Захваченный в плен.

       Быть неспособным сделать хоть что-то — отвратительно. Ты просто не можешь даже слова сказать против того, кого ненавидишь, презираешь. Боль от ощущения собственной никчемности и жалости к себе же. Все самые отвратительные эмоции и ощущения смешались в один огромный тугой комок в районе живота, вызывая временами болезненные приступы. Мидория находился в одной огромной клетке. Он мог передвигаться по замку, но из-за постоянной боли в районе поясницы и многочисленных порезов и синяков лежал на кровати, читая книги, которые приносила принцу Нана. Девушка была очень милой с парнем и старалась помочь, чем могла. Они могли часами разговаривать между собой, пока не приходил альфа, выгоняя служанку одним взглядом и тут же срывая одежду с омеги.        Тодороки постоянно следил за пленным принцем, чтобы никто кроме доверенных людей не приближался к тому. Альфа не желал, чтобы к его собственности хоть кто-то прикасался, а усиливающиеся в последнее время запах означал, что скоро у омеги начнется течка. Это будоражило, заставляло сердце учащенно биться внутри, а кровь вскипать, бурлить, увеличивать скорость кровотока. Многие дворяне уже в открытую спрашивают: «Что будет с захваченным принцем? Так и оставите как игрушку, или сделаете своим мужем?». От этих мыслей и вопросов внутренний зверь начал рычать, клацать зубами и желать перегрызть глотку всем любопытным. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что животное уже считает Мидорию своим, и отдавать или покидать так просто не собиралось. Он раскрывал пасть, капал слюной с острых зубов, когда перед глазами Шото появлялась шея Изуку. Была лишь одна мысль: «подчинить, поставить метку, заставить полюбить». Зуд сладкой истомой проходил по позвоночнику от головокружительных картинок, выдаваемых взбудораженным воображением и зверем. Что же думал об этом Тодороки? Ему нравился принц в плане секса, не больше. Да, он мог запереть его и забыть о мальчишке, но все те любовники и любовницы не могли сравниться с тем, как вовремя секса омега резко начинал сопротивляться, бить, кусаться и кричать от боли. Иногда казалось, что рядом с королем лежит уже бездушная кукла, но парень осознавал, что может омега и отдавал на растерзания своё тело. Но самое главное он запер за высочайшей стеной в глубине сознания — его душу, чувства, эмоции.

***

       Изуку внимательно слушал, как Нана тихонько мурлыкала под нос незатейливую песенку из её краёв, и наслаждался мягкими поглаживаниями по его темным волосам. Было так уютно рядом с омежкой, которая стала не только хорошей служанкой, но и очень близким человеком принцу. Девушка напоминала ему давно погибшую маму — Инко, та любила, когда сын лежит на коленках или свернётся клубочком рядышком под боком, и рассказывать разные истории, сказки, мифы. Женщина старалась дать своему маленькому чуду как можно больше, будто зная, что ей осталось совсем недолго находится в этом мире. Инко недолго прожила вместе с сыном, но дала тому намного больше, чем кто-либо за все его годы. Она подарила веру в себя, научила никогда не сдаваться, всегда думать о лучшем и не поддаваться корысти окружающих. Мидория запомнил её уроки на всю свою жизнь и всегда им следовал, не слушая остальных, что старались, по их мнению, исправить мальчика.        На душе было так спокойно и легко, что забывалось, где парень находится. Казалось, что в жизни всё хорошо и нет никакого Тодороки Шото — они просто не встретились. Такие моменты забвения Мидория одновременно и любил, и ненавидел, потому страх еще больше доставить радости королю был ужасен, но, вместе тем, он считал, что может хоть чуть-чуть помечтать о совершенно другой жизни. О долгой и счастливой. Жаль, что такой конец явно не присутствовал в этой истории.        Дверь бесшумно открылась, и в комнату зашёл личный кошмар Изуку. Его немигающий взгляд был устремлен на Нану, и та заметно вздрогнула, оставляя руку в запутанных волосах. — Пошла вон, — практически рыча, произнес Шото, грозно взирая на омежку. Вокруг альфы возникла устрашающая аура, а запах дыма и обгоревших деревьев лишь усилился. Нана задрожала, что ясно почувствовал Мидория, находясь на коленях девушки. — Иди, — мягко шепнул он, вставая с подруги, и провёл ладонью по её щеке, стараясь унять дрожь. На него взирала испуганная омежка с застывшими слезами на глазах. Аура короля давила на неё, заставляла пасть на колени, сдаться мужчине. Девушка сглотнула и постаралась улыбнуться, что у неё получилось криво и очень натянуто, но она тут же встала и лёгким бегом направилась к двери, где её без проблем пропустил Тодороки, запираясь на засов.        Без слов Шото подошёл ближе, по пути снимая одежду и смотря прямо в глаза омеги. Изуку старался не двигаться и не упасть под напором ауры, что было невероятно трудно из-за гормональной вспышки альфы. Тот как-то злобно, с примесью насмешки оскалился, сняв рубашку и находясь уже возле кровати. — Ложись, — как-то слишком фальшиво сказал Тодороки, сжимая нежное плечо. Омеге вдруг захотелось открыть шею, поцеловать альфу, позволить делать, что тому угодно. Эти эмоции испугали парня, по спине прошлись леденящие мурашки, и Мидория отполз ближе к стенке, натыкаясь на кованую спинку кровати.        Шото грубо перевернул парня на живот, цепляя нежные, тонкие запястья наручниками к спинке кровати, проходя ладонью вверх по рукам к плечам, поглаживая кожу. Одно быстрое движение — и Тодороки разорвал тонкую рубашку, спустил брюки омеги. Он провёл носом по шее, зарываясь в волосы, вдыхая запах парня. Мокрый язык прошёлся по левой руке, кусая кожу около кандалов до крови.        Изуку зажмурился от приятных и в то же время собственнических прикосновений, прекрасно зная, что за ними последует. Рывок, и одним быстрым движением в него входят во всю длину, а ухо Мидории опаляет горячее дыхание, смешанное с утробным рычанием. Ещё не зажившие раны вновь открылись, по члену альфы вновь потекла кровь, смешанная со смазкой, возбуждая того ещё больше. Приятный аромат крови и исходящий от омеги запах смешались в один, распаляющий каждую клеточку, в комок чего-то такого знакомого, но в тоже время впервые ощущаемого. Изуку пришлось прикусить губу, чтобы не закричать от боли, и забыться, абстрагироваться от всех ощущений, однако резкое, режущее чувство в районе шеи заставило вскрикнуть и в шоке посмотреть вперёд. Только что его пометили. Его. Пометил. Тодороки Шото. Что-то неясное, ещё не понятное для сознания волной погрузило внезапно разбившийся на части мир.        Шото не остановился, ускоряя темп, наслаждаясь криками и сладкой кожей. Капли пота солёной струёй раздражали рецепторы языка, как и глубокое проникновение с неровным дыханием. Зверь внутри Тодороки бушевал, метался, ластится через тело к телу, вызывая грязные шлепки. Он желал вновь и вновь прикасаться к чужой коже и оставлять следы на омеге, доказывая, что Мидория принадлежит лишь ему.        Альфа сделал ещё несколько более глубоких, чем раньше, движений внутри, и узел на члене набух, позволив Шото излиться внутрь. Повернув набок тело юноши и подняв ноги Мидории, король вновь продолжил движения, лаская руками.

***

       Лёгкое, словно боявшееся испугать прикосновение к плечу, и Изуку вздрагивает, открывая глаза, подернутые пеленой сна. На него, как обычно, взволнованно смотрит Нана и оглядывает неприкрытые участки тела, отмечая новые раны, она с шоком замечает метку на шее.        Воспоминания охватывают сонное сознание, и Мидория начинает хрипло вздыхать, позволяя истерике окутывать и захватывать свое тело. Он старается оттолкнуть от себя омежку, кричит, захлёбывается всё новыми слезами и резко останавливается, обращая мутные глаза на девушку и падая в обморок.        Спустя неделю Изуку уже забывает о постоянно зудящей метке на шее, означающей, что его пара злится. Как понял юноша, Тодороки всегда в плохом настроении и успокаиваться совершенно не желает. Теперь омега все чаще сидит на высокой ветке дерева во дворе, укутавшись пледом — охранники на фоне уже не так сильно раздражают, и он спокойно читает старинную книгу, вдыхая приятный запах бумаги. Так же Мидория замечает, как всё чаще пахнет от короля различными людьми. Скорее всего, всё из-за того, что на нём метка альфы, и у юноши обострились чувства. Если честно, то ему плевать на это. Радует лишь одно: Шото стал меньше навещать его, благодаря чему почти все раны зажили, и остались лишь неглубокие рубцы и шрамы.        Проходя мимо кабинета, Изуку с удивлением смотрит на приоткрытую дверь. Обычно она всегда наглухо закрыта, а её охраняют воины. И всего этого в данный момент не было. Из комнаты были слышны крики его знакомой — Наны, и, к своему стыду, Мидория скрывает свой запах и прислушивается к голосам. — Я прошу Вас, король, пожалуйста, не причиняйте ему вреда. Я же вижу, Изуку Вам дорог, не зря же Вы поставили на нём метку. Хотя бы сделайте его счастливым! — под конец предложения омега из тихого шёпота срывается на громкий, пронзительный крик. Из маленькой щелочки видно, как девушка сложила руки на груди и старается смотреть на альфу, но всё же постоянно опускает голову из-за собственного страха.        Тодороки вскакивает с места и бьёт омегу. Та падает, прикрывая начинающую краснеть кожу и едва сдерживая вскрик. Альфа говорит четким, с яростными нотками голосом: — Не смей мне указывать. Знай своё место, неужели так хочешь лечь вместо него, шлюха? — Нет! Пожалуйста, он мне дорог! — Нана делает ошибку и получает удар ногой в живот. — Он. Мой.       Больше Изуку не может слушать и убегает в свою комнату, надеясь всё узнать позже от омежки. Но вечером девушка не приходит, и юноша засыпает на ставшей как раньше холодной кровати с холодными, каменными стенами и решетчатыми окнами.        Утром Мидория встаёт от резкого яркого света и лёгкого потряхивая по плечам. В голове пусто, в ушах звенит, а всё тело ломает. Мысль о том, что у омеги началась течка, приводит в ужас, и его заметно потряхивает. — Вставай, — глубокий, звенящий и знакомый голос пробивается через заложенные уши, а запах сильного альфы ощущается какой-то пеленой, завораживая возбуждённый организм. Стиснув зубы, юноша спрашивает: — Где… Нана? — собственный хриплый голос пугает, заставляя стиснуть зубы ещё сильнее, направляя взгляд на Шото. — Она уехала, — раздражённо отвечает тот и припадает губами к пульсирующий жилке на шее. Сладкий запах течного омеги возбуждает сильнее обычного оттого, что он принадлежит ему. Никто больше не прикасался и не прикоснется к его юноше.        А мир Изуку на несколько секунд темнеет, погружается во тьму неизбежности. Не может быть. Она не могла предать его и просто так уехать, даже не сказав ни слова. Понимание слов короля застилает и так мутное сознание, заставляя абстрагироваться от всего внешнего мира. Единственный оплот в его жизни. Единственный человек, которому Мидория мог безоговорочно доверить любую тайну, любой секрет. Девушка, ставшая родной сестрой и сердцем юноши. Нет. Нет Нет. Нет. Нет. Нет!!! Нет!!! Нет!!! Не...нет.

***

       К сожалению, изменения в собственном организме омега замечает слишком поздно. Его наряжают в красивую, невероятно дорогую одежду этого времени. Черная, сшитая со сложными узорами рубашка с рукавами-колокольчиками и брюки из тёмной ткани сидят на нем изящно и соблазнительно, выгодно подчёркивая фигуру. Званый ужин между высшими людьми этого королевства в честь ещё одной победы над чужой страной. Изуку с радостью пропустил бы это событие, однако молодой король пожелал, чтобы принц его сопровождал. Мидория попытался сбежать и затаиться где-нибудь до конца празднества, но изрядно взбешенный выходкой омеги Шото быстро того нашёл и грубо утащил за собой в гостиную, специально оборудованную для таких вечеров.        К паре подходили абсолютно все, а особо наглые пытались флиртовать с королем, но тот не замечал их, стараясь унять внутреннего зверя, готового вырваться и разорвать всех здесь находящихся, а непокорного омегу вытрахать прямо на полу. Чувствуя настроение правителя, все старались как можно скорее увеличить расстояние между ними, направляясь к своим местам у огромного стола. К сожалению Изуку, у него такой возможности не было, а постоянно сжимающая собственную кисть рука короля доставляла боль, и чувствовал себя юноша неуютно.        Все слова правителя и беседы между аристократами прошли мимо ушей омеги. Было слишком неприятное ощущение головокружения. В горло ни кусочка аппетитного ужина не лезло, но под сердитым взглядом Тодороки Изуку давился, сжевывал до ужаса отвратительные массы еды, одним словом — кушал.        Принца стошнило прямо посередине званого вечера и, вставая, он упал без сознания. Особо впечатлительные девушки в пышных платьях тут же начали кричать, что еду отравили, и омега мёртв. Не слушая никого, Шото опустился к телу Мидории, нащупывая у того слабый пульс и чувствуя жар, исходящий от него. Без единого лишнего слова, король прогнал всех, направляясь вместе с бессознательным телом в покои.        Через какую-то пелену Изуку услышал чьи-то голоса и начал потихоньку открывать глаза, тут же их закрывая от резкого света. Все тут же умолкли, и к нему подошли, положив холодную руку на лоб, из-за чего с губ сорвался стон облегчения, так как всё тело горело. — Господин Мидория, как вы себя чувствуете? — от звенящей боли в голове хотело отмахнуться, как от надоедливой мухи, но этого Изуку не мог сделать, поэтому приоткрыл глаза, замечая рядом пожилого человека, который, судя по всему, был лекарем. Позади него стоял и сам король, взирая красными от злости глазами на мужчину, чем сильно удивил омегу. — Видишь, он проснулся. Теперь можешь и говорить, что с ним, — раздраженно произнес после долгой тишины Тодороки, все так же стоя сзади. — Ты прав, хорошо. Мальчик мой, — это уже Мидории, — всё, что я сейчас скажу тебе, может сильно шокировать, но ты должен понимать — в твоём положении это может плохо отразится на здоровье. Постарайся спокойно воспринять ситуацию, — ласково сказал мужчина, судя по запаху, бета. — Вы, принц, беременны.        Лишь три слова, казалось бы, для многих радостных, но Изуку почувствовал, как остатки его души, его нежных мыслей о хоть каком-то хорошем будущем раскололись окончательно, пали перед ощущениями безнадёжности. Всё. Конец.

***

      Теперь за будущим королём следили ещё тщательнее, уберегали как своего правителя, и те, кто раньше смотрели на юношу, как на игрушку, теперь лишь осторожно бросали короткие заинтересованные взгляды. Мидория же просто пытался жить. Все его мысли текли черным дёгтем и не могли собраться в одну кучку. С самого момента рассказа о том, что он беременный, всё вдруг стало неважно. Апатия скрутилась змеёй вокруг хрупкого тела, сжимая своими тисками, но Изуку не чувствовал боли. Он не чувствовал ни-че-го. Проснуться, позавтракать, сидеть весь день в библиотеке или на улице в оплетенной виноградом беседке, заснуть там же, но чудесным образом проснуться в ненавистной кровати возле ненавистного человека. Вся ярость осталась позади, в первые дни после объявления, и теперь была лишь глухая ненависть. Знать, что ничего не можешь сделать, и ненавидеть человека без возможности даже высказаться. Ладно, возможность была, но все слова были позабыты, а эмоции сломались и восстановиться уже никогда не смогут.        Изуку лежал в огромной купальне, смывая всю грязь с тела. Тут синяк от падения с дерева, тут гематомы от скверны благородных дам, не гнушающихся на неприличную речь, тут небольшой порез от ветки. Тут кровь людей. Бурая, кипящая, словно лава, густая кровь, пролитая его людьми на войне. Кровь Катсуки. Отчего-то эта кровь вызывала двойственные ощущения: хотелось вскинуть голову и рассмеяться от боли; но, а тоже время было отчаянное желание стереть скорее эту мерзость. Это не его кровь.        Мочалка жёсткая и стирает кожу до багровых пятен и маленьких капель собственной крови. Это успокаивало, как и нож, который он смог незаметно украсть с кухни. Или его пожалели и дали его украсть? Самый обычный кухонный нож, но более заострённый, благодаря трудолюбивым крестьянам. Самая обычная, ставшая родной мысль: « А что если?..». Это ведь не так уж и трудно. Вода поможет быстрее вытечь крови из ран, заполняя огромную ванну. Всё так просто.        До этого мысли о такой кончине быстро отлетали прочь, стоило вспомнить о родной матери, которая запрещала сдаваться, но сейчас внутри всё начинало оживать. Мир вокруг обретал цветные краски, покрытые бурыми пятнами.        Взмах рукой, и клинок попадает в живот. Резкий хрип, и Мидория закусывает локоть, чтобы никто его не услышал и не смог помочь. Пожалуйста, оставьте меня в покое. Кровь алая, стекает крупными ручейками, и руки полностью окутываются ею, прикрывая чужую от изумрудных глаз. Если в его чреве и зарождалась жизнь, то теперь уж точно, окончательно нет. Нож полностью в кровавых подтеках и сверкает сталью. Второй удар в грудь, посередине, между лёгкими и сердцем. Невероятная пронзающая боль, так как пришлось приложить силу и проткнуть грудину. Хлестает артериальная и венозная кровь, смешанная в одну багровую жидкость, невероятно горячую и оттого более желаемую.        С каждой секундной находится в сознании становится невыносимо, но нужно закончить дело до конца — всего лишь вонзить нож в сердце, но в глазах мутнеет, а руки трясутся и выпускают холодный нож в воду, где тот падает вместе с Мидорией.

***

       После недельной отлучки по важным государственным делам Шото был очень рад вернуться в свои владения, где, отдав коня в конюшни, он быстрым шагом направился внутрь замка. Что удивительно, но все проходящие слуги и воины слишком низко опускали голову, не замечая того, выпуская ауру сочувствия. Всё это было очень странным, и у Тодороки появилось стойкое ощущение напряженности, полностью меняя хорошее настроение на настороженное. Предчувствие чего-то плохого мелодичным звоночком било в голове, торопя хозяина.        Возле апартаментов короля было больше обычного стражей, которые при виде правителя склонили голову и мелко заскулили. Открыв дверь, альфой увидел жуткую, леденящую кровь картину. Почти все личные лекари королевской семьи сидели, но кто-то стоял, возле огромной кровати, посередине которой лежал Изуку. Невероятно бледная кожа, волосы грязным комком лежали по всей подушке, и Шото заметил, что Мидория не дышал, и его грудь не поднималась, как должна была. К пока ничего не понимающему Тодороки подошёл тот же мужчина и, склонив голову, взял руку альфы, сдавливая её сильнее нужного, тихим, хриплым голосом начиная рассказ: — Четыре дня назад принца нашли в ванной с двумя колотыми ранами и ножом. Похоже, пока прислуга ушла по его же просьбе, он… нанес себе раны. Всё это время мы пытались вытащить его, но слишком поздно нашли, и почти вся кровь вытекла, и, похоже, Мидория сам не хотел возвращаться в этот мир. Мне очень жаль.        Комната быстро опустела, оставляя альфу с трупом. В этот момент Изуку был таким умиротворённым, как когда рядом с ним была Нана. Что ж, скорее всего, омега приедет на похороны юноши. И Шото даже разрешит ей это. Пусть девушка будет во всём винить его, и она будет права. Проведя подушечками пальцев по холодной, морозной щеке уже мертвеца, Тодороки считает, что его бросили. Опять. И опять он сам в этом виноват. Виноват в том, что закрылся. Виноват, что стал жёстким. Виноват, что так и не показал Мидории ничего, кроме его маски.        Они ведь могли стать настоящей парой. Могли, только теперь этому не суждено сбыться. Всё. Конец.

***

       Похороны проходят быстро, и Шото пришлось потрудиться, чтобы Изуку похоронили, как члена королевской семьи. Многие были против, не признавая чужака, тем более принца захваченных земель, но против альфы они ничего не могли сделать, поэтому Мидория Изуку стал законным мужем Тодороки Шото. Хоть и на время, но официально.        Король так и не пришел на похороны ни через день, ни через неделю. Он и выходил-то из собственного кабинета невероятно редко. После смерти своего принца земля проигравших устроила бунт, убивая всех воинов страны «N». Казалось, что весь мир восстал против короны, надеясь на справедливый суд над правителем. Шото усмехнулся, да, он уже давно ждёт своего суда за всю боль, причиненную близким людям. К нему даже приходила Нана, которую пропустили старые знакомые. Девушка ничего не сказала. Ни упрекнула, ни кричала, ни била. Лишь молча смотрела несколько часов, и обычно серые глаза становились грозовой тучей. Омега плакала безмолвно, тихо. Просто стояла. И от этого на душе Тодороки было ещё больнее, ведь если бы Нана выпустила на нём пар, альфа бы принял это, считая расплатой за всё, что сделал плохого этой замечательной омеге.        Сначала её старшая сестра, которую альфа полюбил всем сердцем, и ради которой был готов отдать что угодно. Но этого ей было мало. Теперь её близкий друг, практически младший брат. Почему Тодороки всегда доставляет лишь боль тем, кто находится рядом с ним? Почему ему везёт, в то время как другие умирают? Тодороки Шото не может выдержать всего это дерьма.

***

       Аккуратные тонкие шрамы неприятно покалывали кожу и, кажется, слишком сильно выделялись на бледных руках короля. Но тот лишь спокойно глядел на них и получал какое-то странное удовольствие, медленно покачиваясь в любимом кресле Изуку. Кто бы знал, что великому правителю однажды понравится калечить себя. Он бы тут же приказал отправить этого болтуна на плаху. — Ваше Величество? — постучался один из стражей. Не дождавшись ответа, он аккуратно проскользнул в комнату и встал возле стола, нервно переминаясь с ноги на ногу.        Тодороки молчал, погрузившись в себя и разглядывая многочисленные ранки. — Слушаю? — ответил-таки он после минуты размышлений. Вошедший сразу вытянулся в струнку и отрапортовал вдохновленным голосом: — На северо-востоке вновь вспыхнуло восстание, но значительно крупнее предыдущих. Сообщается, что там собралось около семидесяти восьми процентов взбунтовавшихся под предводительством Ииды Теньи, сына вашего приближенного советника. Мы уже выслали подкрепление в самые горячие точки, но для полного контроля над ситуацией генералу нужна Ваша подпись на следующих документах, — смущенно протянув целую стопку бумаг королю, страж тут же как-то потерял все воодушевление и опустил взгляд вниз. Повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием страниц. Воин нетерпеливо мял ткань висящей рядом шторы, не решаясь что-то сказать. Взяв себя в руки, он решительно поднял взгляд и затараторил. — Ваше Величество! Весь замок понимает Ваше горе и сочувствует ему, это правда! Но Вам нельзя расслабляться, милорд! По всей стране вспыхивают восстания, люди сжигают Ваши портреты, флаги, книги! Народ умирает, распадается, раскалывается! — Шото замер, а протянутая к следующему файлу рука застыла в воздухе, — Я… нет, мы, вся страна надеется на Вас. Вы нужны нам! Не сдавайтесь, Ваше Величество, прошу! Я знаю, что это эгоистично, но забудьте о вашем горе хотя-бы до окончания сражений. Прошу… — голос стража сорвался, перешел на какой-то жалкий писк, но его хозяин лишь тихо вздохнул и чуть не уронил штору, не заметив этого, — у-у меня дочь. Я не хочу потерять ее.        Робкий взгляд устремлен на короля. Но тот спокойно прикрывает покрасневшие от бессонницы глаза, абстрагируется от мира, и лишь противный шум на фоне свидетельствует о том, что наивный паренек до сих пор продолжает что-то лепетать и надеяться.       Достал. — Свободен, — безэмоционально отвечает Шото, щелкнув пальцами, и вопящего «Король, король!» стража насильно выводят из комнаты. Жестоко? Да. Жалеет ли он? Нет.

***

       Поле боя. Иида величественно восседает на седом коне и хищно улыбается. Прямо перед ним на коленях стоит Тодороки. Униженный, жалкий, беспомощный, он даже не вызывает отвращения, лишь липкую жалость и долгожданное удовлетворение. — Ненавижу! — неизвестный мальчишка подбегает и ударяет бывшего короля, но тот никак не реагирует. Лишь смотрит бездушными и безэмоциональными глазами куклы, словно чего-то ожидая.        И Тенья знает, о чем тот думает.

***

       Казнь назначили на следующий день. Шото тогда показался смешным тот факт, что он впервые задумался, насколько огромное количество людей его ненавидит. Парень скучающе глядел на палача, затачивающего секиру, когда его руки и ноги заключали в стальные оковы. Но король вовсе не собирался бежать. Краем взгляда он вдруг выцепил из толпы знакомую темно-зеленую шевелюру и неверяще уставился на нее, невольно дергаясь и получая нехилую затрещину.        Изуку. Его милый стоял там, окруженный едва заметным сиянием, и легонько улыбался Тодороки, говоря, мол, простил. Королю почему-то показалось, что омеге очень хотелось заплакать. Но не надрывно. Без всхлипов. Беззвучно. И он поджал губы, коря себя, желая поскорей умереть. — Что, страшно? — палач подошел слишком, слишком близко. Провел лезвием секиры по бледной щеке альфы, оставляя кровавую дорожку. Но тот ухмыльнулся, сверкнул глазами и вредно хихикнул. Наверное, впервые в своей жизни. — Ты не мог бы побыстрее?        Взгляд мужчины тогда изменился. Стал каким-то до боли понимающим и сочувствующим. Хоть Шото не знал причины, но про себя поблагодарил палача. И медленно устроил голову на деревянной поверхности. Три раза подумал об Изуку.        Раздался удар.