Научи меня дышать.

      Две недели, Джим в коме уже чёртовых две недели. Его состояние стабильно, но Леонард никак не может найти себе места. Несмотря на то, что, судя по показателям, его жизни и здоровью ничего не угрожает, чувство беспокойства никак не желает отпускать. Но вот, на экране кома раздаётся сигнал, что его капитан приходит в себя. Он с трудом натягивает на лицо привычное выражение скептицизма и насмешки и спешит к пациенту.       - Не нужно этой мелодраматичности, ты и умереть-то не успел.       В журнале всё выглядело именно так. По факту, Кирк действительно не умер, так как активность его мозга не была потеряна полностью, а спасло его только своевременное перемещение в криокамеру и сыворотка крови Хана, будь он неладен. Но это ощущение безысходности, которое накатило на доктора, когда тот подумал, что потерял своего друга, никак не отразился в его отчёте командованию. А оно было и не желало исчезнуть до сих пор. Чувство, будто из тебя вышибли весь воздух, а под ногами пропала опора.       Переливание не прошло без осложнений. Сердце Джима, переживающее бешеные перегрузки, норовило встать ещё несколько раз. Состояние колебалось так часто, что первую неделю Маккой не покидал палату практически ни на минуту. Он ожидал, что коммандер начнёт обвинять его в том, что его чрезмерная обеспокоенность состоянием капитана может сказаться на его эффективности в чрезвычайной ситуации, что у него есть ассистенты и ещё множество невероятно логичных заверений, сводящих всё к тому, что Леонарду необходимо отдохнуть. Но нет. Тот просто приходил после смены, принося кружку чая и что-нибудь из еды, ставил перед доктором, садился рядом, едва прикасаясь плечом к плечу, и сидел так с ним несколько часов, погруженный в свои мысли, после чего ложился на соседнюю койку, погружаясь в сон. Такая молчаливая поддержка была как раз тем, что было необходимо.       Сейчас всё было позади. После небольшого осмотра он, убедившись, что Джим полностью здоров, ушёл к себе, оставив его и Спока наедине. Звук закрывшейся за ним двери сработал как иголка, прокалывающая воздушный шарик и выпускающая из доктора весь воздух. Под тяжестью своего тела он опустился по стене на пол, прижимая колени к груди. Вдруг свалившееся чувство облегчения разрывало, но сил на радость не осталось. Он измотал себя, выжал практически досуха и потребуется время, чтобы он восстановился. Голова опускается на колени, а глаза закрываются сами собой. В ушах шумит кровь, и доктор ничего не понимает. К глазам поступают слёзы истерики, вызванное сильным волнением и переутомлением, но что-то не даёт ему окончательно расслабиться. На краю сознания он слышит звук открывшейся двери, сил реагировать на него нет. Он знает своего визитёра. Слышит, как тот на несколько секунд застывает на пороге, а потом подходит, опускаясь перед ним на колени, заключая в такие знакомые, такие необходимые сейчас объятия. Он тихо выдыхает имя своего вулканца и, наконец, срывается.