It

Встречи не бывают случайными – так говорят умудрённые жизнью люди, глубокомысленно поджимая губы и иногда даже приподнимая указательный палец. На самом деле, Мирон никогда об этом не задумывался, да и кто в современном мире, пропадая на работе с утра до ночи, думает о встречах и судьбе? Поэтому Фёдоров никогда не философствовал – времени не было. Тем утром в метро было особенно людно: на Политехе его впихнуло толпой в вагон, смяло, подавило желание ругаться грязно и находчиво, а потом удушило. На самом деле, дело привычное – в половину седьмого иного и ожидать не стоило. Так что Мирон легонько пихнул одного в плечо, другого – в спину, и относительно удобно устроился в углу вагона. В ушах гремела музыка, в желудке плескался скверно сваренный кофе, и в тот момент, когда Фёдоров увидел его, он как раз думал, что нормальному мужику надо завтракать как полагается. Но мысли о шаверме быстро испарились: у ближней двери стоял парень. Отросшие во все стороны его волосы растрепались, а воротничок рубашки примялся под курткой, но не это было в нем примечательным: парень был без наушников, без книги или журнала, с одним рюкзаком на плече, выглядел он растерянно и слегка удивлённо, явно не зная, что тут да как. Это было забавно – то, как парнишка под два метра ростом брезгливо держится за поручни двумя пальцами, кривит губы и извиняется, неловко задевая плечом старушку. Что-то в нем привлекало: то ли удивлённый взгляд чуть прищуренных глаз, то ли трогательная родинка на щеке, то ли тонкая шея. Мирон откровенно любовался, улыбаясь тому, как парень нервничает и пытается отстраниться от людей, а потом… потом он поймал его взгляд. И это не был тот самый случай, когда в голове начинают летать стаи сов, подхватывать тебя, нести в небо, за пределы атмосферы, в глубокой космос – путаться в созвездиях и сгорать в сиянии красный супернов. Скорее чувство, возникшее где-то глубоко внутри, поднялось вверх, отзываясь щекоткой в висках, и только потом Мирон осознал, что где-то уже его встречал. Воспоминание было тусклым, но сильным, пульсировало урывками и пахло гарью, но большего знать он не мог. Раздумывать о том, где же они встречались было некогда: парень застыл, приоткрыв рот, зацепился за его глаза взглядом, чуть дёрнул уголком губ в намеке на улыбку, а Мирон смотрел в ответ. Вокруг были десятки людей, жались к ним, между ними, но в это мгновение их не существовало, и Фёдоров просто смотрел, замечая, что родинки у него на коже похожи на изюм в кексе. Несколько станций они так и смотрели друг на друга, не обращая внимание на людей вокруг. Но на Пушкинской вагон в очередной раз остановился, двери распахнулись, какой-то малыш в желтой куртке и с шариком закрыл ему обзор, и парень очнулся: захлопал глазами, ещё раз застенчиво улыбнулся, а потом вышел, постоянно оборачиваясь и поправляя рюкзак на плече. И Мирон вдруг с огорчением подумал, что так и не рискнул подойти к нему – отчего-то застывшее вдруг время обманом заставило его поверить, что это успеется. Тот самый фантомный запах гари ускользнул за ним вслед, испаряясь в постоянных сквозняках метро, и воспоминания рассеялись – осталось лишь то самое чувство тугой спирали в животе, приятная истома от так и не нашедшего своего продолжения намёка на роман. Встреча состоялась, а возможность познакомиться оказалась упущена – Фёдоров растеряно вытащил из ушей наушники, сделал шаг было к дверям, старательно отпихивая лезущий в лицо красный шарик, чтобы догнать парня, но так и не успел: двери захлопнулись, а он так и остался стоять, глядя на облупившуюся надпись “не прислоняться” и переминаясь с одной оттоптанной ноги на другую. Он думал об этом весь день, торопясь в студию и возвращаясь из студии домой. Он думал об этом в душе, придерживая отваливающийся кран рукой и закрывая глаза под водой. Он думал об этом, заваривая чай на электроплитке (поставить дома газовую он так и не решился). Аккуратно прикуривая сигарету и педантично затушившая бычок в пепельнице-банке из-под кофе. Мирон думал об этом, как обычно отсчитывая три таблетки Триазолама перед сном и проверяя в который раз, достаточно ли плотно заперта дверь. Все его привычные ритуалы теперь приобретали новую окраску: мысли витали в воздухе, кружили, пока он сам не понял, что эти самые ритуалы, которые каждый день имели для него значение абсолюта, теперь превратились в рутину, и, не выполняй он их по заведённому порядку, ничего бы не поменялось. Подняв глаза к зеркалу, Мирон провёл ладонью по шее, оттянул вниз щеки, рассматривая покрасневшие от недосыпа и стрессов глаза, и подумал, что сегодня увеличит дозу снотворного. Так будет лучше. Так оно вернее – встреча, охваченная вихрем воспоминаний, хорошенько его встряхнула, заставив понервничать. На столе стояла кружка с остывающим чаем; клубы пара от неё легко напоминали как дымовую завесу из прошлого, так и сегодняшний шлейф воспоминаний, проснувшихся внезапно, безо всякой причины. Это были невидимые щупальца, способные проникнуть в закоулки памяти, вырвать оттуда фантомы видений – жутких, неведомых, как и твари из-под кровати. В этом было их сходство: под кроватью Мирона таились лишь старые коробки из-под обуви, но никак не монстры – ровно так же в подсознании его были лишь скучные воспоминания детства, но не происшествий. Каждый день он думал именно так – внушал себе, по крайней мере, повторял раз за разом, что все его терзания и бессонница, его кошмары и крики по ночам, его нетерпеливое ожидание рассвета – все это плоды его собственных страхов, возникших из ниоткуда, приобретший плоть в течении многих лет, лишь под влиянием собственных панических атак и приступов ужаса даже перед огоньком свечи. Он не мог вспомнить откуда и почему возникал этот страх, каким образом он оказывался в этой ловушке ужаса, пока не встретил этого паренька – улыбчивого, застенчивого, но испуганного. Теперь воспоминания тянулись изнутри, легко карабкаясь по внутренностям, раскачиваясь на рёбрах, опутывая сердце и безо всякого труда добираясь до его мозга, плавающего в сером веществе: он помнил запах гари – невыносимый, удушливый, отдающий горечью на языке. Сейчас легко было воссоздать его – достаточно лишь глотнуть уже подостывший чай, в который он налил куда больше заварки чем обычно: подвела дрогнувшая рука. Но не запах был предвестником этого безымянного ужаса: не стук в дверь, а всего лишь отдаленное эхо шагов, предчувствие нежданного, непрошеного гостя, которому ты, хочешь или нет, все равно откроешь дверь.

***

...Дверь открывалась очень тяжело – Мирону приходилось налегать всем телом, чтобы та нехотя подалась, скрипнула, а потом распахнулась, вываливая паренька в поношенных шортах на обшарпанную площадку. Он никогда не любил этот их парадный: старый, тёмный, пропахший гнилью и табаком, с кучей закоулков с кишащим в них монстрами. Да, Мирону уже было тринадцать – тот возраст, когда вера в привидений и чудовищ уже начинала ослабевать, но ничего поделать с собственной фантазией он не мог. Парадный их он не любил. Спускаясь вниз по лестнице, Мирон всегда слышал позади себя шаги. Заставлял себя оборачиваться, но никого не видел и именно поэтому ускорялся, перепрыгивая сразу через три ступени, задыхаясь и почти теряя сознание от головокружения и тошноты. Пролёт за пролетом исчезал за спиной, мрачные закоулки парадного дышали на него смрадом преисподни, звуки крошащейся под ногами плитки улетали под высокие потолки, распугивая потерявшихся среди серых крыш Питера голубей. И лишь завидев белый проем распахнутой двери – скрипучей, как и все в их доме – он выдыхал и успокаивался, а на улице пропадал и страх, словно и не было его. И Мирон даже краснел, со стыдом припоминая ужас, хватающий его за плечи, за руки – его, бегущего по лестнице паренька. Ему было тринадцать. В чудовищ он уже не верил. Почти. Двор-колодец вмещал в себя небольшую площадку с заржавевшими качелями, горкой, услужливо предлагающей скатиться в невысыхающую Питерскую лужу, турники с блестящими от тысяч прикосновений перекладинами и покосившийся гриб, больше напоминавший надгробный крест. Никто из его товарищей никогда не роптал на скудный выбор развлечений: найти подходящее занятие было несложно, пусть даже и рискнув покинуть очерченные матерью границы исследуемых территорий. Так поступали все знакомые ему мальчишки, и он не отставал, подчиняясь общественному мнению. Лето подходило к концу, а ничего стоящего так и не произошло: рассказывать одноклассникам о поездке в деревню на неделю было зазорно, поэтому Мирон был убеждён, что за последние три дня должен урвать свой кусок Приключений. Чего-то, что действительно было бы необыкновенным, что-то поистине незабываемое, такое, чтобы у всех захватило дух… – Опять этот, – проговорил Порчи, пиная мяч об стену. Живущий на первом этаже старик уже давно обещал вызвать участкового, если они не прекратят это делать, и смуглый португалец с упоением дожидался исполнения этого обещания. – Зачем он вообще выходит? Под сенью единственного во дворе дерева, с маниакальной скоростью перебирая пальцами, давил на кнопки тетриса мальчик примерно одного с ним возраста. Его отросшие за лето волосы торчали во все стороны, а под глазами лежали синяки, словно он не спал, а если и спал, то от силы всего пару часов. Мирон знал этого парня – откровенно наблюдал за ним последний месяц, отчего-то не решаясь подойти. – Сидел бы дома, если не хочет играть, – продолжил Порчи, эмоционально размахивая руками. И Мирон в который уже раз с удивлением заметил, до чего же его друг несдержан. Это было его чертой характера и его же изюминкой – прямолинейность. – Почему это тебя трогает? – уточнил Мирон, лениво водя носком по глади лужи – тоже в своём роде хождение по краю: заявись он домой в промокших кедах, мать его убьёт. – Не знаю, – процедил сквозь зубы Порчи и снова ударил по мячу. – Просто… Из окна дома высунулся старик: – Гребанные дети! – он потряс кулаком, с зажатой в ней газетой, а потом перегнулся через подоконник. – Я вызову участкового! – Ну, давай, antigo puta*! Я жду! – он ударил по мячу снова – тот отскочил от стены, и старик разразился новым потоком брани, назвав их выродками напоследок, а потом вновь исчез внутри квартиры. – Вызовет же, – все так же лениво предупредил Мирон, продолжая смотреть на мальчика с тетрисом. – Да насрать, – выдохшийся Порчи прислонился к перекладине качелей и поморщился, вытирая со лба пот. – Сам не знаю. – Хочешь, подойду к нему? – спросил Мирон, не отрывая глаз от мальчика. Что-то в этих кругах под глазами было заманчивым – несло в себе тайну, историю о чём-то интересном, рассказ о полуночных похождениях по кладбищам или заброшенным складам. – Да насрать, – повторил Порчи снова, но Мирон уже не слушал – шёл в сторону мальчика, одёргивая на ходу растянутую майку с выцветшим рисунком пляжа на нем. Мальчик продолжал играть. Даже сидящий на траве он все равно казался нескладным, долговязым – куда выше самого Мирона. Кожа у него, казалось, не видела солнца, но тут уж ничего не попишешь – дождливый Питер согласен был принять под своё крыло лишь бледнолицых, исключением благосклонно оставляя Порчи, но тот, справедливости ради, с пелёнок был обласкан солнцем Португалии. – Тетрис? – вопрос вышел дурацкий, но отмотать время назад было уже нельзя. – На рекорд иду, – не отрываясь от игры, ответил мальчик, так что стало очевидно, что разгадка его теней под глазами кроется в этой самой игрушке. Но Мирон солгал бы, если бы сказал, что разочарован: интерес к мальчишке только возрос. За его спиной с новой силой возобновились удары по стене мячом, еще громче принялся кричать дед, и Фёдоров вдруг осознал, что с отлетом Порчи домой этот старик потеряет лучшее своё развлечение. Скорее всего, он тоже будет скучать. – Круто, – пожал плечами Мирон и уселся рядом, осторожно принюхиваясь: от мальчика пахло домом, порошком и немного, совсем чуть-чуть, гарью. Это был приятный запах, и Мирон придвинулся ещё ближе, уже забывая, что переходит все границы личного пространства, но ничего не мог с собой поделать. – Ты ведь на каникулы приехал? – уточнил он, снова вдохнув и аккуратно дотронувшись его локтя – с этим он тоже ничего не мог поделать: уж очень ему хотелось касаться этого парня. – Угу, – совершенно не обращая внимания на эти прикосновения, ответил мальчик и отложил в сторону тетрис. Теперь, когда чёлка не мешала обзору, он с любопытством рассматривал Мирона, благосклонно позволяя тому держаться за его плечо, а сам улыбался, очень напоминая Буратино. – Я Мирон, – подавляя в себе желание обнять мальчика, проговорил Фёдоров. – Из того дома. Он, не оборачиваясь, махнул рукой в сторону своего парадного, и отчего-то по спине его побежали мурашки – до него донёсся запах гнили и помоев, холодок старого дома, хруст плитки и мертвых жуков под ногами. Ещё не страх - его посыльный, тень ужаса, шёпот в ночи… Но солнце упрямо пробивалось сквозь свинцовые тучи над головой, из окна на четвёртом этаже слышалась музыка - последний альбом Scorpions - а Порчи продолжал лупить мячом по стене. Давно перевалило за полдень, и Питер жил своей обычной жизнью, не позволяя монстрам захватывать свои угодья хотя бы на миллиметр. – Я знаю, – ответил парень, ещё раз улыбнувшись. – Я же почти все лето тут. – Почему не подходил к нам? – Мирон смял его красную кофту пальцами, с удовольствием отмечая, что парнишка совсем не против. – А вы? Ответить на это Мирону было сложно: не мог же он сказать, что, начиная с июля, пялился на этого мальчика, украдкой косил глаза, смотрел, прячась за стоком в дальнем конце двора или сидя на горке. Не мог же он сказать, что смущался, а сегодня осознание приближения конца лета сделало его совершенно бесстрашным. – Слава, – так и не дождавшись ответа (а, быть может, уловив его на подсознательном уровне) мальчик протянул ладонь, и Мирон в вязком ощущении абсолютного счастья, сжал эту ладонь. Та была куда мягче его собственной – шершавой и в мозолях – и куда длиннее – примерно на сантиметр в пальцах. Славка не забирал ладонь, не подавал признаков нетерпения, пока Мирон сжимал ее и украдкой исследовал, аккуратно поглаживая морщинки кончиками пальцев. Он просто улыбался, отчего-то вдруг все понимая, и Мирон без труда мог прочитать в глубине его глаз все мысли Славы: “Я тебе нравлюсь, и это отлично, потому что мне ты тоже нравишься.” – Долго ещё? – крикнул Порчи, прекратив перепалку со стариком. – Иди к нам, – проорал Мирон, продолжая смотреть в глаза Славы. Порчи ругнулся, подхватил с земли мяч, совсем не брезгуя вымазаться в грязи, и подошёл ближе. В его кудрявых волосах запутались сухие листья (до осени календарной оставалось ещё около двух недель, но по сути, из-за засухи, что обрушилась на город в конце июля, она уже напоминала о себе). – Это Порчи, – проговорил Мирон, кивком головы указывая на друга. – Дарио, – устало поправил его парень. – Все зовут его Порчи, так что… – добавил было Мирон, но Слава его перебил: – Слава, приятно познакомиться, Дарио, – проговорил новенький, протягивая ладонь. Ее-то Мирон и проводил ревнивым, ищущим взглядом, словно Славка мог вместе с рукопожатием передать Порчи частичку себя – маленькую, но даже этого было жалко Фёдорову. Теперь Слава принадлежал ему: это он первым рискнул подойти к нему, это он смотрел на него все это время, и это он же отговорил старших ребят от того, чтобы молчаливому новичку прописали несколько “приветственных” тумаков. Так что теперь знакомство Порчи было щелчком по его носу. – В квадрат? – предложил Дарио, сплёвывая на землю. – Вы, два чертовых лопуха, против меня. – Может, позовём Замая? – застенчиво предложил Слава, одёргивая рукава кофты. Мирон скользнул по ней взглядом, подмечая выглаженный воротник рубашки, торчащей исподнизу, и платок, выглядывающий из кармана шорт. – А он выйдет? – прищурившись в сомнении, уточнил Порчи. – Если я позову, – кивнул Слава и поднялся на ноги. Мирон поднялся следом и тут же почувствовал себя гномом – Славка возвышался над ним на полголовы и казался ему совсем взрослым, даром, что острые его коленки были перемазаны в зеленой траве, а на шортах налипла грязь. – Ты с ним дружишь? – спросил Мирон. Славка кивнул. – Вроде бы, – ответил он, аккуратно убирая тетрис в карман и неуверенно переминаясь с ноги на ногу. – Тогда пошли, – нетерпеливо потребовал Порчи и, не дожидаясь парней, сам пошёл вперёд, на каждый свой шаг отбивая мячом по асфальту. Слава ещё раз посмотрел на Мирона, кивнул ему, лениво взъерошив копну волос, и сделал шаг вперёд. – Мы ведь живём в одном подъезде, – начал было Слава, и Мирон тут же согласился с ним: мол, да, в одном, да только я на восьмом, а ты на четвёртом. И только через минуту понял, что жутко спалился – получалось, что он совершенно откровенно сейчас заявил, что сталкерил за Славкой – только имени так и не узнал. – У тебя дверь коричневым дерматином обита, – вдруг заявил Слава, и Фёдоров понял, что тот тоже следил. От этого стало гораздо легче, так, словно внутри надулся большой гелиевый шарик, и Мирон сразу же почувствовал, что сейчас взлетит, а лицо его треснет от улыбки. – Но я не об этом хотел поговорить, – добавил внезапно Слава и неуверенно поддел лямки на ремне. – Не об этом. Он замолчал, пожевывая губу и внимательно глядя на раскрытую дверь их парадного. Чёрный проем напоминал разинутую пасть чудовища, и Мирон, поддаваясь вящему страху, чётко осознал, что ожидает, как из двери появится чудовище, обхватит когтистыми лапами тяжёлые створки двери, оставит белесые следы, а потом, вцепившись в их застывшие фигуры, бросится вперёд, чтобы рвать, кусать, пить кровь и убивать. И никто не спасёт их: ни взбешённый старик с помятой газетой, ни вывешивающая постельное на балконе мать, ни случайные прохожие… Дверь захлопнулась, и наваждение испарилось. – О чем? – пересохшими вдруг губами уточнил Мирон, прекрасно понимая, о чем собирается спрашивать Слава. Но тот молчал, с прищуром глядя на дверь, выискивая что-то, пытаясь понять и увидеть. Фёдоров без труда бы смог сказать, что ищет Слава, потому что долгими ночами ужасающие тени преследовали и его во снах – или, быть может, он просто убеждал себя, что это были сны?... – Что, Слава? Он приоткрыл рот и хотел было уже что-то сказать, как Порчи, повиснув на ручке дверцы, окликнул их. – Долго ты ещё свою Сонечку будешь мариновать, Окси? – уточнил он, показывая язык и вытягивая перед ним два пальца. – Мне вас оставить наедине, или приплатите за то, чтобы посмотрел? – Иди лесом, – скривил нос Мирон и шагнул вперёд. Но голос Славы в его голове продолжал шептать: “ты знаешь, о чем я. Ты видел. Скажи, что ты видел…” Слава за его спиной тяжело вздохнул.

***

Вода продолжала течь, теряться в сливах труб, и Мирон только сейчас осознал, что у него носом пошла кровь. Он провёл тыльной стороной ладони по лицу, стирая бурые разводы, всхлипнул, отплевываясь, и выпрямился, снова глядя на собственное отражение в зеркале ванной. Серый кафель за спиной легко гармонировал с бледностью его кожи – Фёдоров легко мог сойти за мертвеца, вот только не хотел. Дёрнувшись всем телом, он отворил зеркальную створку, нащупывая в тёмном углу шкафчика колбу с россыпью таблеток, одним движением пальца открыл ее и выхватил себе сразу три. Успокоительное, которое он не принимал уже несколько лет, теперь казалось ему единственным верным средством. И он кинул таблетки в рот, прикрыв глаза и снова наклонившись к раковине, чтобы глотнуть воды. Холодный поток обмывал губы, морозил кожу, и он глотал и глотал, не в состоянии утолить жажду, ровно до тех пор, пока не почувствовал, что вода становится тёплой и вязкой. Мирон отпрянул, закашлялся… Слив раковины не справлялся: густой поток крови, застывающей, с комками плоти забивал сток, и белый кафель окрашивался в алый, потом в бурый, пока не стал почти что чёрным. И Мирон в ужасе смотрел, как кровавая река заполняла раковину, плескалась через край, стекала струйками вниз, на пол, чтобы потом захватить всю комнату, весь дом, утопить его, убить, заставить захлёбываться в ней. Тяжело дыша, хватая губами воздух, Мирон сделал шаг назад, уткнулся спиной в край стиральной машинки, а потом перевёл глаза на зеркало: в отражении за его плечом дружелюбно улыбался клоун – тот самый, из детства. Тот, о котором он давно успел забыть. Он смотрел на него, неестественно растягивая нарисованные губы, приподнимая на уровень лица ладонь с полуистлевшей кожей, обтянувшей тонкий скелет руки, перебирая пальцами так, словно те были угловатыми паучьими лапками. И вид его внушал не страх даже, ужас - первобытный, животный, заставляющий замереть перед собственной участью в ожидании расправы. – Здравствуй, Мирон, это я, ты помнишь? Мы хотели вместе полетать, - произнесло Оно, и Мирон всхлипнул. Он не решался обернуться, чтобы увидеть его вживую. Не решался даже шелохнуться, и лишь смотрел на эти костлявые пальцы, на искаженную улыбку, на потоки льющейся через край крови. И отражение клоуна приближалось, наклонялось к его лицу ближе, почти касаясь ярко-оранжевыми космами его щеки – Мирон даже чувствовал тяжёлое дыхание на коже. По затылку проскользнула капля пота, очертила линию черепа и затерялась в вороте рубашки – от этого щекочущего прикосновения Мирон вдруг на секунду закрыл глаза… …а в следующее мгновение, когда Фёдоров уже готов был закричать, все исчезло. Перед ним снова было лишь его испуганное лицо, вода стекала по желобу стока, разбрызгиваясь на стены ванной; холодный угол стиралки упирался в его спину. “Ты знаешь, о чем я. Ты понимаешь. Ты видел. Они просто хотят полетать…” Мирон судорожно выдохнул. _______ *antigo puta (порт.) – старая шлюха