Мамонтёнок

Не написанный сценарий, не разыгранный показ, Не начавшийся спектакль — безымянная река. Неудачное сравнение, словно маленькая ложь. Непослушное видение, без которого живешь. Этот снег пока не тает, и к подножию не течет. Эта птица не взлетает, и не падает еще. Это словно бы по правде, только словно бы не в счет.

      — … Узумаки-химе… — удивлённо шепчу я окровавленными губами смотря в глаза жены Первого Хокаге в которых ненависть, ревность, презрение и зависть смешиваются в безумный водоворот. Жизнь покидает меня и химе наслаждается каждым мигом моих мучений. Чтобы понять причину подобного поведения Мито мне хватает нескольких мгновений и я ничего не могу поделать с тем, что на губах появляется улыбка. — Вы любите его…       Рыжая голова скатывается с плеч, а затем несколько запоздало доходит до слуха звук рассекаемого клинком воздуха. Черное пламя. Алые глаза с горящим в них Мангакё, кровавые слёзы на жестком лице…       Просыпаюсь удерживая рвущийся на волю отчаянный крик. Память двух прошлых жизней окончательно укладывается в моей голове, а последнее воспоминание, о том, как важный для меня человек пытается меня спасти, еще долгое время стоит перед глазами.       — Это какой-то заговор… — шепчу я, спустя пару минут после пробуждения и разглядывая свою фигуру в зеркало… в меня по прежнему может поместиться с пяток худышек и место останется, для десерта. Ну, надо же чем-то кости закусывать?..       Жизнь — тролль…        Спину обжигает развёртывающаяся многоуровневая печать, жадно вытягивающая окружающую чакру для своей работы. Проснувшиеся инстинкты заставляют бежать, как можно дальше от людей и я бегу не разбирая дороги пока в один момент не теряю сознание, чтобы очнуться в больнице и узнать о «террористическом акте» из-за которого весь наш район чуть в чистый мир не отправился.       Печать маленькими дозами поглощает не только мою, но и чакру из бедного на природную энергию пространства, больше не пытаясь выжать окружающих меня людей, как пакетики с соком. Отстранённо анализирую воспоминания не особо удивляясь таким весёлым словам, как «магия», «маглы», «Хогвартс» и дате 1989 от рождества Христова и брату волшебнику учащемуся на Хаффлпаффе.        С днём рожденья, Элизабет Трумен. С днём рожденья тебя.       — … Ака-тян, завтракать! — орёт с кухни любитель пышных форм и один из моих официальных производителей, благодаря кому появилось такое полное чудо как я, а в простонародье отец. И меня зовут Акане, иероглифы данного имени нагло обозначают ярко-красный цвет — мой папусик оригинал, да. А второй производитель… пленная куноичи из одного из кланов шиноби грызущихся друг с другом за территории и ресурсы и прыгающие на лапках перед состоятельными заказчиками мне не известна и вовсе не потому, что её прикопали где-то по-тихому, нет.       Папусик до сих пор забыть не может то, что она сразу после родов, когда он немного ослабил бдительность сумела взломать установленные им печати и сбежать. Он мечтает встретить свою «птицу удачи» снова, для того, чтобы обзавестись наконец-таки… сыном, потому что из-за моих способностей к интуитивному пониманию фуин, которой ранее никто из предков семьи особо не отличался и прочих дарованных генами матушки плюшек, дед имеет реальный шанс добиться поста одного из старейшин, а наше семейство перекочевать из одной из многочисленных побочных ветви нашего клана в главную. В общем, отцу важно, чтобы клан «птички» был тот же и брат вышел лучше чем я, а остальное его волнует по остаточному принципу. Циничненько, но мир шиноби настолько суров, что даже саму гордость берёт за то, что матушку он так и не нашел, как и кого-то из её родни женского пола… и жаба душит. Мы бы уже были в главной, если бы не усилившиеся проблемы с развитием контроля чакры (слишком большой объём и перекос в сторону телесной составляющей) и абсолютная её нейтральность, делающая почти невозможным стихийные преобразования. Из-за этих недостатков мне уже тридцать семь лет (для Узумаки, даже полукровки из побочной ветви это не возраст, но всё равно грустно), а я так и бегаю по миссиям служа в основном этакой передвижным генератором щитовых барьеров. Например, даже Хашираму только издалека мельком видела, хотя делегация от строящейся скрытой деревни тут была пару недель.       — Ты грустишь, — вырывает из размышлений голос непривычно серьёзного ото-сана.       — Коноха… думаю и столетия не пройдёт, как она заберёт жизни кланов своих основателей, оставив только жалкие крохи, и нас в стороне не оставит, — делюсь я наболевшим. — Мечты часто разительно отличаются от их воплощения.       — И какой ты видишь Коноху?       — Как множество семей вливающихся в новый клан и чтобы выжить он будет отсекать от себя многое не считаясь с ценностью этого, — отец смеётся взлохмачивая свои волосы, если не знать сколько ему лет, то то-сана можно принять за моего брата.       — Не Узумаки бояться водоворота перемен, Ака-тян, — на моём лице появляется слабая улыбка, всё-таки история о Наруто описанная мангакой — это просто история, Узушио не медный колосс на глиняных ногах тысячелетия существования клана не могут оборваться так глупо…       Маленький свиток с некоторыми моими наработками и исследованиями, что я вела в тайне от семьи ложится на стол.       — И всё-таки будь осторожен, ото-сама, — прошу заглядывая в глаза. — Не знаю имеет ли это какую-то ценность…       На следующий день наша семья становится частью главной ветви, а через семнадцать дней меня отправляют вместе с химе клана в Коноху… печать блокирующая возможность передать своё наследие потомкам жжет спину, мне была она представлена, как экспериментальное фуин, которое должно мне помочь поднять контроль чакры, но «какая жалость» обрезало возможность работы с многими печатями, окончательно превратив меня в ходячую батарейку, вот только некоторые блоки, позже поставленные дедом и отцом, у меня не хватает опыта и знаний, чтобы понять их назначение… Но не тем кто водится в Водовороте бояться перемен, да?        Семейный принцип: «можешь считать до десяти остановись на двух» в очередной раз показал свою эффективность. Выкрутимся…

Нет ни счастья, ни тревоги, ни слезинки на глазах. Не повернуты дороги предисловием назад. Это милое явление невесомой красоты. Не безумного падения, не отчаяния пустоты. Неисчерпанная близость, непугающая даль. Неволнующая радость, неманящая печаль. Ничего пока не жалко, никого пока не жаль.

      Тру глаза, рассматривая, как светло-русые, ломкие и тонкие из-за вечного недостатка чакры волосы медленно и неуклонно преображаются окрашиваются в алый цвет, а водянисто-голубые глаза меняются приобретая глубокие оттенки штормового моря, плывут черты лица и костяк тела.       — Ото-сама, джи-джи… что же вы накрутили… — в моём голосе слышен восторг, и этому способствует моё отражение в зеркале — отражение Акане Узумаки тринадцати полных лет.       Не прошло и пары дней в Хогвартсе как печать насосавшись вдоволь энергии свернулась, почти не подавая признаков жизни и тихонько потягивая только мою чакру, а некоторые чистокровки стали странно поглядывать в мою сторону, оценивающе так, выяснить с помощью книг причины подобного мне не удалось, а чистокровные… слишком уж они походили на клановых детей, чтобы лезть к ним с моим багажом знаний, но на всякий случай состряпала печать поглотитель и не прогадала — интерес ко мне они потеряли. И вот, стоило только начаться созреванию и на следующее полнолуние я проснулась от настойчивого желания оказаться в одиночестве и безопасности… и вот результат.       — А теперь можно будет кого из чистокровок и потрясти, — не могу сдержаться от предвкушающей улыбки, ощущая ровный ток чакры в теле, а не те жалкие крохи благодаря управлению которыми и смогла попасть в Хогвартс.       Витиеватые строчки иероглифов едва не полыхают перед глазами. Узумаки-химе приносит свои соболезнования, Узукаге принимает решение «пока» оставить меня в Конохе и поставить еще несколько печатей для «надёжности», чтобы «кровь не ушла на сторону». Это приговор для меня, эти печати…       — Я оправдаю оказанное Вашим отцом доверие, Узумаки-химе, — с достоинством принимаю свою участь даже не изменившись в лице, а пауза… она простительна для таких новостей.       Сбрасывая последний поводок магической клятвы с брата на выходца из лютого, клюнувшего на хенге «симпатичной маглянки», которые были навешены на нас министерством магии и администрацией «бесплатной» школы волшебства довольно потягиваюсь — на сегодня работу можно считать законченной. Мир другой, но работа для шиноби и тут не переводится, как и то, что за некоторые знания приходится платить кровью, и не всегда своей. Воландеморт вышел на сцену и моё возвращение в школу, как и брата на работу, куда его «устроили добрые люди» стало попахивать откровенным самоубийством.       — Что…       — Общение с чистокровными тебя так ничему и не научило, Габриель, — удрученно качаю головой. — Ты чист, клятвы сняты и я советую тебе забрав родителей покинуть Англию забыть о существовании магии.       — Но моя сестра…       — Больше она не твоя забота, или ты думаешь я помог тебе по доброте души, грязнокровка? — «оговариваюсь» я оставаясь под тем же хенге, на которое ловила выходца из Лютого.       …Скриплю зубами, плотно сжав кулаки — стать посредственностью в печатях для всей Конохи и большинства Узумаки способной только… Я чувствую себя униженной, на самом дне огромного водоворота куда не проникает и тонкий луч света. Собственная слабость вызывает отвращение и злые слёзы.       Я не ожидала, что это испытание будет таким трудным. Испытание покоем и слабостью, когда всё валится из рук, а желание бороться покрывается толстым слоем ржавчины и ила…

Как молчание богато, и невнятен разговор. Этот камерный театр смотрит окнами во двор. На заклеянной афише еле виден силует. Если ты чего-то слышишь, кроме просто: «Да» и «Нет». Утомленное плетение, полувзгляд полутонов. Этот мир неоткровенен и, увы, давно не нов. Но однажды он восстанет и падет безмолвно ниц, Вот тогда-то и не станет тайны склеенных страниц.

      Габриеэль с родителями покидают страну с небольшой «помощью» с моей стороны и я облегчением оставляю позади эту страницу жизни. Я так и не сумела по-настоящему привязаться к ним или привыкнуть, и мои детские воспоминания, когда была лишена памяти о прошлой жизни не помогли принять этих людей как своих.       Плотный туман окутывает Лондон, неба не разглядеть, ассоциации с Кири заставляют зябко повести плечами и поглубже вздохнуть наполненный холодной сыростью воздух.       «…Ну, чего-то подобного стоило ожидать…» — думаю я фактически распластавшись на Мадаре. Попытки разнообразных куноичи (да и не только их) Узумаки, пошли прахом и заполучить в мужья хотя бы в постоянные любовники ни у кого не вышло, вот папусик с дедусиком и подсуетились, проталкивая для очередной попытки охмурения сурового ворона мою личность. Наверняка и печать, что на мне поставили в Узушио часть их очередного великого плана, как и рыбку съесть и на х*й не напороться, не очень удачного, но Узумаки-химе мне чуть-ли не прямо указала на Мадару и сказала «фас». И я вполне качественно исполняла свою роль отыгрывая излюбленную технику «слон в посудной лавке», мелочная месть с моей стороны, но…       Хоть Мадара и жесткий, но лежать на нём удобно и приставаний в мою сторону от него не дождёшься, уже пуганный и миссия, как на заказ должна пройти тихо и незаметно, а вокруг вражеские шиноби и сама я приставать к этому худому, как спичка манекену не стану. Он, конечно, крепкий малый и под тяжестью моего неземного великолепия не сломается, но Акимичи мне более по душе чем Учиха. И не потому, что они лучшие повара, нет…       Рёбрышки под сладко-кислым соусом на гриле…       Я сказала «нет». Ну, разве что только чуть-чуть.       Медленно смещаюсь, перераспределяя вес своего тела — дань «страстной влюблённости» я отдала, а от лежания на Мадаре миссия сама собой не выполнится… Чужая конечность на талии возвращает меня на место, забываясь от удивления прямо смотрю в черные глаза этого ворона, они как и всегда равнодушны, вот только уголок его губ почти незначительно приподнимается в верх.       Упс?..

Не сценарий удивляет, а один отдельный взгляд. Эти роли не читают, их играют на угад. Это маленькая тайна первозданной красоты, Существует неслучайно, хоть случайность — это ты. Все качаются на ветке и пытаются упасть, Эти маленькие детки, эти рифмы как напасть. Эти строчки на салфетке про нешуточную страсть.

      «Мокрый воробей» — возникает в голове невольная ассоциация, когда я вижу перед собой красноволосого мага с мертвым взглядом черных глаз сидящего на скамейке в магловском парке. Волшебники празднуют победу над «силами Зла», чествуют Избранного, а Поттер, которого даже в таком виде и состоянии сложно с кем-то спутать, сидит тут. Видимо, всё дело в цвете волос, но я не хочу проходить мимо него, а сажусь перед ним на корточки, заглядываю в глаза.       — Мистер Поттер, с Вами всё в порядке? Может быть Вам нужна помощь? — парень долго не отвечает, больше получаса, но на сорок второй минуте моего ожидания едва слышно произносит:       — Я не Поттер.       — А кто Вы, мистер-который-учился-со-мной-на-одном-курсе-целых-шесть-лет-под-фамилией-Поттер? — парень моргает, словно просыпаясь и смотрит на меня как на седьмое чудо света или ренеганы в баночке.       — Альтаир Лестрейндж… — словно свой приговор произносит парень.       — Славное имя, — уверенно говорю я. — Быть счастливым или несчастным, победителем или проигравшим каждый человек выбирает сам. Вы сильный и талантливый волшебник, которому просто не хватает знаний, но сумевший пережить то, что иным и не снилось, так что… Гордитесь своим именем и не позволяйте никому втаптывать его в грязь.       Поднимаюсь с корточек чтобы уйти и чувствую на своей руке жесткую хватку от которой мурашки пробегают по спине. Черные, надёжно скрывающие мысли и эмоции своего хозяина глаза настолько… жесткие, и это так знакомо, что даже смешно.       — … Ты ничего не спрашиваешь, не говоришь ни о чем, не пытаешься повлиять на моё отношение к твоему клану. Почему?       — В пределах этого убежища есть только ты и я. Место где мы оба можем просто выспаться и не играть никакие навязанные нам роли. А вот за его пределами… я, как та, что существует только здесь и сейчас, посоветую тебе не поворачиваться к Узумаки спиной. Никогда.       Мадара крепко обнимает меня, зарывается носом в волосы.       — Ты мягкая, — шепчет он и я слышу сожаление в его голосе.       Эх, и угораздило же этого чокнутого однолюба втрескаться в Мито и какое счастье, что я его не люблю, иначе быть обнимательной подушкой для релаксации без какого сексуального контекста для меня было бы невыносимо.       — А ты жесткий, — не остаюсь в долгу я и мой тихий смех заставляет улетучиться начавшую сгущаться мрачную атмосферу.       Это странная дружба. Очень. Но всё, что происходит в этом убежище навсегда останется только тут…

Утомленное плетение, полувзгляд полутонов. Этот мир неоткровенен и, увы, давно не нов. Но однажды он восстанет и падет безмолвно ниц, Вот тогда-то и не станет тайны склеенных страниц.

* _______________________________________ *Леонид Агутин, Добронравов — Тайна склеенных страниц