Переезд

— Я ненавижу тебя! Кихён хлёстко ударяет раскрытой ладонью по лицу Хосока, который покорно принимает свою участь, и продолжает выкрикивать обидные слова, захлёбываясь. На бледной коже лица и шеи уже расцветают алые неровные пятна, но Кихён не думает останавливаться, мудак, как же я тебя ненавижу, как ты мог со мной так поступить, блять, сука, ненавижу, ненавижу, ненавижу, и ударяет кулаком в грудь, вскрикивает от боли и начинает рыдать взахлёб, падая в объятия, такие ненавистные теперь и такие желанные в недалёком прошлом. У Хосока болит челюсть и горят щёки и уши, на шее саднит следы ногтей Кихёна, а в груди сбилось дыхание, сердце колотится, вырывается прочь — даже оно ненавидит Хосока, но он прижимает к себе в самом деле худое и хрупкое тело, в котором болью родились литры ненависти и силы, держит крепко, надёжно, отчаянно, и сам плачет в рыжие пряди. — Кихён-и, пожалуйста, — он комкает слова, пряча их куда-то в макушку, — пожалуйста, прости меня, пожалуйста, я так виноват, мне так стыдно. Пожалуйста, прости меня, послушай меня, пожалуйста, пожалуйста. Он трясётся и не выпускает Кихёна, чьи слёзы уже расплылись солёным пятном по футболке Хосока, ему страшно, очень страшно. В голове всполохами мелькает вчерашний вечер. Он и Чжухон, Хёну. Клуб. Обычный вечер с друзьями. Обворожительный незнакомец. Пухлые губы, оленьи глаза, опрятные кудряшки, низкий голос. — Держи, — он придвигает к Хосоку стакан лонг айленда и незаметно роняет туда таблетку, это он понимает позже, а пока — соглашается. Он думает, гость его просто угощает, а что такого? Он думает, что если Чжухон его знает, то всё в порядке. Он думает, что если Хёну отошёл потанцевать, а Чжухон отлучился со своим новым кавалером в туалет, то всё в порядке, компанию ему составят кудряшки, олений взгляд, низкий голос и пухлые губы, на которые ему вообще-то плевать, потому что в мыслях только: главное, не засидеться тут, ведь Кихён-а ждёт. Кихён-а ждёт. Кихён-а. Хосок понимает, что что-то не так, когда холодные тонкие пальцы забираются ему в трусы и грубо сжимает член, а он не может сопротивляться: почему-то он в чужой квартире, а перед глазами — две бездны. От незнакомого оленёнка не осталось и следа — Хосок сам стал загнанным в угол оленёнком. Он просит, нет, молит прекратить — так кажется, в голове ведь так и происходит, а на деле — ни слова вслух. Только боль от укусов, разъедающих его обнажённую кожу то тут, то там, жар чужого нутра вокруг хосокового члена и слюнявые губы на его собственных — он пытается закрыть рот и оттолкнуть парня сверху изо всех сил, но получается что как будто гладит, и только мысленно умирает с одной мыслью: Кихён. Просыпается под утро голый, рядом спит <он>. Паникует, его тошнит, и кое-как добирается до ванной: там рвёт в унитаз и плачет, осматривая своё тело, уродливо разукрашенное чужими зубами и ногтями — он от этого не отмоется никогда. Когда Хосок собирает свои вещи и уходит, <он> ещё спит. Или притворяется. Как хищник, дающий порядком наскучившей жертве уйти. Хосок спотыкается и падает с нижнего пролёта лестницы — и это точно последняя капля. Сворачивается калачиком у стены и плачет, читая сообщения от Кихёна: «Хосок-и, ты где?», «Ты в порядке?», «Я волнуюсь, ответь», «Хосок, пожалуйста, ответь, я тебя прошу», «Я звонил Хёну, он сказал, ты с кем-то ушёл… с парнем…» и ещё десятки других, а последнее: «Если ты не ответишь до 12, я пойду в полицию». На часах 7:16. В груди кромешная пустота, как будто туда в упор выстрелили из дробовика, а дробь прошила всё тело насквозь: болит каждое нервное окончание, каждая клетка, каждая молекула, так сильно, что хочется кричать. В глаза вспышками въедаются моменты прошедшей ночи, и Хосок хочет вырывать из себя кусками те места, которых касался <он>, и его снова тошнит, но рвать нечем. Боится возвращаться домой, но идёт автоматически. Люди странно оглядываются, но ему всё равно — в голове туман, и Хосок как мантру повторяет Кихён, прости меня, пожалуйста, Кихён, прости меня, пожалуйста, Кихён, прости меня, пожалуйста. — Кихён, прости меня, пожалуйста, — он роняет слова булыжниками на кафель, разбивая его вдребезги, когда показывается перед опухшим от бессонной слёзной ночи Кихёном — в засосах, ссадинах, укусах, а на руке Хосока даже нет их парного кольца — Хосок не помнит, как <он> его снял и выкинул в окно, когда они ехали в такси. Ненавидит себя за то, что потерял кольцо, и не может вспомнить, где, когда, как — и никогда уже не найдёт. Хосок ничего не объясняет, он считает — вина его, и крики Кихёна принимает как нечто заслуженное, они бьют ножами в сердце, но Хосок понимает — его вид сейчас точно так же режет Кихёна на куски. А Кихёна не просто режет — он крошится в пыль с каждым словом, его голос резко садится, и он хрипит, задыхаясь, слёзы душат, а кулаки болят, за что, за что, за что. Он был плохим парнем? Плохим партнёром? Он был ужасен в сексе, отвратительно готовил, зарабатывал мало денег или хуёво сосал, что? Что случилось, почему, за что слова Хёну «Хосок ушёл вместе с другом Чжухона» стрелой вонзились в его сердце, и до сих пор оттуда льётся кровь нескончаемым потоком. Самое мерзкое, что Хосок даже не пытается что-то скрыть: он цветёт чужой страстью, а Кихён чувствует себя словно его заживо сжигают на костре, когда оказывается в объятиях Хосока — буквально чувствует на себе ожоги, которые оставляют на нём отметины на бледной, любимо-ненавистной до невозможности коже. Хосок отчаянно прижимает к себе Кихёна и не позволяет двигаться, крича шёпотом в спутанные пряди: — Пожалуйста, Кихён-и, прости, послушай, я умоляю тебя. — Уходи, — Кихён гудит куда-то между между ключиц Хосока, ошпаривая его влажным дыханием. — Не прогоняй меня, пожалуйста. Я не могу уйти. Не могу. Я тебя люблю, Кихён. Кихён разваливается на куски и собирается вновь, брыкается, пытаясь выбраться из хватки Хосока, и сдаётся. Пинает его в пах и наконец под вскрик от неожиданности отталкивает его. — Уходи! — Кихён кричит и давится, задыхается, рвано хватая воздух, пока заходится в кашле. Хосок тут же подлетает и гладит по спине, успокаивает, сажает его на диван полностью обессилевшего и садится рядом. У Кихёна лицо красное и опухшее, из носа течёт капля крови — от напряжения. — Кихён, — у Хосока руки дрожат, когда он стирает пальцем кровь и вытирает об свою футболку, — пожалуйста, успокойся. — Уходи, — как заведённая шарманка. — Ты меня выслушаешь, а потом решишь, уходить ли мне, хорошо? Сначала только нужно приложить к носу лёд, — Хосок старается мыслить здраво, хотя самого колотит, и привести в чувства сперва Кихёна: от скачка напряжения в нервах он выпал в прострацию и повторяет только «уходи». Хосок смачивает ватку водой и аккуратно вставляет Кихёну в нос, чтобы не кровило. Уходи. Хосок находит в морозилке пакетик горошка и прикладывает легонько к носу Кихёна, который даже не двигается. Уходи. Хосок перебирает его волосы, гладит по голове. Уходи. Приносит влажное полотенце и вытирает им кихёново лицо: Уходи. Хосоку страшно, что он сломал Кихёна, что тот спятил и навсегда останется таким, что Хосок довёл до безумия человека своим отвратительным поступком, но когда обнимает его и прижимает ближе к себе, слушая уходиуходиуходи, Кихёна удаётся убаюкать. Он спит 13 часов, и все 13 часов Хосок умирает. Он рассматривает себя в зеркало и ненавидит за каждый <его> след, вычищает себе рот по самые гланды, но с языка не исчезает противный привкус чужой спермы, он следит за дыханием Кихёна и вытирает его лоб от испарины, он пьёт воду литрами и тут же её выблёвывает, надеясь вымыть себя изнутри, не ест, не спит, отмывается в душе с силой и ненавистью и снова рыдает, сковырнув уже подсохшую корочку на нежной коже бедра. Собственноручно её расцарапывает и наблюдает за тем, как его кровь уходит в водосток. Кихён его никогда не простит. Он просыпается через 13 часов абсолютно без голоса. Хосок приносит горячий чай и удон и помогает Кихёну поесть. Кихён не спрашивает уже ничего, не просит уйти, но постоянно смотрит на пустоту на хосоковом пальце, где последние 5 лет было кольцо. Для Кихёна это конец. Кихён не просит, но Хосок всё рассказывает, зная, что тот не верит. У него голос дрожит, как и руки, слова физически трудно выскабливать из горла и выплёвывать в уши Кихёна, но он честно во всём сознаётся. Возможно, в глубине души, он понимает, что не виноват. Возможно, на задворках сознания у него трубит: <он> не имел права, это преступление. Возможно. Кихёну снова становится плохо, когда Хосок показывает крупный засос сбоку живота — это больше похоже на удар кулаком, нежели губами, а по краям — подтёки от зубов. Кихён заходится в истерике, задыхается, и Хосок учит его дышать: с нуля, как учат маленьких детей чистить зубы или есть кашу, но Кихён сейчас слабее ребёнка. Он не понимает, во что он верит: ведь Хёну чётко дал понять, что Хосок был в трезвом уме и здравой памяти, когда уходил, а теперь… что? Теперь что? Кто его обманывает, кто, кто, кто, кто? Кихён снова отключается, и Хосок звонит Минхёку: — Позаботься о нём, пожалуйста. Собирает немного вещей и тихо щёлкает за собой дверным замком. Он проводит неделю в агонии, не видясь ни с кем, в четырёх стенах крошечной наскоро снятой комнатки, расцарапывая никогда не заживающие следы — его напоминание и наказание. О н _с а м_в и н о в а т. Но - А Кихён. Как он там? Что с ним? Он в порядке? Оправился? Хосок почти не ест и не пьёт, на работу не выходит, и молится, чтобы с Кихёном всё было в порядке. Хосок пугается, когда внезапно звонит телефон: он не был никому нужен ровно неделю. На том конце — хриплый голос Кихёна. — Прости меня. Ты можешь вернуться?