Переезд

— Что ты рисуешь, Кихен-и? — мягкий голос раздается со стороны входа в палату, и Кихён дёргается от неожиданности, роняет пластиковый стаканчик с водой и вскидывает голову: он пришёл. — Хосок-а, — он ласкает любимое имя на губах и смотрит жалобно, взволнованно, позабыв тут же, что по полу рядом с кроватью растекается лужица синей воды. Хосок выглядит иначе, нежели почти 2 года назад, когда Кихён провожал его в армию и видел в последний раз. Хосок возмужал и окреп, у него волосы теперь коротко стрижены, а не как раньше — длинные и цветные, но хотя бы уже не под единичку, серёжек в ушах нынче нет, а лицо такое печальное, что у Кихёна сердце невольно ёкает. Он сползает с больничной кровати, натягивает маску на нос и, ступая босыми ногами по прохладному полу, робко приближается, не решаясь запрыгнуть с объятиями, хотя в глубине души так хочется. В уголках глаз неприятно щиплет, и он теребит край чрезмерно большого для него жёлтого свитера — подарок Хосока на прошлый его день рождения, стараясь совладать с эмоциями. — Привет. — Привет, солнышко. Как же тебя угораздило снова? — Хосок окидывает больничную палату взглядом и качает головой. — Нельзя мне было оставлять тебя одного. У Кихёна всегда было слабое здоровье, и одному Хосоку известно, как сильно он переживал, уезжая на целых два года на эту треклятую службу без возможности вернуться хотя бы на денёк. У них разница — 2 года. Учились в одной школе. Кихён вот только-только закончил, но так никуда и не поступил — снова заболел и пропустил экзамены, об этом Хосоку рассказала кихёнова мама, с горечью качая головой. Кихён умный ведь парень и целеустремлённый, да только здоровье вечно подводит. Она поделилась, что Кихён очень сильно рыдал из-за этой неприятности, и Хосоку стало в тот момент очень стыдно, что не мог оказаться рядом, когда был действительно нужен. Теперь Кихёну, кажется, получше: он бледный и хрупкий, а жёлтый цвет свитера оттеняет прозрачность его кожи, но, по крайней мере, искренне улыбается, что видно даже под маской — по глазам-полумесяцам. — Да ничего ведь страшного, я уже почти выздоровел, меня выписывают скоро! — Кихён объявляет весело и трёт одной ступнёй другую — ноги замёрзли. Пижамные штаны ему велики и волочатся по полу, и вообще он весь как будто уменьшился по сравнению с воспоминаниями Хосока — или это Хосок так вырос? — Мне рассказали, что ты сейчас особенно часто болеешь… Кихён мнётся и отступает. Садится на краешек кровати и смотрит виновато. — Прости. — Ты ведь не следишь за своим здоровьем, я прав? — Хосок вздыхает и заходит в комнату, чувствуя, как его обволакивает стерильность. Присаживается рядом с Кихёном и берёт его ладонь, болезненную и нежную, в свою — загорелую и мозолистую. Аккуратно сжимает и греет прохладные пальцы. Кихён качает головой — и правда не следит. — Зачем же ты так, глупый? А вдруг серьёзное что случилось бы? — Хосок говорит укоризненным тоном, стараясь вложить в каждое слово как можно больше строгости, но аккуратно поглаживает кихёновы ладони и утыкается носом в его острое надплечье — Кихён очень похудел. Пахнет лекарствами, тоской и акварелью. — Не знаю. Всё как-то наперекосяк пошло. Мне не хотелось… — он не договаривает «жить» и отводит взгляд. Хосок притягивает его голову к себе, укладывая на грудь, и помещает подбородок на чужую макушку. Взгляд натыкается на то, что рисовал Кихён: горы. С тех пор, как они виделись, его способности в рисовании значительно улучшились, и Хосок невольно чувствует веяние прохладного чистого воздуха от картины. — У тебя красиво получается. — Что? — Рисовать. Очень здорово. Ты хочешь в горы? Кихён мычит в жёсткую ткань служебной одежды Хосока и прижимается крепче. — Мне нельзя пока. — Значит, сходим, когда можно будет. — Я же слабый, Хосок-а, тебе придётся останавливаться каждые 100 метров, чтобы я передохнул, — Кихён вымученно смеётся и отстраняется: в глазах слёзы. Он хочет кое-что сказать, но решиться очень трудно. В мыслях всё казалось гораздо проще. — Я не против, — Хосок мягко улыбается и ворошит потускневшие волосы, — хоть каждые 10 метров. — Хён… — Кихён сглатывает и поднимает глаза к потолку, стараясь сдержать надоедливые слёзы. Как же они невовремя. — Тебе всё-таки не стоило приходить. Хосок сконфуженно выдыхает и удивлённо смаргивает — милая привычка. — Почему? — Потому что нам вообще лучше расстаться, — Кихён выговаривает это чётко, и даже голос не дрожит, чем в душе гордится. Он эту фразу повторял в мыслях последний год, и тренировки оказались не напрасны — ему действительно удалось. У Хосока желваки ходят от напряжения, когда он вглядывается в лицо Кихёна, но из-за этой маски на пол-лица практически непонятно его выражение, отчего хочется сорвать бесполезный кусок ткани. — О чём ты говоришь, Кихён? — О том, что нам нужно расс… — Нет, не то, — Хосок раздражённо перебивает и трясёт головой, сбрасывая напряжение, — почему? — Я больше тебя так не люблю, — врёт Кихён, выдавая себя с потрохами этой чрезмерно напускной уверенностью. — Я не верю. — Но это так. — Да ты весь загорелся, когда увидел меня, — Хосок протестует и встряхивает его за плечи, — что происходит? Кихён устало вздыхает и ложится на кровать, будто на него навалилась вдруг тяжесть всего мира, с которой он не может совладать. Хосок ложится рядом и переплетает их пальцы. — Мне плохо, Хосок-а, — он слишком быстро капитулирует, враньё Хосоку никогда не было его сильной стороной, а теперь так точно. — Я не справляюсь и, думаю, долго не протяну. — Не говори глупости, ты же уже выздоровел? — Сейчас-то да… Но моя иммунная система не справляется. Я болею всё чаще и чаще и попросту уже не могу быть с тобой. Я слишком опасный для тебя. Мне кажется, — Кихён поворачивает голову, устало смотря на лицо Хосока напротив, касается пальцами его сухой кожи, — мне кажется, мне лучше быть совершенно одному, и тогда я точно болеть не буду и не буду никого заражать. Не причиню тебе боль. — Я буду осторожен с тобой, — Хосок шепчет и целует подушечки пальцев, которые оказались у его губ, — но не принимай решение за меня, пожалуйста. Если ты не хочешь находиться физически рядом со мной… я пойму. Но не отталкивай меня совсем, пожалуйста. — А если я умру? — А если ты выздоровеешь и проживёшь длинную счастливую жизнь? Кихён усмехается и запрокидывает голову назад, но слёзы всё равно скатываются по щекам, а Хосок их старательно стирает. Не может сдержаться и оставляет поцелуй над бровью. — Врачи мне ничего не говорят и не обещают, они только руками разводят. Я могу завтра подхватить простуду и умереть, а могу и через 50 лет, но зачем тебе такой риск, Хосок? Мы не виделись 2 года, ты отслужил и теперь можешь спокойно идти учиться, потом работать, найти свою настоящую любовь, зачем тебе я — поломанная версия твоей прошлой, школьной любви? Не обманывайся, пожалуйста. Это тупик. Прости. Кихён отворачивается в надежде, что Хосок сейчас согласится и уйдёт. Или обидится и уйдёт. Или разочаруется и уйдёт. Что-нибудь и уйдёт. Но он кладёт свою голову на слабо вздымающуюся кихёнову грудь и слушает тихое сердцебиение. Не отвечает ничего. Считает. Это расслабляет и успокаивает. Как же чертовски он скучал по Кихёну и точно не собирается так глупо его отпускать. — То есть ты не понимаешь, что ты — моя настоящая любовь? — спрашивает он наконец. — Хён, не говори глу- — Да какие там глупости, Кихён-а! Это правда! — Хосок восклицает и поворачивается так, что теперь его лицо нависает над кихёновым, а руки — по обеим сторонам от его головы. — Я каждый день держался только с мыслью, что это ради тебя, для тебя, что я отслужу и вернусь к тебе, что мы наконец будем счастливы вдвоём и больше уже не разлучимся, а ты меня такими вестями огорошиваешь? Мне плевать, что говорят там твои врачи — найдём новых. И поможем тебе. И в горы сходим. Даже если мне понадобится тебя нести, Кихён-а. Только прекращай это, прекращай сдаваться. Я же знаю… — он замолкает на мгновение, переводя дух, и садится, — я же знаю, что ты не бережёшь себя. Ты давно что-то в своей голове глупой решил и постоянно рискуешь здоровьем, мол, а зачем осторожничать, если ты и так можешь от простой простуды слечь. Но, Кихён, даже самый-самый здоровый человек бы уже давно разболелся с твоим образом жизни. Скажи мне, почему ты пневмонию подхватил? — Не знаю… — Кихён пугается и смотрит во все глаза, опёршись на локти. — Да не ври, солнце, не ври, скажи мне. — Я не знаю! — голос срывается и Кихён чуть не плачет. Хосок тяжело выдыхает и тянет его к себе за руку, прижимает, целует волосы. Сердце болезненно падает. — Прости, пожалуйста, прости. Мне жаль, — он качает всхлипывающего Кихёна, как маленького, прижимая крепко к себе и гладит его по спине. — Мне просто хотелось увидеть горы… — он бормочет в ворот хосоковой рубашки и швыркает носом. — В марте? — Угу. — И во что ты оделся? — В этот свитер… Иногда Хосоку кажется, что Кихёну не 19 лет, а 9. Он даже не отвечает ничего на сказанное и только целует волосы, поглаживая худую спину, чувствуя сквозь плотную ткань острые позвонки, пока тот не успокаивается. А Кихён ведь просто скучал. И немножко сходил с ума, надеясь хоть как-то приблизиться к Хосоку. Он ведь тоже в горах служил. И свитер его… Кихёну просто хотелось. Кихён не думал, что что-то серьёзное случится, ведь любовь Хосока его оберегала, разве нет? А если и случится, значит, такова судьба, он просто смирился, и уже давно. А потом он чуть не умер, захлёбываясь кашлем, и 2 месяца лечился, вспоминая, как забрался на выступ скалы и пообещал себе попрощаться с Хосоком навсегда при встрече, или он снова поднимется и уже не будет спускаться. — Я не собираюсь тебя отпускать, — нарушает накатившую стерильную тишину Хосок и отнимает влажное от слёз лицо Кихёна от себя. Осторожно приспускает его маску к подбородку и гладит щёки, покрытые нездоровым румянцем и испариной. — Я сделаю всё, чтобы тебе стало лучше, но и ты должен быть внимательнее к себе, ладно? Кихён медленно кивает и касается пальцами хосоковых губ. Ничего ведь не произойдёт, если он их поцелует, да? Хотя бы разочек. Он ужасно истосковался.