал отец, когда она поделилась с ним своими наблюдениями. Ральф предложил плотнее закрывать дверь, чтобы сквозняк не проникал в ее палату. Он был уверен, что всему виной неправильно работающие заслонки в вентиляции, которая соединялась с шахтой. Возможно, так оно и было. Но ночью, лежа в кровати, в абсолютно белой комнате («в светлой темноте» как сказала бы Рэй), Ив не была уверена в надежности двери, за которой мерцал электрический свет. Пряча лицо в подушку, и вдыхая (когда через ноздри, когда через рот) запах отбеливателя Drur, Ив мечтала о ключе. О большом ключе, который закрывал и открывал все двери, какие только возможно. И, в первую очередь, дверь ее палаты.       Сквозь сон, переворачиваясь с одного бока на другой, девушка слышала, когда гул усиливается, а когда стихает. Иногда, в редкие моменты, ее подсознание различало среди этого шума присутствие слов. Тихого, ровного шепота, монотонного и безэмоционального. Он вливался в ее комнату через дверь (от которой не было ключа), вибрировал и выдавливал из палаты воздух. Он растекался по палате, как масло растекается по поджаренному хлебу. С жирным, пыльным оттенком чего-то забытого, недосказанного и уставшего. После таких видений, Ив просыпалась опустошенной в совершенно душной комнате, и первое, что она делала – открывала окно. За последние пару недель открывать окно стало неким ритуалом, наравне с привычным режимом, под который подстраивалась вся ее жизнь. А режим был необходим. Именно со слов о режиме Кэролайн в тот вечер и начала свою речь. Она говорила и говорила – и слова лились из ее рта нескончаемым потоком. Пухлые, намазанные темной помадой губы, двигались в такт сердцебиению. Они вытягивались, показывали зубы, сжимались, образуя букву «о». Ив сосредоточилась на них не только по тому, что это было единственное динамичное движение ( Ральф застыл на фоне окна, с отстраненным, пустующим видом), но в основном – чтобы не смотреть в глаза. Если бы она посмотрела в глаза матери, то вряд ли смогла закончить начатое. Когда доводы Кэролайн, выдаваемые бесперебойной очередью, уже начали повторяться, Ив позволила себе открыть рот. В подсознании все еще теплилась мысль, что ее не воспримут серьезно, что все это – никому не нужно, но поворачивать назад было поздно, и Ив заговорила. И говорила десять минут. Сам разговор занял не более получаса, хотя девочке показалось, что прошло часа два. Под конец – Кэролайн заплакала. -Делай, что хочешь. Ты уже выросла, и я не могу тебе все запретить. Но учти, если что-то пойдет не так, то ты возвращаешься обратно на домашнее обучение. -Да, мам. Я тебя поняла, но не думаю, что случится что-то страшное. Горько улыбнувшись, Кэролайн отвернулась от дочери и, встав со стула, вышла из палаты. -Не думал, что у тебя получится. Но… надеюсь, ты не думаешь, что она смерилась? - Конечно, нет, пап. Конечно, не смирилась. Но, думаю, что она привыкнет. Оттолкнувшись корпусом от стены, Ральф подошел к изголовью кровати дочери и сел на только что освободившийся единственный стул. - Дело не в том привыкнет ли она, дорогая. Тут дело в том, сможешь ли ты привыкнуть к этим переменам. Сейчас дело не в ней, а в тебе. – Отец внимательно посмотрел на нее, и под этим взглядом внимательных глаз, Ив заерзала, - Ладно, уже поздно, а ты еще не ужинала. Мы поедем. Считаю, что разговор на сегодня можно считать законченным. - Хорошо, пап, спокойной ночи. Обнимая дочь, Ральф улыбнулся: - Ты особо не радуйся, у тебя впереди сдача экзаменов в школе. Завтра мы с матерью все узнаем. У тебя есть еще пару дней до выписки, так что отдыхай. Потрепав дочь за волосы, мужчина вышел. От Ив не скрылось то потерянное выражение, с которым он поднимался со стула. Да, теперь их жизнь изменится, и, возможно, намного кардинальнее, чем она могла себе представить. Поужинав сэндвичем с семгой и перепелиными яйцами, девушка заснула.

***

«здесь… шло… пошли… жжжж…. сиреневых полей… дурмаш….»       Сквозь темную, удушливую пелену Ив чувствовала, что просыпается. Прогрызается к реальности сквозь километры давления. В первое мгновенье (самое важное после сна) девушка поняла, что вот-вот упадет с кровати. Ее ноги, ледяные и потные уже касались пола, а прилипшая к спине рубашка задралась и перекрутилась. Резким движением, перекатившись на другую половину кровати, Ив почувствовала тяжесть в районе спины. Когда другие люди ощущали неудобство, боль, судороги, она чувствовала тяжесть. Легкое давление и ничего больше. В другой бы раз, она бы не обратила на него внимание, но это был первый раз, когда она чуть было не упала с кровати. И, она слышала шум, в очередной раз. Помотав головой из стороны в сторону, девушка решила встать. Ее дверь, плотно закрытая с вечера, теперь была на распашку. Конечно, ее могла открыть либо медсестра, либо врач. Уборщица, санитар или кто-то из персонала. Логичный вывод, который напрашивается сам собой. Вполне рациональный и практичный. Конечно, так, скорее всего и было. Приблизившись к дверному проему, Ив выглянула в коридор. Длинный, с множеством дверей, он мерцал в электрическом свете. Днем он казался шире, а, может, и нет. Хмыкнув, девушка переступила через порог. Ее переполняло раздражение. Она испытывала дискомфорт. Она не понимала чего ждать, и от этого злилась. Не испытав ни разу в жизни болевых ощущений, ее мозг не вырабатывал адреналин, и поэтому ее пульс оставался в норме. Ее не мучили мысли о монстрах, ее не интересовало, в принципе, ничего подобного. Единственное, что она могла испытать из всего скудного спектра чувств - это недовольство. И, еще интерес. «шапшу… шешшшш… дурмаш… полей… внизу….» Слова стали более различимы. Да, вой ветра в шахте их сглатывал, но не полностью. Подойдя к серой двери с красной надписью, девушка приложила к ней ухо. Шум исходил от туда. И он… был… слишком живой, чтобы казаться просто гулом из котельной. Обернувшись на дверной проем палаты, Ив замешкалась. Она могла вернуться и лечь спать, скорее всего, уснуть бы получилось. Она могла бы… но не стала. Глаза уставились на красную надпись «Технический выход. Посторонним вход воспрещен». Наверное, у руководства было достаточно причин, выделить фразу красным. Нахмурившись, девушка открыла серую дверь и вышла на широкую лестничную клетку.       Больница Дерри, как и все клиники периферийных городов, старалась соответствовать принятым нормам, что выходило далеко не всегда. В чем-то лучше, в чем-то хуже… Широкий выезд, сносные продукты, своевременные поставки лекарств, договор с двумя действующими прачечными в городе. И в противовес этому: жуткая антисанитария на заднем дворе кухни, само здание, требующее капитального ремонта, сотрудники, ворующие лекарственные препараты и перебои с электричеством. Стоя босиком на лестничной клетке технического выхода, Ив одичало оглядывалась по сторонам. Треснувшая и отвалившаяся штукатурка, стертые перила, мигание электрической лампочки под самым потолком. Тень девочки вытянутой кляксой то, сползала вниз по ступеням, то снова возвращалась. Сделав шаг к лифту, девушка остановилась. Она прислушивалась. Шум никуда не делся, здесь, подхваченный эхом пролетов он усилился, стал «духовым». Черная, узкая щель между железными стертыми дверьми лифта слегка вибрировала. Присев на корточки, Ив аккуратно прислонилась ухом к щели. Мысль о том, что двери лифта разойдутся в стороны и она упадет в шахту, ей не пришла. Звуки поглощали. Они завораживали, и отслаивались между собой. Тихо вдыхая носом воздух, девушка закрыла глаза. И, как только она это сделала – ее позвали. «Иввиии…Иввиии» Дернувшись в сторону, девушка потеряла равновесие и упала спиной на сбитую, треугольную плитку. «Ивви… мы заперты Иввввииииии». Теперь не только щель между дверьми, но и сами двери лифта завибрировали. Осторожно, на мысочках, переступая по осколкам когда-то красивых узоров, Ив подошла сбоку, и коснулась рукой одной из дверей. Вибрация прекратилась, и практически сразу она снова услышала свое имя: «Иввиии… достань нас…» - Вы застряли? Мысль бежала впереди нее. Необходимо позвать взрослых, необходимо помочь выбраться. Необходимо… «Мы внизууу Ивввииии» - Как вам помочь??? Собственный крик показался чужим. Она и не заметила, как снова подошла вплотную к стертым, железным дверям. Внизу был лифт, а в лифте сидели люди. И, скорее всего, сидели долго и без света. «Тебе нужен ключ Иввиии… Ключ от всех дверей» Хор голосов замер вместе с постороннем шумом. Резко отстранившись, девушка часто заморгала. «Это какая-то шутка?» Не сводя взгляда от недавно дрожащих дверей лифта, девушка медленно, пятясь, вышла в коридор и наглухо закрыла за собой дверь технического выхода. Также наглухо она закрыла дверь своей палаты. Внутри грудной клетки клокотал костер из удивления, злости, интереса и сильного раздражения. А еще Ив чувствовала себя униженной. Скорее всего, дети этажом ниже решили над ней посмеяться. Иначе, она не знала, как это объяснить. Забравшись в постель, девушка накрылась одеялом с головой и так и пролежала до самого утра. Сквозь пелену сна она снова слышала, что ее зовут. Но, скорее всего, ей это снилось.