It

Решение взять билет до Питера в один конец оказалось внезапным: Слава стоял в этот момент на кассе, отсчитывая банкноты и раздраженно вздыхая. Очередной клиент в который раз переспрашивал что-то о Nokia, и Машнов с трудом подбирал подходящие слова: хотелось спать, пусть даже тут, устроив голову на стеклянной стойке и вытянув длинные ноги под полками. Именно в этот миг он понял, что должен лететь обратно. Это было похоже на импульс – он так дёрнул рукой, что едва не опрокинул терминал на пол. Этот импульс отозвался острой болью в висках и прошёлся по правому предплечью. И хуже всего было услышать в этот же миг спокойный внутренний голос: “Должен лететь в Питер. Сегодня. Сейчас.” Слава тряхнул головой, пытаясь успокоить себя и внезапно подскочивший пульс, а потом перевёл взгляд на клиента. Мужчина все говорил и говорил – откровенную чушь, в которой Слава не мог найти ни одной толковой фразы – как вдруг Машнов стянул с шеи бейджик, улыбнулся вежливо, но устало, а потом прошёл за дверь администратора. Юрий сидел там у компьютера – худой парень с тонкой цыплячьей шеей и дёргающимся на ней кадыком. Он никогда не мог попросить о чём-то спокойно, не мог прекратить нервничать и подмигивать правым глазом. Даже улыбка у него становилась похожа на расплывшуюся под каплями ацетона краску. – Я улетаю, – сказал Слава и положил на стол перед Юрой бейдж – получилось пафосно и смешно: так сдают свои значки полицейские в голливудских фильмах, расставаясь с работой. – К-куда улетаешь? – растерянно переспросил Юра, по привычке оттягивая слишком тугой ворот фирменного свитера. – Этого я тебе не скажу, – спокойно объяснил Слава, в своей собственной манере растягивая гласные. – Но зато сказал, что улетаю. Пока. Юра приподнялся над столом, перегнулся чёрез него, спихивая на пол папки с договорами и актами покупки, и ухватил Славу за руку. – В смысле “пока”? В смысле “улетаю”? Машнов, это худшая твоя шутка за последнюю неделю, – и дёрнул за рукав, словно точку поставил. – Совсем улетаю, – объяснил Слава, глядя на эту руку – в белом свете люминесцентных ламп она казалась мертвенно бледной и жутко костлявой – ощущалось, что острые углы прорвут тонкую как рисовая бумага кожу и оголят свои пожелтевшие останки. Слава с трудом проглотил вязкую слюну. – Юра, я должен, пойми. Но Юра не понимал и понимать не хотел: тряхнул головой, рискуя сломать свою шею, и сжал пальцы на рукаве Славкиной рубашки ещё сильнее.   – Отпуска не дам, – проговорил он тихо, но твёрдо. – И за свой счёт не пущу. Так что иди выпей кофе, встань обратно за стойку и работай. И вот тогда он только решился отпустить его руку. А Слава подумал, что-то в его лице, остроскулом и изнеможённом, сегодня было неприятным. Возможно, игра света и теней, но Машнов почувствовал, как на щеках Юры появились пятна – чёрные, обугленные, похожие на пригоревшие края бифштекса, забытого на сковороде. И в воздухе маленькой клетушки явственно запахло гарью: этот тяжёлый запах кружил под потолком, цепляясь за глянцевые плакаты с новинками сезона и надписью о том, что лучший продавец – улыбающийся продавец. У девушки на нем глубоко запали глаза, а зубов в улыбке не хватало. И Славу передернуло, когда она, чуть заметно облизнув кровившие губы, послала ему воздушный поцелуй. Воздух стал ещё тяжелее. – Я уезжаю, – повторил Слава, усилием заставив себя отвернутся от плаката. – Я не дам тебе отпуска, – устало повторил Юра. – Не дам… Но Слава его перебил:   – Я увольняюсь, Юра. Бугристые волдыри ожогов на лице Юры (Машнов упрямо повторял про себя, что ему это лишь чудится) только увеличивались. И Машнов, едва сдерживая себя, чтобы не сбежать, отпрянул. – Да и куда ты полетишь? Ты ведь так и не научился, – проговорил Юра почти по-слогам. – Ты ведь так и не научился летать. И в этот момент девушка улыбнулась ещё шире, а Слава вышел – почти выбежал – из кабинета. Сердце стучало в груди, мысли прыгали в голове, не желая складываться воедино, а дыхание сбилось. Он слышал за спиной раздражённый Юрин голос, видел, как его провожает ошеломлённым взглядом мужчина с помятым пиджаком. Как Юленька – девочка-консультантка – открывает и закрывает рот, пытаясь что-то спросить, но не может. В этом напряжении отчего-то совсем уж ужасающе звучала старая песня по радио: “Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех…” – тянул женский, чуть с хриплой голос, и Машнов рассмеялся. Ему только чудилось: стрессы и волнения, бесконечная борьба с “надо” и “хочу”. “Юра прав: ну, куда мне лететь? Работа ведь…” – подумал Слава, уже собираясь вернуться в кабинет, чтобы удостовериться, что крови на плакате нет, что кожа у Юры как обычно бледная и чуть прыщавая. Чтобы забрать бейдж и извиниться. Всегда ведь можно сказать, что от переутомления у него случился лёгонький сдвиг по фазе – со всеми бывает, не беда. Он так бы и сделал, вот только тот самый спокойный и уравновешенный голос отдал новую команду: “Езжай домой, собирай вещи и отправляйся в аэропорт.” В этом голосе – чужом и знакомом одновременно – не было ненависти или ужаса, только безмерное, шедшее откуда-то из глубокого прошлого, спокойствие. Он цеплял за струнки души, выворачивая подсознание и являя на поверхность воспоминания. Слава мог только сказать, что этот внутренний голос шёл извне, хоть и объяснить это он не мог. Не мог он и объяснить, по какой такой причине через три часа, побросав в рюкзак только самое необходимое, сидел в зале регистрации на рейс и пил из маленькой бутылочки “Чивас”, морщась и смаргивая выступившие слезы. В пакете из Duty Free тихонько позвякивали ещё четыре такие бутылки, и Машнов был уверен, что ещё при посадке в самолёт будет едва стоять на ногах. Вот только третья бутылка подходила к концу, а он по-прежнему был трезв. В голове никак не укладывался тот факт, отчего он в принципе собрался и совершенно внезапно купил этот чертовый билет. Отчего на банковском счёте, который он открыл семь лет назад, оказалась кругленькая сумма – только сейчас он понял, что каждый месяц клал на счёт по несколько тысяч, объясняя себе, что ему эти деньги потребуются на чёрный день. Так вот он – этот чёрный день. День, в который он просто собрал вещи и уехал, оставив пустую квартиру и ключи под половиком. Он понял, почему так и не принялся делать ремонт, почему не завёл собаку, о которой мечтал с одиннадцати лет. Почему так и не решился предложить той девчонке с третьего курса начать серьёзные отношения, съехаться, пожениться. Что-то внутри него упрямо подсказывало правильное решение, напоминало о том, что однажды что-то изменится, наступит момент, когда ему нужно будет решаться на… “Что я тут делаю?” – нервно рассмеявшись и испугав женщину в большой шляпе на соседнем диванчике, подумал он. Та держала в руках раскрытую упаковку духов, купленных, видимо, в соседнем магазине косметики, и очень уж она косилась на выстроенные в ряд около Славы бутылки с виски. – Тяжёлый день, – пробормотал он, приподняв “Чивас” в ладони повыше. Женщина отвернулась. “Так что? Зачем ты летишь? И, главное, куда?” – Машнов дёрнул за крышечку последнюю бутылочку и закрыл глаза. Ответа все не было, не было и ощущения, что он поступает неправильно: идущий извне голос молчал, явно не желая дальше беседовать с ним, и Слава притих, вслушиваясь в звуки аэропорта, в забавный рязанский акцент девушек, объявляющихся прилёт и отлёт самолетов, в музыку доносящуюся из маленького кафе дальше по терминалу, и когда, наконец, он оказался в кресле своего самолёта он точно знал, что на верном пути. Утром в метро всегда душно и неприятно: слишком людно, слишком серо, слишком контрастно. Первое попавшееся объявление о сдаче квартиры оказалось невероятно выгодным: хрипловатый голос мужчины на том конце провода спросил лишь, не узбек ли Слава и нет ли у него пса. Оба ответа оказались отрицательными, и Машнов назначил встречу по адресу, указанному в объявлении. Открытый расист и зооненавистник его ничуть не отпугнул, когда как в другой раз Слава бы открыто заявил, что ноги его в квартире такого урода не будет. Но молчавший до этого голос опять дал команду: “езжай”, и Машнов подчинился. Тем более, что низкое нёба Питера, царапающееся о шпили крыш, давило все сильнее – в метро стало лишь хуже. Глубокие катакомбы, полнящиеся запахами реки, человеческих тел и, так странно, гари, заставляли страдать от клаустрофобии. День вчерашний с лёгкой подачи перелета легко перешёл в сегодняшний, но тяга к переменам только усиливалась. Усиливалось и чувство беспокойства – ничуть не похожее на панику, но вполне отдающее в страх. Он липкими волнами проникал все глубже в подсознание, гнал вперёд, и Славе казалось, что, остановись он хотя бы на секунду, тот его захлестнёт с головой. Оставалось лишь бежать вперёд: из Пулково в Купчино, оттуда в подземные шахты метрополитена, все дальше и дальше, перейти на красную ветку и там уже до Академической. Голос молчал, и Слава шёл дальше по заведённому порядку, понимая, что все движется само по себе, а он – лишь листок в круговороте событий. Он мало что мог противопоставить происходящему, не знал, почему и зачем делает это, но хуже всего – не помнил, откуда выскальзывают эти воспоминания. Воспоминания об этих ветках и станциях, о том, что квартира по адресу находится в самом центре, что выйти нужно налево, а не направо – эти знания выскальзывали неизвестно откуда – словно бы из шапки фокусника голуби и цветы. Слава прекрасно понимал, что не может этого знать, но сейчас тусклое воспоминание о лете начала нулевых отражалось в чёрных стёклах вагона, спускалась по облупившимся буквам “не прислоняться”, терялась в пролетающих за окном трубах – едва различимых, уродливых как сотни металлических змей. Это было настоящим. Это было “взаправду”, как сказал бы Замай. “Кто такой Замай?” – рассеянно спросил про себя Слава, выходя из метро. “Какой-то давний друг. Мальчик, который был там… Видел.” Мысли оборвались, и Слава почувствовал недоумение – как он мог забыть того, кто первым назвал его другом? Того, кто хлопал его плечу и застенчиво отворачивался от всех девчонок, попадавшихся им на пути. Мальчик, которого звали Замай. Но Слава не мог вспомнить, откуда знает его. Как они познакомились и что произошло. Не мог вспомнить место, от которого стыла кровь в жилах, но следующий поворот от продуктового магазина, обещавшего самые низкие цены в Петербурге, предложил пройти в низкую арку, за которой… Этот дом был знаком ему безумно хорошо: деревянная дверь, которая все лето того года оставалась открытой, сейчас была заперта – на улице собиралась туча, предвещавшая затяжной, на весь день ливень. Дерево в середине двора, где он (Слава по инерции потянулся к карману, чтобы нащупать свой тетрис) любил играть в одиночестве, все так же шелестело теперь уже остатками высохшей листвы. На облупившейся штукатурке стены, о которую Порчи (кто это такой, черт бы его побрал?!) все время бил мячом, ещё можно было найти выбоины. По-прежнему пугали своим бессмертием проржавевшие качели и кривая горка у обнищавшей песочницы. Дверь в подъезд со скрипом распахнулась. Слава разблокировал телефон, проверяя адрес и совсем уж без удивления вспомнил, что адрес этот – его собственный: маленькая квартирка с высокими потолками на четвёртом этаже. Ноги сами вспомнили дорогу, привели его – он даже обошёл стороной лужу, в которой можно было не просто замочить кроссовки, но и подвернуть лодыжку. Запах подъезда тоже не поменялся. Не поменялись и дрожащие тени по углам – краем глаза он заметил мелькнувшую в полумраке когтистую лапу и расслышал далёкий смех. От этого видения в животе скрутило так, что Слава на мгновение был готов к тому, чтобы выблевать остатки виски из желудка. Но внутренний голос уверенно сказал ему: “вперед”, и Машнов, перескакивая через две ступени (зайти в лифт он так и не рискнул), поднялся на свой – свой! – этаж. Звонок звучал для него криком из прошлого.   – Проходи, – высокий мужчина с немного обвисшими щеками распахнул дверь квартиры. Дермантин чуть скрипнул, ударившись о стену подъезда (парадного, черт бы тебя побрал, Слава, они называют его парадным), и Машнов сделал шаг вперёд. В груди бухало сердце, отдаваясь то в желудке, то в лёгких слабой болью, но облегчение, наступившее сразу после того, как он вошёл в квартиру, ни с чем нельзя было сравнить. – Точно не узбек, – скривил губы мужчина, но Машнов ничего не ответил: мыслями он был ещё на лестничной площадке – в ужасе бежал от когтистой лапы. “Это все шутки бессонной ночи. Глупости и кошмары наяву,” – подумал он, но сам себе не верил. Это точно не были кошмары. Это была реальность – самая настоящая, наполненная звуками и биением его сердца. В темных закромах этого дома затаилось нечто, способное воссоздать, оживить самые жуткие фантазии – то, что пугало больше всего. Оно копошилось в мыслях своими когтистыми лапами – теми самыми, которые он видел краем глаза в подъезде. Оно. Они так и называли его. Оно. – Я… – голос его подвёл, и Слава закашлялся. – Могу сегодня въехать? – Даже смотреть не будешь? – с удивлением уточнил мужчина. Только сейчас Машнов понял, что не знает его имени. – Я уже был в этом доме… В глазах этого гребаного расиста мелькнул проблеск понимания. – Я купил квартиру пару дней назад, – проговорил он, проходя на кухню. – Ты, наверное, разговаривал со старым хозяином. – Да, – солгал Слава и облизнул губы. – Тогда понятно, – мужчина присел на табурет, и только тогда Машнов позволил себе оглядеться. Старенькая кухонька шагнула из прошлого – даже глиняный кувшин с выщербленной ручкой стоял на прежнем месте под потолком. Узкие советские шкафчики чуть покосились, но выглядели бодро. На плите – белой и начищенной до блеска – стоял чайник, выжидая посетителей. Даже на окнах висели все те же весёленькие шторки с подсолнухами: Слава вспомнил, что однажды прожег на краю одной из них круглую дырку. – Паспорт можно? – уточнил мужчина, и Слава запихнул руку в рюкзак, чтобы вытащить документы. Расположившись за кухонным столом, тот переписывал в договор его имя, забавно высунув язык от усердия и прикусив его. Все разворачивалось так быстро – безумно, как в кислотном трипе на спидах: вот он на работе – щелчок – он в аэропорту – щелчок – видит прошлое в стеклах метрополитена – щелчок – он в старой квартире, которая хранит в себе воспоминания. – Что стало с прошлыми хозяевами? – спросил он внезапно, отвернувшись от чулана в конце коридора. – С ними? – переспросил мужчина, приподнявшись над бумагами. – Пропали. Вроде бы. О них ничего не известно.

***

Он вышел из подъезда позже, в шесть, с удивлением понимая, что хозяин квартиры – его звали Антон – согласился с ним встретиться в пять утра. Совершенно необъяснимо, но так оно было на самом деле: меньше чем за десять часов он оказался в Питере с ключами от квартиры. Его квартиры. Он действовал на уровне подсознания, подчинялся внутреннему голосу, игнорируя требования логики и собственного опыта. Шел вперед, не задумываясь о последствиях, спускался в метро, жадно вдыхая запах гари. Слава знал, что поступает правильно: чувствовал, но все равно беспокоился. Эти видения – тени в подъезде, ожоги Юры, девушка с плаката – все это вписалось в его нынешнее состояние с легкостью реальности. Эти люди или нелюди пугали его до ужаса, но подчинялись законам физики его нового мира. Машнов понимал, что теперь прошлое, спящее на подкорке его сознания, пробудилось. Такое простое и очевидное решение этой задачки – вернуться, чтобы вспомнить. Вернуться, чтобы остановить то, что началось так давно. Вернуться, чтобы воссоединиться. Слава решился и сделал шаг – теперь воспоминания стали четче и яснее, но понимание все еще не приходило на смену беспокойства. Его сковывал страх, но эта встреча в толпе, это живое напоминание о прошлом укрепило его в изначальной мысли о правильности решения. Осталось дать его сознанию толчок, пнуть, чтобы прогнать остатки тумана… Шарик мальчика в желтом макинтоше отлетел в сторону под порывом сквозняка, и он увидел Мирона – имя само всплыло в мыслях, как и все те воспоминания до этого. Он смотрел в глаза мальчика, изменившегося, повзрослевшего, но оставшегося прежним, и видел чуть дрогнувшие в улыбке губы – те губы, которые он нащупал своими губами в темноте лифтовой шахты больше десяти лет назад. Вспомнил, как горчила на языке кровь и как обдавало жаром его дыхание. Как дрожали пальцы – от бессилия и страха в первую очередь, потому что едва ли они могли по-настоящему насладиться этим первым поцелуем, выжидая нового удара, нового ужаса. Дурацкий шарик все лез в глаза, все закрывал лицо Мирона, но Слава знал, что это не единственная их встреча. Быть может, он и прилетел только ради этого, только ради них, но такая мысль была слишком уж сладка. Теперь, когда воспоминания обрастали плотью, до него стало доходить, что их ждет. Только на этот раз это не будет похоже на детский кошмар – дрема не развеется с наступлением первых солнечных лучей, хотя бы потому что солнца в дождливом Питере нет. Солнца не будет – они повзрослели. И вновь поддаваясь внутреннему чутью, Слава вышел на Пушкинской. Двери захлопнулись, но взгляд Мирона – ищущий, жадный – продолжал его держать до самой последней секунды.