Переезд

— Ты с ума, блять, сошёл?! — Хосок кричит с порога, врываясь в их с Кихёном комнату общежития, и хлопает за собой дверью. — Какая же ты сволочь! — Что? Ты чего вдруг на меня взъелся?! Кихён резко садится на кровати, находясь в нескольких метрах от него, и ёжится под ядовитым взглядом Хосока, который буквально прожигает в нём дыру, что Кихён моментально чувствует себя ничтожным и виноватым во всех смертных грехах сразу. Очевидно одно — он где-то облажался. Непонятно пока только где. Хосок еле сдерживается, чтобы не врезать сразу, и подходит ближе. Крепко сжимает кулаки, а ноздри раздуваются от глубокого дыхания. Кихён никогда не видел его в таком состоянии, и это жутко. Хосок, обычно такой спокойный и терпеливый, теперь, кажется, готов буквально взорваться от переполняющих его далеко не самых приятных эмоций. — Кихён, — он говорит вдруг неестественно спокойно и вкрадчиво, — скажи, пожалуйста, просил ли я тебя держаться подальше от Чангюна со своими подпольными делами? Кихён моментально бледнеет, понимая, о чём речь, и откладывает телефон, который до этого держал в руках, на тумбочку. Сердце сильно колотится от отвратительного предчувствия пиздеца. Чангюн — младший брат Хосока, у них разница всего год, и учатся они все в одном университете, да только Хосок оберегает его так, будто брату 5 лет, а не 20. И Кихён уже знает, что будет дальше. — Наверное… возможно, такое было, но… Кихён не успевает договорить, как чужая ладонь звонко обжигает его лицо, и, может быть, даже заслуженно, но слишком неожиданно. Он хватается за пылающую щёку и смотрит оторопело. — Да за что?! Хосок морщится и изображает гримасу отвращения, всем своим видом показывая ты знаешь за что. Достаёт из кармана куртки маленький пакетик с белым порошком и швыряет в лицо Кихёна, попадая в глаз. Он вздрагивает и трёт ушибленное место. Хватает пакетик и рассматривает его здоровым глазом. Это явно не его. Кихён был уверен, что дело в травке, которую он продал Чангюну с месяц назад, но ничем крепче он отродясь не барыжил и не собирался, и откуда это у Чангюна — он без понятия. — Мы расстаёмся. Можешь идти нахуй из моей жизни. Чтоб когда я вернусь, тебя тут не было, ясно? Кихён хватается за руку Хосока, когда тот уже собирается развернуться и уйти, и тянет его обратно. — Нет, пожалуйста! Хён. Пожалуйста, прошу. Это не я! — А кто? Кихён, кто?! — Хосок вырывает руку и смотрит так холодно, что Кихёна пробирает озноб. На глазах выступают слёзы от неожиданности происходящего и страха. Страха, что он всё окончательно и бесповоротно испортил. — Ты утверждал, что вот-вот закончишь с травкой. Что тебе осталось распродать то, что есть, и всё. Я обещал, Кихён, я обещал помочь тебе всеми силами и поддержать, я был готов не бросать тебя даже если у тебя не будет ни гроша в кармане, я старался с пониманием относиться к твоему… — Хосок кривится, — заработку, хотя подставлялся и сам. Я только одно просил — не впутывать брата, и ты клялся мне, что этого не произойдёт, а теперь я обнаруживаю у него в вещах эту хуйню? — Ты копался в его вещах? — цепляется Кихён. — Ты будешь читать мне мораль о вторжении в личное пространство? Какой же ты… — Нет! Нет… Но Хосок, он же взрослый человек… Тем более, это не я! Кихён в отчаянии хватается за руки Хосока, который всячески пытается его от себя оттолкнуть, и дёргается от неожиданности, когда его с силой бьют по запястьям. Это больно. И обидно. Они с Хосоком встречаются уже несколько лет — и последнее, что Кихён ожидал от этих отношений, это синяки на коже и ножи в сердце. — Он сказал, что это ты. Ты серьёзно думаешь, что ему есть резон врать? — Есть! Если он покрывает кого-то другого, Хосок! Кихён всхлипывает и стирает покатившиеся по щекам слёзы тыльной стороной ладони, и Хосок немного смягчается. Возможно, он и правда немного переборщил. У Кихёна алые отметины теперь на щеке и руках, глаз растёрт и полуприкрыт, а голос испуганно дрожит. Хосок присаживается на свою кровать напротив и выдыхает. Достает из крошечного холодильника, находящегося под письменным столом между кроватей, бутылку воды и, открыв, протягивает: — Держи. Успокойся. Расскажи тогда свою версию. Кихён жадно делает несколько глотков и, только удостоверившись, что Хосок его слушает и никуда не собирается, заговаривает: — Я делал много дерьма, Хосок, и ты это знаешь, и всегда оставался на моей стороне, даже когда я опускался ниже допустимого, а ты меня вытаскивал, несмотря на то, что сам рисковал. Но я никогда не врал тебе, — Кихён сглатывает и смаргивает слёзы. Откидывает со лба мокрые насквозь от пота волосы и закатывает глаза, стараясь успокоиться. — Почти. Прости, я правда… — он роняет лицо на трясущиеся ладони, потому что не может совладать с эмоциями и выдержать тяжёлый сосредоточенный взгляд Хосока, — я продал ему травку месяц назад, но я сказал ему, что это первый и последний раз. Я взял с него обещание, что он не расскажет тебе, и это было ужасно, я очень сильно жалею, что так поступил, я уже был готов сам во всём признаться, — Кихён боится смотреть на Хосока, боится увидеть там снова разочарование, боится, что его снова ударят и пошлют нахуй, но Хосок молчит. — Но я клянусь, это был единственный раз. Тем более, я не барыжу порошком. Я согласен, я виноват, я заслужил твой осуждающий взгляд, — он вскидывает лицо и тянется ближе в Хосоку в неясной мольбе, а глаза блестят лихорадочным безумством, — я заслужил твоё недоверие, я заслужил, чтобы ты меня даже избил, я не буду сопротивляться, но я прошу, не оставляй меня только потому, что я якобы продал ему это говно, потому что так я бы никогда не поступил ни с тобой, ни с ним. Это был кто-то другой, и я не знаю кто и почему Чангюн его покрывает больше, чем меня, но я… я клянусь тебе. Это был не я. Кихён неуверенно протягивает руку к лицу Хосока, как глупый подслеповатый оленёнок тянется с любопытством к дулу ружья охотника, не зная, какая опасность кроется за этим загадочным чёрным предметом. Ожидает, что Хосок разозлится, оттолкнёт его или сам отстранится в отвращении, но он никуда не девается, и подушечки пальцев, достигнув цели, мягко касаются скулы. Красивый. — Я люблю тебя, — Кихён шепчет и облизывает губы, бегая взглядом по лицу Хосока, стараясь запомнить его до мельчайших подробностей, если так случится — и это последний раз, когда они находятся так близко. Хосок думает какое-то время и всматривается в лицо напротив. Кихён выглядит отвратительно, и частично в этом вина Хосока. Но Кихён слишком боится его потерять… Хосоку становится стыдно, что он так его напугал. Да, он был зол, да, он хотел порвать, миллион раз да, но он изначально не хотел так срываться, а теперь ладони жжёт памятью об ударах, опущенных на любимого человека, и это Хосок себе никогда не простит. Это всё в корне неправильно. Осунувшееся, перекосившееся лицо Кихёна — это неправильно. Его подбитый, часто моргающий глаз — это неправильно. Его дрожащие далеко не от страсти пальцы, поглаживающие щёку Хосока, — это неправильно. Хосок приближает лицо вплотную к кихёновому и всматривается. — Скажи мне честно, не отводя взгляд, что это не ты продал ему порошок. — Я не продавал ему кокаин. Кихён произносит тихо, но твёрдо, ища в глазах Хосока признак, что ещё не всё потеряно, и тревожно съёживается, когда Хосок вдруг с лёгкостью поднимает его за талию и пересаживает себе на колени. — Прости меня, Кихён, — он тесно вжимается лицом в хрупкую шею, под тонкой кожей которой отчаянно колотится сердце, и гладит спину. — Успокойся, всё хорошо, ладно? — он отстраняется. — Мне очень жаль. Хосок касается повреждённого глаза и невесомо целует его. — Я всё ещё виноват… — Кихён боязливо шепчет, напоминая о своей лжи. — Знаю. И я ещё не простил тебя за это. — Я завяжу с этим, когда распродам остатки. Обещаю. Пожалуйста- Хосок перебивает его, коротко целуя, и, забравшись ладонями под растянутую футболку, поглаживает влажную спину. — Я верю тебе. — Правда? Кихён сглатывает, боясь уловить неуверенность в хосоковом голосе, но слышит вполне уверенный ответ: — Правда.