Taboo

      Одиночество.       Время нынче ощущается иначе. Несколько лет назад нелюдимость, взращённая на уровне инстинктов, была ей лишь на руку. Коко избегала всякого материального и социального блага: денег и роскоши, в основном, а вместе с ними престижа, почёта, славы, коих стоит только вкусить лишь раз, как известно, и разум обязательно пойдёт на поводу у чувственного, низменного порока.       Её учили быть как можно дальше от людских привязанностей. От самих людей, потому что все они лживы, какими благородными бы не являлись, и слабы, какими сильными бы не старались казаться. Доверяя им, вверяя им свою жизнь на попечение, либо же оказывая им внимание более необходимого, ты обречён пожинать плоды последствий. Потому социальные конструкты до сих пор чужды ей. Аскеза — это мантра, которая до сих пор упорно держится на языке и просится наружу, но Коко просто не способна ни возобновить её, ни поддерживать в дальнейшем. Дело даже не в необходимости социального взаимодействия сейчас — в обществе, которое от начала и до конца построено на оном институте — а просто в том, что она не потянет — ни физически, ни морально.       До того, как вся её жизнь превратилась в один сплошной круговорот абсолютной бессмыслицы, Коко обходилась без воды и еды неделями. Иногда это было обусловлено её местоположением в какой-нибудь глуши, — пустыне, например — но зачастую Коко отказ был на добровольной основе. Сколько раз она отказывалась от щедрых предложений разделить трапезу вне всякой меры приличия — не сосчитать.       Сколько раз её пытались отравить — тоже. Вроде, счёт шёл наравне. Порой, отказавшись от соблазна, только так и выживаешь.       Именно поэтому она обречена.       Если бы не забота о будущем сына, которого Коко просто не имела права оставить без матери, равно как и средств на существование, то вся её зарплата уходила бы на сигареты. Она никогда не курила, но прекрасно знала, насколько это губительно и вредно для организма.       Из телевизора в уши вливалось столько сладострастных речей из бесконечных реклам, столько образов оттуда же уже отпечаталось где-то на сетчатке. Здешние женщины так подчёркивают свою натуру, вроде, чтобы выглядеть более выигрышно в глазах противоположного пола. Говорят, это ещё и антидепрессант. Если анализировать перспективы потребления таких средств, вряд ли это выбор её «редакции». Не поможет. Хотя будь тимолептическое действие в списке побочных эффектов, это было бы интересным наблюдением. Всё равно основной целью стал бы рак лёгких или обострение подхваченного где-нибудь ненароком туберкулёза, иначе и смысла изводить так свой организм нет.       Если только не поставить перед собой цель умертвить его.       Это могло показаться безумием со стороны. Каким-то болезненным бредом. В мире столько несправедливости и людей много хуже неё, заслуживающих мучительной смерти, и она желает подобного себе. Её кидает из одного состояния в другое, метает от Шопенгауэра с его необоснованно иррациональной волей к жизни — к Камю с экзистенциальной бессмысленности оной и так по кругу*. Сейчас же её настроения благоволят желанию почувствовать агонию не только моральную, но и физическую, во всех её проявлениях и бурных красках.       Потому что ей одиноко.       Ужасно одиноко.       И это бред. Такого быть не может. Да, человек подсознательно тянется к другим людям, желая разделить с ними свои мечты, иллюзии, знания. Переживания на грани помешательства за свою жизнь. Другими людьми он периодически заполняет в себе социальную пустоту, чтобы не чувствовать себя отбросом общества там, где его роль во много раз превалирует над всем остальным. Это чувство призвано возвысить человека над его сомнением в неспособности к чему-либо.       Такой невинный детский лепет.       Коко была уверена, что данного паразита в ней нет. Столько всего преодолеть на пути к чистоте рассудка, чтобы что? Чтобы жить с этой пустотой в сердце и не жалеть ни о чём. Едва ли это эгоизм — она не была эгоистична, хотя часто слышала это в свой адрес. Круг деятельности Стального Дракона был строго очерчен, и выходить за него не в её правилах. Будь это контрактом, в его перечень входило бы никогда не познать боль утраты, разочарования, горечи лжи и обмана. Исключить привязанности, ведь моральный дух как никогда слаб, когда умирают те, кем ты дорожишь. Возможно, человек, чей ребёнок на его дрожащих руках корчился в агонии здесь и сейчас, при такой трактовке хотя бы в глубине души смирился бы с её бездействием, но Коко учили не разевать рот лишний раз. Она уже сказала, что ничем не может помочь — этого достаточно. Ей больше нечего дать им.       Отсутствие привязанностей казалось подарком свыше. Даже если развивать в себе отстранённость и определённого рода безразличие к людям с детства нет гарантии, что в один момент, сам того не подозревая, ты не пойдёшь на поводу у эмпатии. Сорвавшись, резко заполнишь эту пустоту в себе и будешь долго отходить, не понимая, отчего так невыносимо скручивает внутренние органы при определённых мыслях, взглядах и каких-то элементарных жестах.       Любовь — так это называют. Крайне неказистое и романтизированное название целого спектра проблем в её системе ценностей что тогда, что сейчас. Некое злонравное существо где-то внутри, что водит ножом по телу с одним лишь результатом. И вопрос лишь в том, какого типа нож — от этого решается, как долго потом раны зализывать. От стилета до тесака, заточенного специально под пытку человеческой плоти — спектр крайне разнообразен, если покопаться. Пусть даже это чувство не материально само по себе, и заместо плоти принимается метафизическое понятие души, легче от этого не становится. Если душа и существует, конкретно её можно было обозвать каким-нибудь монстром, творением Франкенштейна, например, если бы того собирали из одного человека. Предварительно искромсанного на тысячи небрежных кусков и кое-как сшитых обратно воедино, лишь бы имитировать целостность структуры и двигать тело дальше. В чём тогда смысл и суть эксперимента, спрашивается — вопрос хороший.       Ей бы хотелось услышать от него ответ.       Полюбить то, что любить нельзя — уму непостижимо. Ирония, но стальное сердце на проверку оказалось очень даже падким на нечеловеческий шарм. Она жертвовала собой, превозмогала боль, какой бы страшной она ни была, намеренно лишала себя комфорта, и за все свои стремления всё равно получила смачную пощёчину от жизни. Слишком характерную, чтобы быть обезличенной. Такова цена, думается, за все эти стремления перехитрить человеческую натуру.       Не поддаваясь чистоте благодетели, начинает тянуть к неестественной грубости.       Руки сквозь кости и мясо норовят вправить себе пару извилин оттого, что ей одиноко, и одиночество это характеризуется отсутствием того, кто, кажется, разрушил её жизнь ещё совсем недавно.       Она чудовище похлеще него.       — Этот взгляд… этот взгляд принадлежит человеку, скованному в своих желаниях многочисленными табу, привитыми в детстве строгим родителем.       Коко искренне хотела верить, что это был гипноз. Что все её чувства были результатом подлого зомбирования разума. Чем дольше она находилось с ним, тем больше её одолевали сомнения. Даже тогда, когда серпентины ослабили свою удушающую хватку, она продолжала периодически видеть отголоски их присутствия. Это выражалось не только в разрушенных, усеянных трупами деревнях, поля которых ныне безвозвратно мертвы, но и в красных светящихся глазах, подолгу смотрящих в её собственные.       Этого внимания слишком много для одного человека. Люди так не смотрят на других людей.       Гипнобрай. Одно из пяти племён серпентинов, сосредоточенных на землях далёких от этих мест. Скользкие и изворотливые твари, напоминающие лишь отдалённо — в каких-то грубых чертах — человекоподобных змей. Существа с переливчатой бело-синей чешуёй, смертоносными клыками и кроваво-багряной парой глаз с спиралевидными зрачками. Их взгляд был умопомрачителен во всех смыслах — особенностью клана была предрасположенность к гипнозу, который они осуществляли невербально, через определённый язык тела и прямой зрительный контакт.       Всё это — информация из книжек. Не более, чем далёкое воспоминание её предков, запечатлённое в художественной и научной литературе. Следуя курсу юного натуралиста любой человек на основе наблюдений сделает вывод, что популяция серпентинов ныне не пестрит вариативностью и разнообразием. Когда-то давно они исчезли — все пять кланов — и тогда, на континенте, ей встречалось нечто иное, сколь близкое к ним, столь и далёкое. Их потомки? Если да, то откуда им взяться?       Неважно.       На практике было очевидно, что обстояло всё несколько иначе. История ставила жирную точку на племенах под полумистический мотив, но слишком много было исключений в ней. Гармадон отрицал любую принадлежность к змеиным кланам, открещиваясь всеми своими руками, но она ждала. С замиранием сердца ждала, когда же его зрачки разъедутся по дуге и образуют спиральный след. Тогда бы всё стало понятно. Ясно как день, почему она чувствует то, чего не должна чувствовать к нему, делает то, чего не должна делать, позволяя касаться её там, где никому кроме неё самой нельзя, да и просто касаться её в любой форме.       Сейчас она не уверена в принципе, кто он или что он.       — Но признайся, глубоко в душе ты ребёнок, страстно жаждущий однажды пойти против ограничений.       Пусть даже так, не будь всё столь неоднозначным, это не отменяет ряд других, более очевидных вещей. Так легко было спихнуть всё на неконтролируемое вмешательство в своё сознание и тем самым откреститься от мыслей, что во всех своих бедах и сопутствующим им последствиям виноват ты сам.       — Ты ведь знаешь, что такова человеческая натура.       Можно было бесконечно долго искать какие-то знаки и намёки в прошлом, выискивать их отголоски в настоящем, но был ли в этом смысл? Хоть какой-то, помимо постыдного стремления найти себе оправдание.       За свои поступки надо отвечать.       — Знаешь, чем это чревато.       Даже если совершал ты их в неведение.       — Ведь когда человек пытается воспротивиться ей — это похвально, но едва ли результативно.       Слишком близко, отступать некуда. Тупик. И это её просчёт, какое-то нелепое исключение из правил, навеянное совокупностью обстоятельств столь же ошибочных, как и ситуация в целом. Коко старалась выглядеть достойно в его глазах, не поддаваясь на провокации зарождающейся в сознании паники, но обстановка и напряжение неумолимо давили на неё. Само его присутствие давит на неё здесь и сейчас.       — Иногда я задаюсь вопросом, из какой дыры ты вообще вылезла.       Её подрывает резко отрезать, но она молчит. Нежелание говорить о своём прошлом было сильнее странного наваждения. Гармадон может говорить всё что угодно, и это ничего ровным счётом не значит. Её молчание же куда более выигрышно словесной защиты, сколько бы он её не провоцировал.       Он усмехается. Довольно скромно, стоит признать; обычно от его смеха барабанные перепонки просятся наружу. И всё её внимание в этот миг приковано к белоснежным клыкам, обнажившимся лишь самую малость. Этого было достаточно, чтобы наружу просилось нечто, смутно напоминающее страх. Оцепенение, сродни рефлексу у некоторых животных, но не совсем, ведь мозг отдаёт себе отчёт довольно смутно. Нет осознания, что било бы в набат, о необходимости к бегству. Лишь к отступлению, успех которого при данных обстоятельствах приравнен к нулю. Это лишь подобие рефлекса, определённо, но что оно из себя представляет она не знает.       Ей тяжело, — объективно — но тело всё ещё напряжено. Она просто не может позволить себе расслабиться. Весь её боевой настрой, концентрация и напряжение — отказаться от всего этого сейчас, когда на тебя смотрят именно так, это безумие. Там, на поле боя, он был самым настоящим зверем: несокрушимым, ненасытным, безжалостно разящим их общего врага. Это было довольно волнующее зрелище, часто на грани, вывод из этого всего напрашивался один и не самый утешительный. Стоит только потерять бдительность, и резкая смена приоритетов с его стороны оставит от неё не более, чем простое воспоминание, размазанное по стене.       Их скромный альянс, кажется, изжил себя. Спрашивается, что ему ещё нужно?       Шутки в сторону. Его рука тянется к ней, и вместо соответствующей реакции на почве обострившегося невроза, Коко вжимается в стену и прерывисто выдыхает, не в состоянии больше ничего сделать. От резкого движения всё тело пронзила острая боль; сейчас при всём желании скрыть её характерные признаки не представлялось возможным. Ей всего-то нужен покой в полном одиночестве, но вместо второго — крайне специфичная компания — а вместо первого — непосредственно, её последствия. Подавить болезненный импульс было несложно, однако лёгкая дрожь хоть и еле заметно, но потряхивала её тело.       Коко отворачивает голову, как бы не хотя любого тактильного контакта, но получается это очень безынициативно. Странное убеждение в том, что он не захочет сейчас вдруг внезапно содрать с неё скальп, кажется ей в сути своей большой проблемой, которую необходимо решить, но которую невозможно начать решать прямо сейчас. Сейчас ей понятно лишь одно: она неосознанно подыграла ему. Кажется, он изначально акцентировал своё внимание на щеке. Вопреки опасениям, пока его пальцы едва ли ощутимы на коже. Никто её так не касался уже очень давно. Обычно за этим следовал достаточно грубый хват с целью дисциплинарного выговора. Она спятила, если позволит чему-то такому случиться и сейчас.       Уже спятила, допуская вообще хоть что-то.       — Тебе сильно повезло.       Коко жмурится, сдерживая в себе нагло рвущийся наружу стон, когда одна из его рук касается перебинтованного бока. Он мог бы оставить её в покое зализывать раны, — объективно, так было бы лучше для всех — но сейчас этот мерзавец водит ногтями по ткани, что зачерствела от некогда проступающей, ныне запёкшейся крови, и это пытка. Самая натуральная. И это бред.       Бре-е-е-е-ед. Она ведь стоит перед ним практически топлес. Из одежды помимо штанов были лишь эластичные бинты — наиболее удачная альтернатива нижнему белью в столь суровых условиях. Сказать, что она в уязвимом положении, — ничего не сказать. Не ходить же ей, думается, в пропитанной кровью ткани, особенно тогда, когда любое мимолётное движение может вызвать весьма ощутимый дискомфорт, но при нынешних обстоятельствах кажется, что лучше было бы уже терпеть до последнего. Сейчас она на каких-то липовых основаниях мало что предпринимает, чтобы ограничить нежелательный контакт, а что в итоге? Ей только и остаётся, что уповать на его благоразумие? Поспособствовал спасению и всё, теперь можно и в объятья кидаться? Он ведь мужчина. Сейчас играет в благородство, а если она будет слишком категоричной, может и перестать.       «Тебе сильно повезло» — смотря что считать везением. Ей не слышится сарказма, но звучало это, право, двусмысленно.       И всё же издёвка, как ни посмотри. Это была фатальная ошибка, чуть ли не стоившая ей жизни, одно наличие которой может перечеркнуть уже многое, если не всё. В какой-то момент, когда её обострённое чутьё дало сбой прямо посреди битвы, очередной грациозный взмах мечом закончился небрежным скручиванием в одну треть тела. Игнорируя боль, Коко вновь поднимается в полный рост и готовится дать отпор, но её тут же грубо огрели по голове какой-то дубиной с металлическим «набалдашником». Она дезориентирована, кровь резво стекает двумя струйками из носа к губам, пока часть лица стремительно немеет. Её мотает из стороны в сторону, и все силы уходили на то, чтобы чуть ли не с пола начать подбирать собственный мозг, попутно удерживая былое равновесие. Ей просто необходимо получить упущенный ранее контроль над телом, но запущенная первым ударом чреда событий на этом не заканчивалась. В продырявленный бок точно по наводке прилетает вторая стрела.       Не выдерживая, Коко скручивается уже пополам, жадно хватаясь за возможность продохнуть. У неё ещё определённо были планы на этот вечер, но в его преждевременное завершение ей прилетает смачная мужская пощёчина.       Занавес. Вот и всё. Не будь его рядом, позор пришлось бы смывать на том свете. Всё для того, чтобы сейчас ткнуть её лицом в свой грандиозный провал, не иначе. Ей порядком надоело уже ждать раскрытия, а его пальцы закономерно изводили всё больше и больше. Очевидно, её бездействие — следствие перенесённой контузии. Она ведь не может вести себя так вопиюще слабо. Зрелище явно жалкое. Пора было с этим завязывать.       — К чему такая обходительность?       Ошибкой было тратить остатки энергии на недальновидные поступки, но убрать его руку было уже делом принципа. Гармадон не сопротивлялся, Коко свободно обхватила его кисть и отдёрнула, продолжая удерживать. Она отпрянула от стены, вернув обстановке подобие формальности, потому вторую руку он убрал сам. Если бы так только можно было избавиться и от его пристального взгляда.       — Я не оценю твоей жалости ко мне, как ни старайся.       Как будто ему есть дело. Думается, вся эта затея была связана с чьим-то желанием полюбоваться женской задницей в боевой обстановке. Какая ещё тут выгода может прослеживаться? Голова идёт ходуном, а во рту явственно ощущался до боли знакомый металлический привкус. Расстояние между ними… ну, его нет, по факту. Он всё ещё отбрасывает на неё тень, в которой, кажется, неопытный человек мог бы заблудиться. И его рука покорно сжата её собственной. Вроде, он должен что-то делать, но вместо этого лишь пялится на неё.       — Дамы нынче апологет нравственности и независимости. К чему такая грубость?       Коко расстаётся с его рукой. Гармадон говорит, что тем самым проявляет к ней элементарную заботу. Озабоченный.       — … но если ты настаиваешь, — он перехватывает её руку в районе ладони, вытягивая обратно к себе, — я могу быть даже более почтителен.       И это просто уже невозможно. Её едва ли хватает на возмущение от этого поступка, когда он уже тянет её руку к себе: так, что она чувствует тепло его редкого дыхания на ней. Коко натурально в растерянности, когда он тянет руку ещё ближе, и закономерно пытается отдёрнуть её, едва заботясь о последствиях таких резких телодвижений для травмированного мозга. Но сейчас он настойчив, и хватает её руку уже второй. Вместе с тем её тело оказывается прижато обратно к стене. И ей некогда думать, ей некогда даже дышать после такого резкого выпада, однако ответная, как ей кажется, агрессия в ней глушится вперемешку с клинической картиной достаточно специфичным чувством.       Дикость. То, как он смотрит; то, как это выглядит; то, как это чувствуется — всё это. Его тело, пусть даже через тонну металла, прижато к ней чуть ли не вплотную. Его руки сжимают её ладонь на уровне губ не случайно, — почему-то она знает, что он хочет сделать по причине ей неведомой — но его глаза так смотрят в её собственные сверху вниз, что это чуть ли не гипнотизирует. Ей проще согласиться с тем, что это гипноз, чем признать, что он хоть в коей мере её интересует. Конечно этим проще оправдать своё преступное бездействие.       Гармадон рассматривает её пальцы. С особым пиететом, — костяшки, что на фоне общей бледности ввиду существенной потери крови смотрелись особенно «выигрышно», несколько раз на день разбитые в кровь, сейчас болезненно багровые — и от этого ей кажется, что он выдыхает как-то по-особенному. Бездействие ныне созвучно с безумием. Но ей кажется, стоит только повести себя более активно, предпринять хоть какое-то действие ему противоборствующее, как он вновь переключит всё своё внимание на неё, на её глаза — на всю неё целиком, а не на свой, вероятно, маленький новоиспечённый фетиш. В ней вновь взыграло это чувство, не то рефлекс, не то инстинкт, но оба дефектные, не работающие как надо, вводящие в пагубное оцепенение - в роли защитной реакции оно бесполезно.       Это страх или что?       Он вдыхает их запах, будто её кожа что-то из себя представляла. Казалось бы, что, ему мало крови вперемешку с грязью и пеплом? Тривиальщина. Куда опрометчивее, разве что, было касаться их губами, подходя к делу сначала в общем, а после в индивидуальном порядке.       — Только если это вызовет у тебя смущение.       Это он о почтительности? Коко, правда, так не до неё, насколько это вообще возможно. Она дрожит, но уже не от боли в чистом виде; скорее, от её смеси с нарастающим чувством замешательства. Мужчина перед ней напрямую оказывает ей «знаки внимания», а она просто смиренно принимает их. Поболее, если верить его словам, делает он это из крайне несуразных побуждений, вероятно, просто намеренно действуя ей на нервы.       И всё равно она своим безмолвием поощряет его действия.       После этих слов между ними образовалась некая неопределённость. Они смотрят друг на друга, но оба молчат. Назревшая пауза ощущается странно даже по меркам происходящего.       — Вспомни то, что глаза твои однажды узрели прекрасным безветренным утром.**       Он говорит достаточно тихо, и это проблема. Когда его с чего-то переклинивает на такие вещи, атмосфера вокруг заряжена чем-то иным. Не менее странным чувством. Коко убеждает себя, что важен смысл слов, а не их звучание. И на фоне всей этой несуразной фантасмагории сказанное им сейчас и после похоже на стих. Ей нечего ответить ему.       — За поворотом тропы, мерзкую плоть средь камней.       Нечего. Абсолютно.       Гармадон отпустил руку, но едва ли от этого легче. Он осознаёт её шаткое положение, сложенное из перенесённой травмы и слишком навязчивого внимания с его же стороны. И его голос звучит всё чётче, хотя громче говорить он не стал. Просто он ближе, где-то сбоку на периферии, но Коко не смотрит. Поломанный механизм потенциальной жертвы сводил своевременную реакцию в ничто. Она потеряна для этого места.       — Раскинуты ноги,       Ближе.       — Как будто у женщины, отдавшейся страсти…       На последнем его голос нисходит до шёпота. Это ведь просто слова, которые за ширмой нечеловеческой харизмы ничего не стоят. Оно работает только потому, что ей прилетело по голове. Она теперь профнепригодна.       Он ближе, потому что так у неё отпадает всякая надежда на побег. Ближе, потому что так её дыхание опосредованно передаёт температуру остального тела. Спешить некуда. Поначалу Коко едва ли чувствует касание к себе, — довольно лёгкое и ненавязчивое — но всё это компенсировалось его характером. И осознание хоть и с запозданием, но настигает её больную голову. Она чувствовала это ранее, эту текстуру и характерное тепло ещё совсем недавно на пальцах. Только теперь оно на её собственных губах. И её прошибает, пусть и несвоевременно и довольно пассивно: вместо криков и гневных проклятий одно лишь замешательство. Её клинит.       Клинит. Её никогда не целовали. Ни мужчины, ни женщины — никто. Она ведь не может позволить этому случиться. Достаточно было сделать пару элементарных выводов, что у человека напротив вряд ли имеются благородные мотивы на её счёт. И это минимум. Простая логика исходя из наблюдений. Гармадон всегда смотрел на неё с намёком на сексуальные подтексты. Говорил, и между строк оно проглядывалось также, но она игнорировала. Он никогда не лез к ней в открытую, хотя часто был близок, и этого было достаточно. Тогда его помощь была незаменима и превалировала над страхом за собственную шкурку, но сейчас это какой-то бред — она повторяется.       Чувства ведь не лгут. Это похоже на то, как хищник загнал свою жертву в тупик. Так ведь смотрят, когда тебя хотят разделать, верно? Содрать кожу и впиться в обнажившееся мясо, пока оно ещё сочится кровью. Происходящее — это такой экстравагантный способ лишить её бдительности. Ещё не поздно найти пути отступления или хотя бы доставить ему неприятностей, если она придёт в себя. Казалось бы, вот он триггер, она чувствует его ладонь где-то на лице. Пальцы касаются её отбитой щеки, и тело исправно реагирует на внешний раздражитель, но этого оказывается мало. Мало, чтобы придти в себя, но достаточно, чтобы это продолжилось. Коко моргает, когда резкий укол боли прерывает их контакт, но едва ли существенно и надолго. Она судорожно вздыхает, и это именно то, что было нужно.       Необходимо. Приоткрыв губы, она невольно располагает к продолжению, и вместе с ним к ней возвращается эта характерная пассивность. Томительное ожидание. Близость с ним здесь и сейчас без преувеличений лишает её рассудка. Коко чувствует, что он учтив с ней только потому, что хочет определённой реакции, вместо того, чтобы сразу воспользоваться её уязвимым положением. Но даже так осознание не спасает её от происходящего. Она никогда не ощущала тепла чужого тела, и получает его сейчас, кажется, в объёме, который не сможет унести.       Ей ведь нельзя - о чём она только думает?       Он целует её первый раз, и теперь Коко понимает, каково это. В некоторой степени. Этого всё ещё недостаточно, чтобы у неё сорвало крышу на фоне некой эфемерной влюблённости, которая обычно следовала за такими поцелуями, но достаточно для неё в целом. Всё ещё деликатен, всё также обходителен, вобрав её губы и почти сразу выпустив их — разве этого он хочет? Тепло с губ перекинулось на голову. Гормоны бьют в мозг, и всё кажется таким воспалённым бредом, что ей просто неудобно находиться в собственном теле. Естество просится наружу.       Он проводит языком между губ, чем подбивает её приоткрыть их шире. Конечно, это не всё. Коко почти даже не винит его; какой смысл, если её не хватает на отказ? Пусть даже словесный — какой-нибудь. Лёгкое ощущение влаги пьянило как ничто другое. Глаза так и норовят закрыться, но она обязана держаться и тешить себя иллюзией контроля над ситуацией. Гармадон всё ещё смотрит на неё, кажется, с неподдельным интересом, и всё это походит на один сплошной сюр. Не справляясь с напряжением, Коко неровно дышит. Она ведь ничего не умеет. Всё это выльется в какую-то глупую шутку. Может, оно и к лучшему. Ей тем более не понравится, как если бы такая глупость была возможна.       Он целует её во второй раз, и теперь она знает, каково это. Мерзко. Отвратительно. Он всё ещё церемонится, хотя, как ей кажется, давно должен был сожрать её, начав с головы. Но медлит, чем продлевает ей пытку. На этот раз простора было больше: под небольшим наклоном головы он полностью накрыл её губы, и она впервые чувствует его язык своим собственным. Шутка ли, Коко переживает нечто, отдалённо похожее на стыд. Ей мерзко сливаться с кем-то ртами, если называть вещи своими именами, и приятного, кажется, здесь мало, но тело вторит ей обратное, а сердце так вообще — он мог бы почувствовать его при желании, застрявшее где-то в глотке. Энергетика бешеная. Она едва ли отвечает — крайне неуклюже и неумело. Скорее просто глотает слюни и давится кислородом.       И его язык, конечно, та ещё дрянь. Не всякому озабоченному приснится. Наверное, он мог бы задушить её им. Коко видела его мельком, между слов, так сказать, но никогда не планировала ощутить в себе. Пока что бегло и невнимательно пройдясь по нему своим, она может сделать вывод о довольно неровной структуре и, думается, способности пересилить не только в словесных перепалках. Сейчас он водил им постфактум по губам, и это, право, новый вид издевательства.       Этого было достаточно. Достаточно. Когда Гармадон прекратил, Коко была уверена, что у неё есть время. Немного времени. Это был странный, волнующий опыт, с которым ей ещё придётся мириться всю последующую жизнь. Её преследует его запах, в нём теряется её собственный, и всё это в копилку сомнительных побочных эффектов. Его язык определённо оставит горькое воспоминание в её ротовой полости. Она чуть было не порезала собственный об его зубы. Все эти лобызания, обмены флюидами — всё это какие-то нечеловеческие перверсии, которыми, тем не менее, занимаются преимущественно люди. Будь Гармадон более человеком, чем он есть, всё равно бы изменилось немногое. Так только хуже. Много мерзотнее и отталкивающе.       Двух было достаточно, но он целует в третий раз, и теперь она знает только одно — ей до сих пор невдомёк, как это работает. Это был всего лишь взгляд — один единственный взгляд посреди немой паузы, которая не предвещала никаких потрясений. Её тело вжато в стену, руки на автоматизме упирались ему в грудь, но лишь номинально, будто «для галочки», потому как реального противодействия они не оказывали. Она так настойчиво опасалась чего-то подобного, что, кажется, о себе напомнила карма.       Он натурально набросился, отчего импульс толкнул её к стене. Ей тяжело совладать с собственными мыслями. Координация движений, кажется, работает неправильно. Она почти не может продохнуть во всей этой ситуации. При контакте настолько близком, Гармадон заслонял всё пространство вокруг. Коко не видит, но чувствует, как его рука где-то справа над её головой с усилием опирается на стену. Эффект прошлого раза множился в геометрической прогрессии, и потому её натурально должно выворачивать от подобной близости. Пусть дело даже не в чувственном — он элементарно опасен, и неконтролируемая страсть здесь может вылиться в довольно плачевную для неё картину. Всё и так зашло слишком далеко. Сейчас важно лишь то, как на него подействует её отказ.       Он отстранился сам. Как это бывало, на совсем жалкое расстояние, но и его достаточно, чтобы с новым витком кислорода в лёгких мозг мог нормально функционировать. В теории, на практике же голова раскалывалась. Не похоже, что это надолго. Его отступление. Действовать нужно было быстро.       Потому целует уже она. Неуверенно, с должной неуклюжестью, кое-как пробуя его губы вопреки нарастающему чувству протеста внутри. Трудно было открещиваться от того, что мужское внимание в данном конкретном случае вызывало в ней соответствующий отклик. Что её привлекает сенсуальное в познании чужого тела. Её тянет к ощущению характерного тепла от дыхания, и вместе с тем влаги. Его язык заигрывающе тянется к ней, и в довольно противоречивом чувстве Коко всё же добровольно дотрагивается до него собственным. Её пробивает на дрожь от одного только касания, от осознания дикости происходящего. Это всё ещё мерзость, но, думается, та мерзость, что доставляет специфичное, нездоровое удовлетворение. Это то, без чего невозможно почувствовать человека близко достаточно, чтобы удовлетворить в себе этот вопиющий недостаток.       Его рука где-то у неё на горле, и довольно подрывная мысль о возможном физическом насилии едва ли выходит на передний план сейчас. Он корректирует положение её головы, немного приподнимая. Коко чувствует его язык под другим углом, периодически касается губ, иногда даже тянется к ним, и это, право, не меньшее преступление против человеческой этики. Пускай в голове ветер, она всё равно ждёт, когда его рука сомкнётся, и ей нечем станет дышать. Вопрос о том, связано ли это ожидание с опасениями за свою жизнь или же это проявление некой новообретённой перверсии, оставался открытым. Отвечать сейчас не с руки, как ни странно.       Коко надеется, что, перехватывая инициативу обратно в свои руки, он всё ещё помнит о её весьма скудных навыках. Кажется, нижними он подхватывает её и минимизирует разницу в росте — она едва ли соображает сейчас. Отчасти по объективным причинам подорвавшегося здоровья. Когда это такое существенное давление на весь организм нервы ни к чёрту. Если вдруг это не морок, то от поднявшегося давления вполне явственно ощущается прилив крови где-то в районе носа. Вероятнее всего, у неё кровотечение.       Какая только разница, ведь сознание давно уже от неё отмахнулось. Она держится за него лишь по отголоскам особенно ярких ощущений на вроде ноющего бедра, за которое он так усердно схватился. Или того же самоуправства во рту, на которое невозможно отвечать сколько бы то ни было конкурентно ни с точки зрения скудного опыта, ни с физической составляющей, когда мозг так отчаянно нуждался в кислороде. Гармадон может смотреть на неё сколько угодно — Коко уверена, что он и сейчас не собирается играть с ней в романтику, — закрывать глаза и всё в таком духе — предпочитая в открытую пялиться, но свои глаза она едва ли может держать открытыми. Пусть будет так.       Наверное, она действительно больна, если все его плотоядные взгляды вместо оторопи располагают её к страсти, о которой он так любит говорить.       Цирк с конями во сне и наяву.       Коко теряет нить повествования изо дня в день, но в последнее время это выходит на принципиально новый уровень. Мозг за неимением отдыха подсовывает ей какие-то бредовые мысли и акцентирует внимание на триггерах, где их не ждёшь. Жизнь ныне оставляет дурное послевкусие на губах. Это даже не металл и не сладко-горький паслён, призванный травить тело и рассудок. Это цветы в соседнем кабинете, даренные её коллеге. Ботаника бесконечно далека от неё, но, кажется, это вызывающей расцветки лилии.       В тот момент, задержавшись на них больше обычного, его голос в её голове был подобен мороку.       — И источала плоть яды, подобно фонтану горючих метаний.       Сегодня впервые сон пересилил в ней извращённое понятие здравого смысла. Ей думалось, ничего хуже быть не может. Казалось, насильно усыпи бдительность на мгновение и весь этот кошмар прекратиться, уступая место новому. Он преследовал её во сне и наяву. Даже сейчас, когда ей удалось закрыть глаза на пару часов в собственной кровати, Коко просыпается на определённом моменте чего-то, что трудно было назвать сновидением. Всё же сон — это не покадровая инсталляция событий дней минувших.       Кажется, где-то внутри неё назревает истерика, но сил на её проявление просто нет.       После резкого пробуждения она ещё долго лежала в кровати, не смыкая глаз. Ни пить, ни есть, ни двигаться вовсе — ничего не хотелось. Впервые за долгое время Коко чувствует тяжесть в голове, от которой получает неподкупное удовольствие. Пусть еле дышит, не может заставить себя двигаться, даже если бы захотела, но так она чувствует себя живой. Просто лежит, и взгляд заспанных красных глаз упирается в противоположную стену.       Всё, о чём Коко может мечтать, так это об одиночестве, которое она обязательно сможет принять. Но образ в голове вторит его голосом с нежностью столь искренней, сколь и фальшивой, что этому никогда не быть. Он шепчет ей на ухо, заправляя волосы, что всегда будет рядом.       — И я слышал его журчания — отголоски воспоминаний.       Что ей бесполезно бежать.       Очевидно, к вопросу надо подходить иначе. Сам факт того, что Гармадон всё ещё заинтересован в ней, сразу пускает всю её жизнь под откос. Пускай так, пускай она будет искать встречи с ним, пусть эта встреча может стать для неё последней, и это если повезёт, но бегать бессмысленно. Просто бессмысленно. Она не сможет жить с этим страхом и дальше. С неопределённостью стоило покончить.       Но сначала ей надо поспать ещё немного.       — Тщетно касаясь тела в поисках раны…       Желательно без сновидений.