don't be afraid, cecelia

— С-с-с-ума сош-шёл? — шепчет Билл самым своим агрессивным шёпотом на который способен. Не то чтобы он мастер в агрессивном шепоте, конечно, на это у них имелся Эдди. Но Эдди здесь не было. Большое упущение. Он хватает Ричи за рукав джинсовки потными от страха пальцами. Страх. Слово вязнет на языке. Тонет в горькой слюне, и Билл сглатывает. Ричи вырывает руку и, наконец, боже, наконец оборачивается. — Мамка твоя с ума сошла, — дразнится он, бликуя стёклами очков. За очками: шальные, почти пьяные глаза. От бутылки-то пива, хочется насмешливо хмыкнуть Биллу, но он знает: если и попытается, то выйдет задушенный от страха всхлип. Страх. Он ненавидит это слово. — Я н-не пойду туда, — вместо насмешки продолжает он шептать, и пальцами снова находит шероховатый рукав джинсовки. Параноидальная мысль: если он не будет его держать, этот полудурок рванет от него прямо туда, в темноту. — И т-ты не п-пойдёшь, — сжимает крепче. Под руками — чужой острый локоть. Пусть там и остаётся. Ричи сердится: — Да почему? Там никого нет, — он взбалмошно взмахивает свободной рукой, а неловко потом поправляет очки основанием ладони. Билл кусает губы. — Ты же знаешь, чувак, там никого нет. — И ч-что с того? Ч-что? Эт-т-т... Эт-то не повод туда л-лезть! — Вот ещё! Пустырь всегда был нашим местом, и повода никогда не нужно было! — Эт-то пустырь! А с-сюда мы никогда п-п-п-просто так н-н-н... Н-н... От волнения буквы ему не даются, скачут с тяжелого языка как им вздумается, но Ричи на это даже внимания не обращает — он и так всегда знает, что Билл хочет сказать: — А может, пора начать! Пятнадцатилетие — отличный, блин, повод! Он так размахивает руками, что чуть не заезжает Биллу по подбородку, но тот едва ли замечает: куда больше его волнует, чтобы локоть не вырвался из его хватки. Он вцепляется в него что есть мочи, и только отрицательно машет головой. — Тебе просто страш... — Не произноси! Крик обрывает телодвижения Ричи на полном ходу. Так он и замирает, с нелепо поднятыми руками, со съехавшими — опять — очками. Встрепанный, вымахавший в длинную, угловатую прямую: Билл почти всегда теперь смотрит ему в переносицу, а не в глаза. Возможно, не только из-за роста, но это — точно не то место, где нужно об этом размышлять. Раззяванная пасть трубы пялится на Билла своим чёрным нутром прямо из-за ричевской спины. Октябрь в Дерри выдался тусклый, серый, и вода в трубе не отдавала ни синим, ни зелёным. Стояла чёрной, непроглядной топью, и сливалась с темнотой дальше, у поворота. И Билл никогда не думал, что день своего рождения ему придётся проводить перед жадной пастью своего детского кошмара. В темноте что-то пошевелилось. Что-то густое, черн- — Прекрати, — раздраженно гаркает Ричи. Билл, к своей гордости, не вздрагивает, и отвечает не менее раздражённым взглядом. Какого, нахрен, чёрта. Я стащил у отца две бутылки, сказал он. Выпьем и потусим около Дерри-маркета, сказал он. Ну да, сказал. Билл-то, дурак, обрадовался. Они давно не зависали вот так, вдвоём. Тьфу ты. Надо было держать в мозгу, что Ричи Тозиер всегда найдёт где тебя надуть. — П-прекратить ч-что? — упрямо спрашивает Билл, упираясь взглядом в эти невозможные очки. — Ты знаешь что, блин. — Ричи глубоко набирает воздух в тощую грудь, обтянутую футболкой с рожей Пэрри Мэйсона. Они пялятся друг на друга как бараны, пока он, наконец, не выдаёт: — Бояться. Прекрати бояться. — Я не б-б- — Ага, как же, — выплёвывает он. — Уже три года как не боишься, да-да, свежо предание. Билл чувствует как кроссовки начинают мокнуть. Ещё больше — как чешутся руки вдарить по этой лягушиной роже, будь она неладна. И ещё больше — как сжимается желудок. То ли от этого ужасного, отвратительного слова, преследующего душными летними ночами, то ли от резких слов. Ему обидно. Ему хочется толкнуть Ричи в плечо и крикнуть, что это он сам боится, и пусть идёт куда хочет один, вместе со своими идиотскими идеями — но он куда больше он опасается, что тот действительно пойдёт. — Ходить один в подвал не боишься, — не щадит его Ричи, и глаза у него не такие уж и пьяные. — Идиотского дома не боишься, и цирка, который прошлым летом приезжал, и на велике поздно вечером один катаешься каждый день... — Я не б-боюсь кататься в-в-вечером, — наконец вскидывается Билл, но Ричи только закатывает глаза: — Конечно. Потому что с тобой всё время я катаюсь, когда по домам разъезжаемся. — Теб-бе так удоб-бнее! — Мой дом, — ласковым, почти издевательским тоном произносит Ричи, — в другой нахрен стороне. Как будто бы Билл не знает. Как будто бы Билл не проглатывает это каждый раз, придумывая про себя Ричи новые оправдания. Как будто бы он не оправдывает себя. Труба смотрит на него голодно, плотоядно. Страшно. Он психует: — Ну и пош... пош... пошёл ты! — и хочет, наконец, уйти отсюда, оставить Ричи с этим его выпендрежем, обидными словами и этой жалостью, из-за которой он каждый раз провожает его до дома — но внезапно рука, которую пару секунд назад держал он, накрепко удерживает его. — Нет, — говорит Ричи. Билл не хочет смотреть ему в глаза, но рука держит за лацкан куртки железно: ни податься назад, ни отвернуться. — Неа, — повторяет он, и Билл через силу поднимает взгляд. Сейчас Ричи не выглядит недовольным, просто... просто... От его взгляда Биллу хочется спрятаться. Глаза за очками кажутся огромными, выпуклыми, и длинные ресницы-лапки делают их ещё больше. — Мы туда с тобой пойдём. Ты, — он тычет в него длинным пальцем, — и я, — потом в себя. — Мы туда зайдём, и там будет охренеть как темно, мокро и противно. Мы промочим все ноги, — он его встряхивает, будто пытаясь что-то втолковать, — будем ругаться на чем свет стоит, и, может быть, я даже швырну в тебя чьим-нибудь ботинком, потому что на тебе не будет лица, и меня это будет бесить. Там будет пахнуть илом и тухлыми яйцами, потому что так пахнет сероводород, — голос у Ричи резкий, с перепадами на высоко-низко-высоко, ломающийся, но сейчас он звучит почти медитативно. Билл смотрит ему в глаза и почти наяву чувствует этот противный, тухлый запах. — И вообще обстановка будет не для пикника. А знаешь, чего там не будет? Билл знает. Он чувствует желание улыбнуться. — Клоунов, — горячо произносит Ричи, сжимая его плечо. — Хреновых, чертовых, блядских клоунов. Билл прикрывает глаза. Какой же он тупой, этот Ричи Тозиер. Невозможно и ужасно. А ещё наивный, как будто ему все ещё двенадцать. — Я думал, ты скажешь, что моей м-мамы, — отвечает он, не открывая глаз. Слышит смешок: — Ну, мамы твоей там тоже не будет, иначе я бы удивился. Хотя кто знает, заодно и проверим. Открой глаза, а то вообще неловко как-то, а. Билл открывает. Труба за спиной Ричи всё такая же чёрная, словно дыра вникуда. От шуток ничего не поменяется, несмотря на старания Ричи — и Билл это знает. Он так и говорит: — Т-так это не работает, — признается он почти с огорчением. Ричи кивает косматой головой: — Да. Но ведь хрен его знает, как это работает. Тебе сегодня пятнадцать — пора бы, наконец, проверить. Ноги промокают окончательно, но Ричи всё ещё держит его холодными пальцами за плечо, и смотрит так уверенно, так нахально — в общем, по-ричевски — что Билл глубоко вздыхает: — И к-куда ты меня п-пригласишь на мой шестнадцатый день р-рождения? — теперь его очередь закатывать глаза. — В к-к-колодец? — Найду куда, не порть сюрприз, — корчит рожу Ричи. Да уж. Этот-то, действительно, найдёт. Только ему могла прийти в голову идея провожать его до дома каждый раз, как стемнеет. Только он согласился бы полезть с ним снова в эту чёртову трубу просто так. Они смотрят друг на друга несколько секунд. Длинных, наполненных, наверное, смыслом — но Билл пока не понимает, каким. — Ес-сли там клоун, — обещает ему Билл, оглядываясь ему за спину, — я т-тебя прикончу. — Какой ты злобный, — веселится Ричи, поворачиваясь, чтобы вместе с ним встать лицом к трубе, — вот когда я к маме твоей... — Я п-передумал, я т-тебя там ут-топлю. Страх. Он ненавидит это слово. Но в некоторые моменты ему кажется, что, возможно, слово — это всего лишь слово.