1959

«Боженька, спасибо тебе, что все обошлось. Спасибо за новый день. Спасибо, что помогаешь мне определиться в новой жизни. Спасибо, за то, что бережешь матушку Абогейл. Спасибо, что не позволил нам разлучиться».       Медленно, поднявшись с колен, человек поклонился. Его темный силуэт ярко выделялся на фоне созревшего хлопка. Черное на белом; капля дегтя на белоснежной вате. В ярком лунном свете было видно, как человек, согнулся, потом выпрямился, потом снова согнулся и снова выпрямился. Затем, человек развернулся. Благодарность была высказана – пора возвращаться домой. Очень аккуратно, боясь помять низкий кустарник, человек начал движение. Издалека сложно было сказать кто это: мужчина или женщина. Огромная, мешковатая туника не выдавала угловатость движений, а лунного света было недостаточно, чтобы рассмотреть лицо. Единственное, в чем можно было быть уверенным: молившийся человек был негром. Когда ты белый, отблески света хоть слабо, но выделяют черты лица. Но у негров все иначе, не так ли? Иногда кажется, что «их кожа поглощает свет», а темнота ночи размывает и без того нечеткие границы. Иногда кажется, что они другая, совершенно «чуждая разновидность человеческой расы». Иногда кажется, что они «слишком нечистоплотны, чтобы присутствовать среди белых людей». И совершено абсурдно, что «они способны выращивать хлопок». Чуждая раса с темной кожей, поглощающей свет. Нечистоплотная разновидность, которая выращивает белый хлопок. Именно к такому выводу много лет назад пришел Главный совет фермеров Дерри, во главе с Геральдом Бауэрсом – сумасшедшим еретиком, гребаным патриотом своей страны, не придумавший ничего лучше, как обложить землю черных людей дополнительными налогами. Налоги на свет, на воду, на землю, это касалось и земель католической церкви, которой принадлежало пара акров кукурузных полей. Практически всем черным из резервации принадлежали акры с кукурузой, и все они облагались большими налогами. Чтобы выжить приходилось сеять семена иногда дважды, а, порой, и трижды в год. А после посева следить за птицами и рыть колодцы, чтобы не остаться без воды. Все изменилось в конце сороковых, когда на пост шерифа пришел человек по имени Джо Джонс. Впервые увидев его на границе своего владения, матушка Абогейл решила, что он явился отобрать положенную ей по закону землю. Джонс был белым мужчиной, высокого роста с круглым лицом и глубоко посаженными глазами. Войдя в их дом, он первым делом поинтересовался о количестве скота, которого они лишились во время эпидемии гриппа в 1942 –м. Рэй присутствовала при разговоре. Девочка стояла возле лестницы, крепко обхватив тоненькими пальцами перила из вяза. Для шестилетнего ребенка, никогда не подходившего к белым людям (тем более к мужчинам) само пребывание этого человека в их доме было равноценно смещению земной оси. Конечно, Рей на тот момент ничего не знала ни о магнитных полях, ни о полюсах планеты, но, если бы знала, то нашла бы это сравнение самым удачным. Мужчина занимал практически все пространство гостиной, даже, когда он сел на диван, ножки которого опасно затрещали, ничего не изменилось. Голова шерифа была круглой и блестящей, как светильник в спальне матушки Абогейл. И Рэй смотрела и смотрела на эту большую белую голову, на это лицо с глубоко посаженными темными глазами и не могла оторваться. Уже после ухода большого белого человека девочка задала вопрос старой негритянке, почему у него такая большая голова. Матушка Абогейл улыбнулась ей, поцеловала в лоб своими сухими губами и сказала, что теперь их жизнь изменится. И оказалась права. Кукуруза уступила место хлопку.       Их семья была первой, кто решился выращивать и продавать «белую вату» текстильному цеху фабрики Дэрри. Это было смело и это было хорошо. За последующие десять лет – вплоть до трагедии, Рей видела шерифа всего несколько раз. Следующий раз они встретились на городской ярмарке, где было много и черных и белых. Рей узнала его по росту и, конечно, по круглой, непокрытой голове. Джонс пробирался сквозь толпу к сцене с акробатами и людьми глотающими огонь. Его темного цвета рубашка местами промокла от пота и прилипла к телу. Кинув на нее внимательный взгляд мужчина прошел мимо ничего не сказав. Потом она встретила его на собрании в католической церкви резервации (для цветных). Он выступил с речью об открытии в больнице Дерри хирургического отделения и о повышении уровня краж на территории фермерских земель. Раз в пару месяцев шериф так или иначе заглядывал с новостями, как хорошими, так и плохими. В большинстве своем, к сожалению, плохими. Но и плохие новости как-то рассасывались, решались, предупреждались, пока в начале июня этого года не пропал первый из двенадцати детей. После этого все пошло наперекосяк.       В начале лета поступали просто известия о пропажах. Обезумевшие родители вместе с добровольцами день и ночь обследовали близлежащие леса и поля до тех пор, пока не пропадал следующий ребенок. А за ним – следующий. Они как будто исчезали, проваливались сквозь землю: ни следов, ни свидетелей – ничего, за что можно было бы зацепиться. После седьмого исчезновения было принято решение закрыть школу. Теперь дети должны были быть под постоянным вниманием взрослых, находясь дома. Но и это не помогло. Пятилетний Гай Помпел исчез прямо из ванны, когда родители находились в соседней комнате. Его как будто засосало в водосток вместе с мыльной водой и игрушками. И, конечно, полиция ничего не обнаружила. Шериф Джонс рвал и метал, выходя из очередного дома из которого исчез ребенок. Версия о цыганах была такой же нелепой, как и версия, что дети сбежали из дома по собственной воле. Похищение с целью шантажа, или языческих жертвоприношений… все это было безосновательным. Все это было недоказуемо. Так продолжалось до середины июля, пока после очередного исчезновения не была найдена обглоданная детская нога. Рей видела всю ситуацию изнутри, она сама лично присутствовала на собрании в церкви, где все громче и громче раздавались возгласы о божьей каре и о звере, пожирающим детей. После этого матушка Абогейл сказала, что Рей, если и пойдет на следующий год в школу, то не в резервации – а в самом Дерри. На следующее утро старая негритянка села в автобус, отходящий в сторону города, и отсутствовала весь день. А когда вернулась – глаза ее блестели. «Слава хлопку, слава хлопку, слава хлопку». Рей приняли. Весь вечер матушка Абогейл суетилась. Ее лицо было умиротворенным, а с губ не слетала улыбка. Они зажарили поросенка на вертеле и отварили несколько початков кукурузы. В этот вечер старая негритянка не спрашивала Рей о ее снах и видениях. Матушка Абогейл ела руками, и вытирала пальцы и рот хлопковым полотенцем. Как и сама Рэй, голова которой перестала болеть. Ненадолго, но перестала. Мигрени Рей не лечились обычными средствами. Ни отвары, ни крепкий сон, ни разноцветные таблетки (которые прописал доктор А. Воккер) не помогали. Спонтанные и очень сильные - они вспыхивали в голове девушки горящими очагами, плавя мозг. Ритмичная пульсация в висках, переходящая в затылок и кирпичом оседавшая у шейных позвонков. От нескольких секунд до пары суток – по мере взросления временной диапазон только увеличивался. А вместе с болью к Рей приходила чернота, из которой, время от времени, выглядывали лица. Не четкие, едва сформировавшиеся, но девочка чувствовала их присутствие в своей голове. В своей жизни. Время от времени они оставляли ее одну с отпечатками своего пребывания, и тогда боль прекращалась… чтобы возобновиться с новой силой. В школе резервации знали об этой «особенности». Преподаватели знали, что Рей Симмен подвержена приступам эпилепсии. Знали это и остальные ученики. Они ни раз были свидетелями ее необычных и жутких припадков, когда глаза закатывались, и девушка начинала кататься по земле с пеной во рту. К ней подбегали, ставили на ноги, отряхивали и ждали, когда Рей снова станет адекватно реагировать на происходящее. Подобное происходило не часто, но и этих случаев хватало, чтобы за внучкой матушки Абогейл осуществлялся особый присмотр. За ней всегда присматривали не так, как за другими. Возможно, по этому она и не пропала. Мысль о том, что она может быть следующей, конечно, возникала в ее голове. Возвращаясь в школьном автобусе домой (еще до введения комендантского часа), Рей поглядывала по сторонам, как поглядывали другие дети. Ходить в одиночку было запрещено. И, как и все остальные, она оглядывалась вокруг себя, особенно в тот момент, когда выходила на своей остановке. А выходила она в полном одиночестве. Дом матушки Абогейл располагался с самого края селения – на небольшой возвышенности, посреди белоснежного хлопка. Рэй помнила то время, когда они, как и остальные, выращивали кукурузу. И, как и остальные, только ею и питались. Высокие плотные ряды летнего посева полностью скрывали очертания дома. Только пройдя половину дороги можно было заметить возвышающуюся крышу, и то, если сильно постараться. Рей помнила, как кукуруза подступала к их крыльцу со всех сторон, все ближе и ближе с каждым годом. Круг все сужался, и в десять лет девочке было не обязательно спускаться вниз, нарвать початки она могла из окна гостиной. Но это время прошло, и слава Богу. Теперь их дом был виден издалека. Двухэтажный, зеленого цвета с коричневой, покатой крышей плавно переходившей в амбар. Двадцать минут ходьбы от школы и пять минут от остановки. Пять минут, когда она абсолютно одна, и за ней никто не приглядывает. Так же, как и ночью, когда она выходит пообщаться со своим Богом, исповедаться перед ним и поблагодарить. И сегодняшняя ночь не стала исключением. Дождавшись, когда матушка Абогейл уснет, Рей вышла в поле. Девушка еще до конца не поняла, как ей реагировать на то, что теперь она должна учиться в Дерри. Там учились белые, а она цветная. Ей не место там. Ее место здесь. И, скорее всего, ей укажут на ее место, как только она переступит порог школы. Но если она будет… Страшная вспышка боли пронзила виски, заставляя девушку согнуться пополам. Потом еще раз. И еще раз. Со стороны могло показаться, что человек в темной тунике молится, и хватается он за колени не из-за подкатившей к горлу мокроты, а потому что устал. «О, Господи, началось… пожалуйста, пожалуйста..» Рей чувствовала, как слюна, перемешанная с горечью, вяжет небо и основание языка. Сглотнув подступающий комок, девушка заставила себя выпрямиться. В лунном свете белоснежное поле хлопка приобрело зловещий, темноватый оттенок. Ни ветра, ни звуков – ничего. Рей почувствовала, что находится в неком вакууме, из которого пора выбираться, пока вторая вспышка боли не лишила ее сознания. Очень аккуратно, стараясь попадать в собственные следы, девочка начала движение в сторону дома. В лунном, холодном свете он казался игрушечным и нереальным, как и все, что ее сейчас окружало. Шаг за шагом, шаг за шагом, пока она не дойдет до крыльца и не окажется в безопасности. Шаг за шагом, шаг за шагом… - Привет, Рей! Судорожно дернувшись, девушка обернулась. На том месте, где она молилась, стоял человек. Высокий, в светлом одеянии, с рыжими, как огонь волосами. Скорее всего белый… Легкий ветерок донес до нее чуть слышный звон колокольчиков. Это… клоун? Внимательно приглядевшись, Рей поняла, что не ошиблась. Лицо человека было в ярком гриме, а на ногах торчали красные помпоны. -Вижу, тебе не хорошо? Участливо наклонив голову, клоун развел руки в стороны. - Ннет, спасибо. Мне уже лучше, мистер. - Лучше.. это да. Но, ведь, не на столько, как раньше, правда? Хоть девочка стояла против света, но она смогла разглядеть, что клоун улыбается. Рей нахмурилась: - Что вы делаете на нашей земле, мистер? - Я немного заблудился. Отстал от цирка и потерялся. Я – Пеннивайз, Танцующий клоун, возможно, ты слышала обо мне? Улыбнувшись еще шире, мужчина сделал пару шагов в ее сторону и резко крутанулся вокруг своей оси, показывая наряд. До слуха Рей долетел заводной звон колокольчиков, и девушка рассмеялась: она была на цирковом представлении в далеком детстве. Но помнила, что ей очень понравилось. - Мне нравится ваш наряд, мистер, он очень красивый! - И мне он нравится! Видишь, нам обоим нравится мой наряд! Клоун засмеялся, активно захлопав в ладоши. - А что еще тебе нравится в цирке, малышка Рей? Ты любишь животных? - Я очень люблю животных! - Ох, я их тоже обожаю! А ты бы хотела все это увидеть, хотела бы снова попасть в цирк? Я мог бы тебя провести за кулисы, где держат тигров и слонов и обезьян. Хотела бы? Конечно, она хотела. Она хотела съесть сладкую вату, покататься на карусели, и, само собой, увидеть тигров. Отведя взгляд в сторону, девочка заколебалась: вряд ли матушка Абогейл отпустит ее в Дерри на выступление. Хотя, если все сделать по дому, может и отпустит.       Рассуждая сама с собой, девочка не заметила, как Клоун сначала сделал один шаг в ее сторону, а потом второй и третий. Повернувшись снова лицом к веселому человеку, Рей непроизвольно подалась назад: тень клоуна теперь доходила до нее. Опасливо подняв глаза, девочка увидела, что клоун очень внимательно ее рассматривает. И его глаза… они светятся? Ощущение опасности и дискомфорта вернулось, как будто никуда и не уходило. Помотав головой, Рей отступила еще на один шаг. - Я очень хочу в цирк, мистер, но не уверена, что у меня получится.. - Почему? Что может помешать? Если ты мне поможешь выйти на дорогу, то я проведу за кулисы не только тебя, но и всех твоих друзей. У тебя же есть друзья, Рей? У такой замечательной девочки обязательно должны быть друзья. Что-то было не так. Что-то не клеилось. Какой цирк? Если бы приезжал цирк, то дети цветных первыми узнали о таком событии. Но Рей, ни от кого не слышала ни о каком цирке, и нигде не видела листовки. Подняв глаза на высокого мужчину в костюме клоуна, девочка заметила, как опустился, сглатывая слюну, его кадык. Развернувшись на пятках, она рванула к крыльцу. Позади себя она слышала лязганье (зубов?) и тяжелое, хриплое дыхание. Задрав тунику практически до подбородка Рей бежала со всех ног. Она бежала так, как не бежала никогда. Внутри грудной клетки вибрировал сгусток льда, от которого содрогались все органы – если Рей и боялась когда-то раньше, то те чувства не шли ни в какое сравнение с тем, что она переживала сейчас. Впереди себя она видела расплывчатое пятно собственной тени и дом, который приближался медленно, очень медленно. Но вот уже крыльцо. Не сбавляя скорости, перепрыгивая через три ступеньки, девочка влетела в холл и со всего размаху захлопнула за собой дверь. Она чувствовала, что еще немного и не успела бы. Она чувствовала, что этот человек тянулся к ней своими пальцами. Длинными и жесткими, из которых невозможно будет вырваться. «И он поймал бы тебя. Поймал». Забравшись с ногами на диван, девочка долго прислушивалась к звукам доносившимся с улицы. Но, как бы она не напрягала слух, звон колокольчиков она не слышала. Она вообще ничего не слышала кроме собственного сердцебиения. Клоун ушел.