Подноготная не-братской личной жизни

У Санса был аппетитный зад. И Папайрус не мог это отрицать. А даже если бы отрицал, то то, с каким рвением он сжимал эти мягкие голубые ягодички, такие удобные, такие сочные, словно бы сделанные как раз для него, под его руки и фаланги, то, с каким обожанием и голодом он следил за ходящими из стороны в сторону бёдрами, пока младший пытался соблазнить его, пока что без органов, лишь контуром основных форм, или оставлял это тело даже после игр, надевая поверх него свои штаны, едва прикрывая их подолом серой футболки, отчего смотрелся ещё недоступнее, а от того - ещё желаннее, то, с какой страстью он мог присосаться к ягодице, оставляя на ней следы своих зубов, или то, с какой нежностью он поглаживал их, кончиками острых фаланг или всей ладонью, как он ложился на них, вместо подушки, заставляя братца возмущаться - всё это точно выдавало его, красноречиво говорило, что эта попка ему нравится. И как же Папс хотел однажды наказать братика за плохое поведение. А Блу словно бы читал его мысли, вновь вырывая совсем свежую пачку сигарет из кармана старшего, намереваясь выбросить её, напуская на себя ту прелестную невинность и лёгкое нравоучительное возмущение, принявшись отчитывать курильщика за его вредную привычку. Вместо того, чтобы пожать плечами и начать с очень убедительно виноватым лицом просить своего любимого бро этого не делать, старший крепко схватил его запястье и притянул к себе, непозволительно близко, тут же вырывая из ослабшего кулака пачку сигарет и, проявив мастерство в ловкости, закуривая одну из них. Санс презрительно отвернулся, чтобы не дышать табачным дымом и вырвал свою руку из чужой хватки, скрестив руки на груди. Но не говорил ни слова. - Значит, будешь молча обижаться? Ответом ему послужили задранные ноздри, закрытые глазницы и спина его братца, которой он повернулся к Папайрусу. Который внезапно осознал, как скоро и внезапно он упустил этот скользкий шанс из своих рук. Потому, всё же пожав плечами, он затушил едва начатую сигарету и заключил братишку в объятия. - Прости меня, бро, - шепнул он младшему на ушное отверстие, стараясь не выдыхать едкий дым на него. А Блу как-то очень скоро просветлел, улыбнувшись. Улыбнувшись и поспешив ответить на объятия, прижимаясь к братику, напрыгнув на него и радостно рассмеявшись. - Мье-хе-хех! Конечно же я прощаю тебя! Но было бы намного лучше, братец, если бы ты вовсе бросил эту дрянь. Папайрусу вполне себе хватило этого. И он принялся увиливать от не очень то и желанного избавления от вредной привычки, вновь заставляя Блуберри хмуриться и обижаться, но уже значительно мягче, чем прежде. Объятия тоже играли роль. Наконец, младший скелет выпутался и поспешил продолжить свой патруль, наказав брату строго-настрого не покидать своего поста. Тот, конечно же, пост покидать не собирался. Зачем, если поспать можно и тут? Потому, поудобнее устроившись на своей руке, он вновь потянулся за пачкой... И не обнаружил её ни в одном из карманов. Ни в худи, ни в шортах. Осмотр территории вокруг так же не дал результатов. И, со вздохом, с едва нарастающей злобой, он вспомнил младшего, который, наверняка, вытащил пачку, пока они обнимались. Найти его не составило труда. Может быть, потому что старший чуть ли не наизусть знал его маршруты, а может быть, потому что легко мог телепортироваться к нему, преграждая путь, угрожающе нависнув над ним. Видимо, настолько угрожающе, что Санс даже вздрогнул, отступив на пару шагов. - Хей, бро, это было очень не честно, - усмехнулся Папс, взглядом указав на пачку сигарет в одной его руке, после уставившись в большие голубые зрачки, в которых уже стремительно угасал мгновенный страх. Но что-то всё ещё было не так, старший лишь не мог пока понять, что. - А честно врать мне и не выполнять своих обещаний? - да, Блу знал, куда нужно бить, чтобы его братец мелко вздрогнул, вновь чувствуя себя виноватым, отводя взгляд. Но именно это помогло ему понять то "что-то", которое было "не так", то, что витало в воздухе, не давая ему привычного покоя. Это был табачный дым. Точно он, от его новых сигарет. И одну из них он заметил в снегу, едва начатую, видимо, старательно втираемую в снег голубым сапогом, потому что след, в котором лежал бычок, был явно от него. Такого же размера, с той же подошвой. И сигарета ещё немножечко дымилась. То, что это была его сигарета, было исключено. Он курил в нескольких метрах отсюда, там, на посту, и та сигарета уже наверняка промокла насквозь. Отсюда следовал простой вывод, который со свистом прошиб разум Папайруса, словно пуля. Его брат только что курил. Его любимый младший бро только что зажёг сигарету и закурил, второпях пытаясь скрыть, когда он появился перед Блу. И это не столько бесило или злило, сколько волновало. А потом в разуме всплыла недавняя жажда наказания, подпитывая его тихий гнев. Наконец перестав смущать младшего молчанием и бездействиям, от которых ему было явно неудобно, Папс спросил: - Так-так, что же это у нас? Неужели теперь я буду отчитывать тебя за курение? - Я хотел узнать, что в этом такого! - тут же стал защищаться Блуберри, отведя кулачки назад и вытянувшись к опустившемуся к нему лицу брата, - Я хотел понять, почему ты делаешь это! - И как, понял? - Нет, не понял! - маленькие капельки слёз выступили в его зрачках, и Папайрус понял, что ему нельзя медлить. - Значит, - он взял Санса за руку и тут же перенёс их обратно к посту. Непривыкший к телепортации Блу тут же потерял равновесие и упал, а слёзы его мгновенно высохли, - Мне придётся наказать тебя. Чтобы ты понял, хотя бы, что так делать ТЕБЕ не просто нельзя, - он угрожающе навис над младшим и забрал у него свои сигареты, на этот раз пряча их во внутренний карман, - А категорически запрещено, - и наклонился к чужому лицу, чтобы его братец увидел, как в узких глазницах разгорается жаждущий разврата огонёк, - Снимай штаны, - а после выпрямился, скрестив руки на груди, выжидающе осматривая свою "жертву". - Но, Папи, мы же на улице... - хотел было возразить Блу, которого тут же начала выдавать улыбка. Этот развратник не был против, ловко поднявшись на ноги, но играя свою невинность. - Снимай. Штаны. И побыстрее, - а Папс сегодня был категоричен, был неуклонен, был строгим и справедливым, пусть так же развратно улыбался. Снимал штаны Блуберри медленно, оголяя самые пикантные места с отдельным наслаждением, прекрасно зная, как его любовничку нравится это. Но сейчас Папс хотел не секса, нет. Он хотел наказать мальчишку по-настоящему, потому, устав ждать, резко нагнул его, укладывая грудной клеткой на прилавок его поста, не упустив слегка испуганного, слегка возмущённого, такого характерного его брату "Мьех?". И стянул штаны уже резко, спустив их до колен, тут же ограничив возможность разведения ног в стороны. Да, она снова предстала перед ним. Эта чуть ли не идеальная попка, отдающая голубым, такая сочная и притягательная, такая аппетитная и сладкая. Словно бы пустой холст, который нужно было заполнить. И сегодня он будет творить по нему не каплями своей спермы и не следами своих зубов. А Сансик водил задом от нетерпения, медленно замерзая на холоде. - Итак, Санс, - Папайрус произнёс имя младшего, отдельно выделив его тоном голоса, отдельно протянув эту "а", словно бы продлевая эту пытку в виде практически слепого ожидания, - Что ты мне всегда говоришь? - Что курить вредно! - как послушный мальчик, Блу ответил быстро и чётко, выставив свою попку вперёд, ожидая награды за такое поведение. И наградой ему было лёгкое поглаживание, практически невесомое похлопывание по мягкой плоти. - Правильно. Значит, ты понимаешь свою вину, да? - его голос сменился на более довольный, более протяжный, словно бы был он сытым котом. - Да, - так же чётко ответил скелетик, ластясь под чужую руку. - Молодец. Значит, я дам тебе лишь... Тридцать? Да, думаю, в первый раз хватит, - он специально наклонился со спины к ушному отверстию братца, чтобы он не видел его, но прекрасно слышал. И это дало результата, по позвоночнику Блу очень явно пробежала мелкая дрожь, и он уже было хотел обернуться к старшему. - Тридцать чег- Ааах! - его коленки тут же сжались и задрожали, руки крепко-крепко схватились за доску, на которой он лежал, а свежая полоса, оставленная на его невинных, девственных ягодицах широким кожаным братским ремнём начала значительно припекать, - Папи! Что т- Ах! Что ты делаешь?! - О, нашего хорошего мальчика никогда не наказывали, да? - он сопроводил свою фразу ещё двумя размашистыми ударами, при каждом из которых Блу болезненно вскрикивал, - Я порю тебя, негодный ты мальчишка, - и ещё пара ударов, по одному и тому же месту, чтобы оно продолжало болеть, а скелет вжимался в прилавок, пытаясь сбежать и увернуться от ремня. - Айч! Папи, мне больно! - но уворачиваться не получалось, и уже от первого десятка ударов его зад непривычно, неприятно болел. - Сколько там уже, м? - видимо, Папайрусу очень нравилось заканчивать свои фразы новыми ударами, размашистыми и сильными, чтобы Санс перед каждым ответом вскрикивал от неожиданности и боли. - Я-я не считал... - по его щекам начали струиться слёзы, а зрачки с мольбой уставились на братца, стараясь не обращать внимания на орудие наказания в его руках, но ему пришлось зажмуриться и снова закричать от очередного удара, проехавшемуся по его мягкой попке, - Ай-я-яй! - Тц-тц-тц, не хорошо. Тогда, давай начнём сначала, - значительно остуженная на холоде пряжка подарила младшему облегчение на несколько секунд, пока брат отчитывал его, от того ещё неприятнее был новый удар, - Сколько? - тут же спросил его Папс, чтобы убедиться, что Блуберри будет считать. - Один... - путаясь в собственном дыхании, ответил Блу, значительно тише, по сравнению с его мерными криками, - Мьех! Д-два... Ахч! Три... Ммхм! Четыре... - в конечном итоге, он уткнулся в свои руки, пряча слёзы и продолжая считать вслух, уже даже не пытаясь сопротивляться, что начало быстро надоедать старшему. - Так, - после десяти ударов, он вновь стал водить пряжкой по просто горящим ягодичкам, наклонившись к спрятавшемуся личику, - Знаешь, что я заметил? - ему не составило труда повернуть чужое посиневшее, заплаканное личико к своему, мягко ему улыбаясь, - Одну странную вещицу, - и, убедившись, что заполучил внимание скелетика, Папс вернулся к его заду, нанося ещё один, более слабый и ленивый удар, ознаменованный рванным "одиннадцать", - Тебе нравится это, - теперь ремень упёрся в слишком явно намокшую промежность и значительно легче похлопал по ней, отчего хлюпанье, всхлипы и, надо же, стон смешались в одно мгновение, - Это наказание, Санс. Оно не должно нравиться, - а дальше было сразу пять быстрых ударов, на столько быстро последовавших, что Блуберри даже не успел их посчитать так же последовательно, а выдал одно лишь "шестнадцать", устало упав обратно на доску. Он крайне не хотел признаваться в этом, всё ещё полный слёз, всё ещё с красным задом и крупной дрожью по всему телу, он не признавал, что ему нравится эта игра, потому он ещё не остановил это. А ведь это была игра, да. Одна из их развратных игр, после которых так приятно сказать друг другу, как им это понравилось и как хотелось бы повторить. И, играя смущённого, играя послушного мальчика, он молчал, вновь пряча лицо в своих руках. - Давай уже! - с львиной долей смущения потребовал он, сильнее вжавшись в прилавок. И следующие удары принял с достоинством, пусть, всё так же громко крича на каждом из них и так же срываясь на, казалось, бесконечном счёте. Он ещё долго не мог отдышаться, долго не мог остыть, весь промёрзший насквозь, но с ужасно горящим задом, а Папайрус поистине наслаждался этим зрелищем, пока вдевал ремень обратно. После он подошёл и прикоснулся к этой горячей, манящей плоти кончиками пальцев, ощутив, как его братик вздрогнул, обошёл свой пост, поднимая его мокрое лицо за подбородок к себе, чтобы увлечь в поцелуй, долгий, нежный, любящий, и выдохнуть в его зубки. - Я люблю тебя, мой плохой братик. - Я тоже люблю тебя, Папи... - устало ответил ему Санс, недовольно жмурясь, - Но у меня теперь всё ужасно болит. Я ног не чувствую... И я же теперь сидеть не смогу!.. - Значит, я буду тебя носить и ухаживать за тобой, пока ты не восстановишься, - усмехнулся Папс, потеревшись скулой о скулу брата, - В конце концов, мне ещё нужна эта очаровательная попка. - Папи! - несколько смущённо воскликнул младший, скрестив руки за его шеей, не желая терять старшего из виду, чтобы тот не стал увиливать от данных только что обещаний.