Переезд

Это такая вселенская несправедливость, что у Кихёна чёрные волосы и чёрные глаза, когда его любимый цвет — изумрудный. Будь его воля, он бы выкрасился в него целиком с головы до ног: от секущихся кончиков волос, стриженных кухонными ножницами, до поломанных от слишком маленькой обуви краешков ногтей на ногах. И был бы странным и никому не понятным, пусть, ему вообще-то на такие мелочи всё равно. Он лёг бы в траву и спрятался, затаился, постепенно пустил бы цепкие корни вглубь земли, а на поверхности расцвёл по весне небывалой красоты сакурой в лучах робкого солнца. Хоть какая-то была бы от него, от Кихёна, польза. Он впервые покрасил волосы в зелёный ещё когда ему было 7. Попросил Хосока, который на год старше, а значит — мудрее. Но кто же знал что их потом обоих отходят армейским ремнём по нежной детской коже, а истерящего Кихёна обреют наголо, крепко держа в четыре руки. Это было кошмарно обидно и больно. Он проплакал всю ночь, не понимая, что он сделал не так, если просто хотел быть таким же красивым, как влажная от росы утренняя трава под босыми ступнями, а в итоге стал похожим на голый пенёк молодого деревца. Он рыдал взахлёб, а Хосок что-то шептал на ухо — Кихён это чувствовал, но услышать, конечно, не мог. Ловил кожей горячее дыхание и мимолётные касания мягких губ к своему уху и очень силился услышать хоть что-то, но мёртвая тишина, ходившая за ним по пятам с рождения, наглухо запечатала слух. А в руках Хосока всегда безопасно, даже когда на рёбрах сутками саднит железная пряжка ремня. Руки у Хосока худые, в синяках и ссадинах на бледной коже, но надёжные. А сам Хосок очень смелый. Не то, что Кихён. Все думают: Кихёну плевать на правила, он сбегает с уроков и красит ногти в изумрудный цвет каждый день, а потом его каждый день за это бьют и соскребают лак ножницами, все думают, что Кихён — больной фрик, словно глухота = умственная отсталость. Его ненавидят и над ним смеются, когда вообще замечают, но чаще — просто не обращают внимания, словно он пустое место. Кихёну не составило бы труда слиться со стенкой, если бы он, конечно, любил белый цвет с разводами плесени. Он сидит на крыше и отвинчивает крышку своего старого и почти засохшего лака — мечтает купить новый, но денег нет. Он украдёт его попозже, как и этот когда-то. Мажет густой субстанцией по ногтю мизинца левой руки — получается криво и комками, но ему всё равно. Ногти кривые, ужасно истончились и расслаиваются от регулярной экзекуции ножницами, но на это уже тоже всё равно. Он докрашивает указательный палец, когда головы касается чья-то рука и мягко треплет волосы. Не просто «чья-то», конечно же, а Хосока, и это — его личный маленький способ дать знать, что он пришёл, но не сильно напугать Кихёна, который всё равно каждый раз вздрагивает от неожиданности, но оборачиваться вовсе не обязательно — Хосок уже садится напротив. — Привет, — он здоровается жестами, а на губах играет печальная улыбка. Кихён кивает и продолжает сосредоточенно красить ногти. Хосок осторожно касается подушечками пальцев его плеча, привлекая внимание обратно к себе: — Смотри, это тебе. Он достаёт из сумки веточку сакуры, украшенную множеством распустившихся бутонов нежно-розового цвета. Часть лепестков уже помялась, а часть — и вовсе осыпалась, пока Хосок срезал её и прятал поглубже в сумку, чтобы его не отругали и цветы не забрали. Кихён тянет уголки губ, принимает подарок, с удовольствием вдыхая тонкий аромат, и прижимается щекой к цветам. Он обожает время цветения сакуры, но ветки раскидистых деревьев расположены слишком высоко, чтобы Кихён — ростом ниже среднего, весом ниже нужного — мог сам до них дотянуться. Это вгоняет его в апатию от обиды, что даже природе он не нравится, поэтому Хосок каждый год сам срывает цветы и приносит Кихёну — только чтобы увидеть его улыбку, которая и так слишком редко украшает хмурое лицо. — Давай помогу? Кихён пожимает плечами, укладывая цветы к себе на колени, и передаёт Хосоку флакончик. Он тщательно крутит его между ладонями и встряхивает, надеясь хоть как-то оживить эту несчастную зелень для такого же несчастного Кихёна, а потом старательно прокрашивает оставшиеся ногти. — Почему ты ушёл? — спрашивает Хосок, когда лак уже подсох и они сидят рядом, касаясь коленями и наблюдая за тем, что происходит внизу. — Я устал, — отвечает Кихён. Он хочет добавить ещё что-то, что-то честнее и важнее, но опускает руки: неважно. — Я волновался. Кихён не отвечает и кусает губы изнутри. — О чём ты думаешь? Кихён качает головой и упорно молчит. Смотрит вдаль, на горизонт, туда, где вершины гор режут острыми краями ярко-голубое небо. Хосок наклоняется ближе, чтобы понять… хотя бы чуть-чуть прочитать чужие мысли, но Кихён опускает глаза и мажет взглядом по пышным деревьям и пушистой траве. Как бы он хотел оказаться сейчас там, внизу. — Вонхо-хён! — смутно знакомый голос окликает Хосока, и он оборачивается. Резко обнаруживает себя в промозглой осени, стоящим на влажной от регулярных дождей крыше, а навстречу идёт парень несколькими годами младше его — Чангюн. — Угу, я тут. — Я тебя еле нашёл, почему ты не отозвался? — Чангюн ворчит и зябко запахивает тоненькую джинсовку, как будто она поможет ему укрыться от октября. — Я задумался. Чангюн облизывается и сглатывает тяжёлое чувство, которое ныряет из сердца в желудок. Он медлит немного, а потом уточняет: — О нём? Хосок кивает, сжимая кулаки в карманах куртки. Глаза неприятно колет, и он честно хочет обвинить во всём сырую погоду, но дело совсем не в этом. Пробегается взглядом по поверхности крыши и обнаруживает недалеко от себя яркое зелёное пятно от лака — когда Кихён случайно опрокинул флакончик и потом остаток дня ходил в слезах, пока Хосок не выкрал ему новый и не стёр с лица влажные дорожки, борясь с желанием поцеловать дрожащие искусанные губы. — О чём ты больше всего жалеешь сейчас, хён? — подумав, спрашивает Чангюн. Он опасается ответа, но чувствует его неописуемую важность именно в этот момент, независимо от того, что скажет Хосок или пошлёт его куда подальше. Сердце больно ударяется о рёбра и ноет: от тоски и воспоминаний о сделанном и несделанном, от желания повернуть время вспять и исправить непоправимое. Он отвечает: — Что так и не признался ему в том, как сильно я его люблю. Хосок приближается к краю, сопровождаемый тревожным пристальным взглядом собеседника, и смотрит вниз. 6 этажей от крыши до земли, 6 этажей от травы, переливавшейся изумрудами в тот день, до раздавленного истошной истерикой Хосока. За 10 лет дожди так и не смыли из его памяти рубиновый цветок на асфальте, в центре которого — поломанное неестественными углами хрупкое тело парня с изумрудными волосами.