Переезд

На худой шее Кихёна — бледные фиалковые узоры, которые он старается прикрыть воротником растянутой водолазки. Из-под плотного слоя тонального крема под левым глазом синеет очевидный фингал. Волосы поменяли свой цвет невесть какой раз за этот год, пушатся и укладываются разве что в творческое безобразие, когда снимается шапка. Весь Кихён — хрупкий и невесомый, но смотрит жалобно-жалобно, с мольбой: «пожалуйста, только не начинай». Он пришёл в гости Хосоку, чтобы помочь с заболевшим котёнком, потому что сам тот не справляется. А теперь Хосок окидывает его таким тяжёлым, всё понимающим взглядом, что становится неуютно. Кихён какое-то время мнётся на месте в тягуче повиснувшей тишине, а потом снимает обувь и проходит в комнату мимо него, тихонько выдыхая, — пронесло. Хосоку удаётся промолчать и перейти сразу к делу: рассказывает Кихёну что да как, пока маленький пушистый комочек жалобно мяучит, устроившись в уголке старого отцовского кресла, но в итоге его всё равно прорывает. Дело в том, что он чертовски устал от кихёновского вранья, оно ему уже давно поперёк горла встало хуже острой рыбной кости — гораздо проще стало делать вид, будто ничего не происходит. Будто на теле Кихёна не появляются каждую неделю новые синяки и ссадины, которые постоянно списываются на «упал с лестницы» или «ударился об шкаф», будто он не похудел, не осунулся, не выглядит настолько уставшим, словно в поле по ночам пашет, а с утра отправляется на нудную учёбу. Словно всего этого нет — ведь так просто закрыть на эти вещи глаза, предоставить Кихёну свободу жить собственной жизнью и не вмешиваться. Но сегодня… сегодня в Хосоке что-то резко щёлкает, туманя разум иррациональным гневом, таящим в себе рациональное зерно — ведь сегодня не первый день с тех пор, как он осознал, что на самом деле не договаривает Кихён. Хосок подавляет первый порыв и не произносит ничего, кроме коротких фраз по делу, пока они вместе ухаживают за маленькой Весной, дают ей лекарства, и аккуратно кормят — чуть-чуть, но надо, и лишь потом, — убедившись, что малышка в порядке и уснула, — Хосок уводит Кихёна в свою спальню на «поговорить». Прикрывает дверь и отходит к окну, подальше, насколько это возможно в крошечной комнате, а Кихён ёжится от нехорошего предчувствия и цепляется взглядом за декабрьский снегопад на улице позади Хосока. — Ну? — Что? — Кихён хлопает глазами и делает вид, будто искренне недоумевает, к чему клонит Хосок, однако от его взгляда очень даже не по себе. Он ещё раз поправляет воротник водолазки, придерживая при этом кончиками пальцев края рукавов, — на всякий случай. Хочется спрятаться, но некуда — за ним кровать и стена, а их с Хосоком разделяет всего метр от силы. — Ты знаешь, «что», Кихён. Не строй из себя дурачка. — Я не понимаю, — он жалобно кривит губы. — Откуда у тебя снова синяки? — А… эти… — Кихён осторожно касается воротника, задумываясь, — я с кровати упал, представляешь, — он смеётся, — а на полу бутылка воды стояла, так по-дурацки ударился. — Да хватит врать! — Хосок закипает. Кихён бледнеет от такой реакции и опускает руки. Смотрит на Хосока, вылупившись как новорождённый оленёнок. — Я не вру, это правда так было. Почему ты не веришь? — Да потому что не может один человек собрать все углы и ступеньки в мире с таким удивительным кармическим везением, как у тебя. Хватит, блять, мне врать, — Хосок делает шаг вперёд, от злобы сжимая кулаки, — ты меня за идиота держишь или что? Я же вижу следы пальцев! — Хосок дёргает ворот водолазки вниз, обнажая бледную шею с явными отпечатками чьих-то ладоней и сильных пальцев. Кихён вздрагивает, готовый сжаться в комочек и исчезнуть. — Пожалуйста, не надо, — он скулит, и отступает на полшага, пока не упирается в кровать окончательно. Хосок выглядит практически устрашающе. — Что не надо? А? Что не надо, Кихён? Может, это тебе не надо врать? — Хосок… — Может, ты мне уже признаешься, как это делает твой парень? Тебе это нравится или что, я не пойму? Ходишь, как рождественская ёлка, светишься весь фингалами и кровоподтёками. Тебе что, в кайф так? — Пожалуйста, — у Кихёна слишком очевидно дрожит голос, и глаза колет от готовых хлынуть в любую секунду слёз, но Хосока уже не остановить — все предохранители, державшие его срывы на коротком поводке, слетают напрочь и терпение лопается изношенной струной, натянутой слишком туго. — Я не понимаю, о чём ты просишь меня, Кихён. Мы же просто говорим, разве нет? Или тебе теперь привычнее говорить с чем-то вроде этого? — Хосок поднимает кулак и зло сует ему под нос. Кихён вот-вот сломается от испуга, сердце у него заходится в бешеной истерике — Хосок никогда так себя не вёл. — Это неправда, — он выдавливает слова севшим голосом, прокашливается, пытаясь собраться с силами, но получается хреново, — всё не так, как ты думаешь… ты не понимаешь… Хосок вдруг начинается смеяться: это уже действительно комично, но быстро обрывает свой внезапный порыв, возвращаясь к прежнему озлобленному выражению лица, чуть оттенённому отвращением. Довольно жутко выглядит. Кихён не понимает это выражение. Хосок его ненавидит? Кихён ему противен? Страшно, что Хосок прогонит его из своей жизни так же, как и все остальные когда-то, а сам он вновь останется у разбитого корыта. Совершенно один. В горле застревает густой ком из бессвязных слов-оправданий, а глаза болезненно покалывает тысячами невидимых иголочек, которые безуспешно пытается сморгнуть. — Чего я не понимаю, Кихён? Чего? Того, что фингал, который ты всё равно херово замазал, — Хосок с силой стирает часть тона под глазом, обнажая яркую свежую синеву, а Кихён морщится от боли, — тебе отвесил, наверное, будильник, когда ты с утра его выключал, а за горло схватила бутылка, стоявшая на полу? Ты меня за идиота держишь, блять? — Я… Это не... Кихён не выдерживает. Не выдерживает унижения, криков, боли, когда Хосок грубо надавливает под его глазом, его угрожающего тона и громкого голоса, его крупной надвигающейся фигуры, которая как будто сулит только плохое, его мысли путаются в этом хаосе, он не выдерживает и сдаётся. Прикусывает с силой губу, безнадёжно пытаясь подавить свои эмоции, хотя знает — это не поможет: слёзы сами предательски сбегают по щекам, а руки слишком дрожат, чтобы вытереть рукавами лицо. Хосок хотел ещё что-то едкое плюнуть в лицо, но, завидев слёзы и застланные пеленой шока воспалённые глаза, он мгновенно остывает, будто бы посреди жаркого дня его окатывают холодной водой, и сердце обречённо падает в желудок от вида напуганного и расстроенного Кихёна. — Хэй, ты чего… — Хосок спрашивает значительно тише и мягче, хотя в голосе таятся следы прежнего раздражения, и тянет руку к Кихёну, не ожидая, что тот будет отстраняться. Только что эта рука сделала больно. У Хосока постепенно крутятся шестерёнки осознания, прежде чем он понимает, что натворил несколькими секундами ранее. — Кихён, послушай… Я не со зла, пожалуйста, не плачь, ну, Кихён, — Хосок подходит ближе, становясь практически вплотную, и говорит неестественно мягко и спокойно, но Кихён только громче всхлипывает, не в силах остановить слёзы, и закрывает ладонями лицо. Дрожит так сильно, будто в одной футболке вышел на мороз, хотя в комнате очень тепло, даже жарковато от накалившейся атмосферы. Пытается что-то сказать, но звуки никак не формируются осмысленное предложение. Хосок бережно обнимает Кихёна и прижимает к себе, ныряя пальцами в волосы, поглаживает их подушечками пальцев. От Кихёна исходит жар, Хосок очень чётко ощущает, как колотится буйное чужое-родное сердце, словно Кихён — загнанный в угол зайчонок. И загнал его туда сам Хосок. — Прости меня, — он шепчет в горящее ухо. — М-не б-оль-льно, — Кихён, заикаясь, произносит сквозь свою истерику и пытается оттолкнуть Хосока. Он насильно не держит. Отстраняется. — Где тебе больно? Кихён? Скажи, пожалуйста? — Больно... — Кихён плачет. — Пожалуйста, Кихён-и… Где болит? — Хосок мягко гладит его по щекам, стирая слёзы с раскрасневшейся кожи. У самого руки подрагивают. Как он вообще мог позволить себе довести Кихёна до такого. Мудак. Когда Хосок задевает снова синяк под глазом, Кихён ёжится, и Хосок понимает, сразу одёргивая руку. — Так… Кихён-и, давай присядем, пожалуйста. Успокойся, — он направляет Кихёна, чтобы тот сел на заправленную кровать и продолжает гладить по волосам — вероятно, самая безопасная зона. — Ш-ш-ш, дыши ладно? Вдох, — он показывает, как надо, — выдох. Я тебе больше ничего не сделаю, обещаю. Кихёну не сразу удаётся подавить нахлынувшую истерику, он громко плачет, и на каждую попытку Хосока снова к нему приблизиться трясёт головой и отталкивает его, прячет лицо в ладонях, но Хосок всё равно находит способ устроить Кихёна в своих объятиях и целует макушку до тех пор, пока он не прекращает трястись. Хосок без понятия, что вообще творит, они просто друзья…просто. Хосоку никогда не нравился такой расклад, он любит Кихёна самой настоящей недружеской любовью чуть ли не с первой их встречи, но даже виду не подавал, что это так. Потому что и повода не было. Кихёну магическим образом удавалось постоянно находиться в отношениях. Так и теперь — он встречается с этим Юнги уже больше года, и если раньше Хосок не придавал значения странным синякам, начавшим появляться месяцев семь назад на его коже, и верил глупым отмазкам, вполне могущим быть правдой — Кихён достаточно уставал на своей учёбе, чтобы стать неуклюжее обычного, но со временем Хосоку удалось связать два и два: внешний вид Юнги, его агрессию на сценах захудалых клубов, тексты его песен и то, что случилось с Кихёном. Но что Хосок мог сделать? Кихён так сильно любит этого мудака, а его совершенно не слушает. А теперь Хосок сам решил стать мудаком: так, что ли, получается? Дерьмо. Хосок ужасно проебался, он не имел права. — Кихён-и, — Хосок зовёт тихо, когда его футболка уже насквозь промокла от чужого нервного срыва, но кихёновы плечи почти перестала сотрясать истерика, — скажи, пожалуйста, где у тебя болит? Расскажи мне всё, что произошло. Я пойму, обещаю. Кихён медленно качает головой: нет — Пожалуйста… — Я боюсь, — хрипло шепчет. — Чего ты боишься? — Реакции… — Кихён говорит совсем тихо, и Хосок убиться готов от того, как ненавидит себя, что напугал лучшего друга. — Я не сделаю тебе больно и не буду кричать, клянусь. Прости меня, что позволил себе такое дерьмо в отношении тебя, это отвратительно. Но обещаю, такое больше не повторится, я изо всех сил буду стараться тебя понять. Кихён глубоко вдыхает, чтобы набраться храбрости и отодвигается. На порозовевшем и влажном от слёз лице потекла тоналка, и синяков проступило больше, чем показалось Хосоку сперва — не только под левым глазом, но и на скуле с той же стороны, а на правой щеке — уже побледневший и пожелтевший. В Хосоке снова закипает злоба по отношению к тому, кто так жестоко разукрасил дорогого ему человека, но сдерживается и молчит. Кихён медлит немного, а потом всё-таки подхватывает тонкими непослушными пальцами край водолазки и тянет её наверх. Замирает, когда в низу живота показываются кровоподтёки, и Хосок машинально сжимает челюсть, тяжело выдыхает. Кихён кусает нижнюю губу, сглатывает ком в горле и не решается продолжить. Хосок терпеливо ждёт. — Прости меня, — вымучивает Кихён, готовый снова расплакаться, и окончательно стягивает с себя водолазку. Хосок замирает. Сердце сдавливает от вида бледной кожи похудевшего тела Кихёна, на которой неестественными пятнами разбросаны синяки всех оттенков, которые только можно вообразить. Но помимо этого… Хосок замечает шрамы, часть — уже побледневшие: на боках и по нижнему краю рёбер, но на левом плече — совершенно свежие, едва покрывшиеся корочкой ранки, словно кто-то драл нежную кожу острыми ногтями. Хосок догадывается, что, скорее всего, так и было. Синяки опоясывают шею и уродливыми засосами спускаются на грудь, на боках такие же яркие пятна от пальцев, а на запястьях браслеты из красных отметин, которые не были заметны под рукавами. Кихён снова болезненно всхлипывает и вытирает ладонью непрошенные слёзы, которые он так долго топил глубоко в себе. — Прости меня, — он повторяет, но Хосок качает головой: — Ты не виноват. — Прости, что врал тебе, я… Я люблю его, понимаешь, это просто случайность… Он очень страстный и эмоциональный и любит меня больше всех на свете, я уверен, хён, не сердись, пожалуйста. Хосок качает головой, он даже не понимает, как спорить с таким глубоко убеждённым в своей правоте человеком, хотя эта правота — полнейшая брехня. — Давай сначала всё обработаем, ладно? Не уверен, что ты это делаешь. — Юнги считает, что это только вредит, он просит не… — Мне плевать, — Хосок отрезает и уже роется в своём ящике около кровати — сам часто в синяках и ссадинах после тренировок, поэтому нужное находится быстро. Откручивает колпачок и выдавливает приличное количество мази на пальцы. — Мне всё равно, что ему нравится, сегодня мы сделаем, как нравится мне. Я твой лучший друг в конце-концов. Кихён не решается спорить дальше и послушно позволяет Хосоку всё обработать. Мазь неприятно холодит, а от сосредоточенного взгляда Хосока наоборот бросает в жар — сидеть полуобнажённым перед ним кошмарно стыдно. И что скажет Юнги? Он так разозлится, если узнает, что Кихён раздевался перед Хосоком. От этого ещё больше хочется развалиться на кусочки и раствориться в воздухе, лишь бы больше не чувствовать вообще ничего. Каждое прикосновение Хосока отдаёт воспоминаниями: в голове Кихёна вспышками мелькают моменты о том, как этих же мест касался Юнги. Как его ногти впивались в истончившуюся от скудного питания кожу, когда он самозабвенно трахал его, а Кихён молча всё терпел — потому что любит; как зубы Юнги прокусывали кожу на ключицах, как шершавый горячий язык с ярким удовольствием зализывал ранки, как Кихёну кружило голову от эмоций, которые он не испытывал никогда прежде, как... Юнги уверяет, что Кихён невероятно сладкий, что невозможно сдержаться каждый раз и не попробовать его — Кихён слишком прекрасен. А ещё Кихёну следует поменьше есть, чтобы быть хрупким и нежным, так ему больше идёт. Кихён хочет быть особенным, чтобы его запястья обвивали тонкие шнурки, пока возбуждённый член толкается в его рот, а цепкие пальцы сжимают его затылок, вырывая выбеленные волосы. Только тогда Кихён чувствует себя… живым?.. нужным?.. Хоть кому-то на этой планете. Он вздрагивает, когда щёк осторожно касаются пальцы, остро пахнущие мазью, и стирают незаметно потёкшие слёзы. Лицо Хосока так близко. Красивое. Идеальное? Кихён не имеет права думать подобным образом о ком-то другом, кроме человека, которому он отдан без остатка, но в расширенных зрачках друга тепло и безопасно — туда хочется нырнуть без оглядки на прошлое и спрятаться. — Всё в порядке? Тебе больно? — Хосок спрашивает до тех пор, пока с Кихёна не слетает навязчивая пелена наваждения. — Я в порядке, — Кихён трясёт головой, приходя в себя. Выпутывается из касаний Хосока побыстрее, берёт свою водолазку — ему необходимо срочно прикрыться, и, только надев её, заговаривает снова: — Я пойму, если ты не захочешь со мной больше общаться, хён. — О чём ты говоришь? Почему? — Потому что ты не можешь меня понять… — Кихён опускает глаза, не в силах выдержать напряжённый взгляд Хосока. — О чём ты? — У тебя никогда не было таких отношений, он особенный… Он по-настоящему любит меня. Ты ведь думаешь… он делает это со зла. Но ты ошибаешься. Я знаю, что ты хочешь помешать и не сможешь это так оставить, но не надо, — Кихён трясёт головой, — пожалуйста, не надо вмешиваться. — Не смогу, — Хосок соглашается, — и не оставлю. — Хосок, — Кихён старается произнести твёрдо. — Я не оставлю тебя, Кихён, и я сделаю всё, чтобы вы перестали видеться. Если надо — даже полицию вызову, понятно? — он берёт кихёнову прохладную ладонь в свои. — Я не знаю, чем он запудрил тебе мозги, но он тебя не любит. Кихён яростно мотает головой и безуспешно пытается вырвать свою руку. — Он любит.. Любит! Пусти меня. — Да не пущу, Кихён! — Хосок сжимает ладони Кихёна в своих может быть немного сильнее нужного, но думает только о смятении на лице напротив. — Почему ты так поступаешь с собой? — Отпусти меня. — Почему? — Хосок оставляет руки и обхватывает лицо, разворачивая его к себе. Он правда пытается понять. — Отпусти меня, пожалуйста, — жалобно бормочет Кихён, беспомощно опуская уголки губ. — Я тебя люблю. Вот так просто. Слова сами слетают с губ, и Хосок понимает, что поздно что-либо менять, поезд ушёл, мост за ним обрушился. Сам обескураженный своим поступком, он отпускает Кихёна, но тот, не шевелясь, смотрит прямо в глаза. — Нет… ты не можешь… — Могу. И всегда… — Хосок сглатывает горячее волнение, сдавливающее горло, и старается дышать, если не ровно, то хотя бы как-нибудь. — Всегда любил. — Нет, — Кихён отвечает твёрдо, такого не может быть. Его? Сломленного и разбитого? Он хуже забитой бродячей собаки, он ненужный и никчёмный. Единственный, кто принял его и согласился мириться с его никчёмностью — это Юнги. А Хосок… нет… это бред какой-то, они всегда были только друзьями, и то не особо близкими. Он снова трясёт головой и повторяет: — Нет, не ври мне, хён, меня любит только Юнги. — Даже если бы он тебя любил, у него нет монополии, — вдруг накатывает непонятно откуда взявшаяся усталость, и Хосок опускает руки. — Я не должен был это так говорить. Конечно, ты не поверишь, ты думаешь, я просто пытаюсь тебя удержать. Отчасти это правда, но только отчасти, — он опускает голову, пряча лицо под чёлкой, отчего-то говорить о чувствах — труднее, чем он ожидал. А если он сейчас всё сделает ещё хуже? А если уже сделал? А если это вообще последний раз, когда у него был волшебный шанс касаться Кихёна и смотреть на него, а он всё проебал? — Ты мне понравился ещё с нашего знакомства, но у тебя уже был парень на тот момент, так что я решил не лезть. И каждый раз потом, когда ты был уже одинок, а я почти набирался смелости признаться тебе, ты находил нового человека, — Хосок поднимает голову, — и так всегда. У меня никогда не было шанса, потому что дружба становилась крепче, и мне становилось всё яснее, что воспринимаешь ты меня не более, чем как просто друга. Мне всё равно уже, Кихён, я готов оставаться в этом статусе всегда, но найди себе нормального человека, а не этого ублюдка. Он не стоит и гроша ломаного. — Не говори так, он мне очень помог, — Кихён отвечает тихо. — И чем же? — Я чувствую себя… нужным, — Кихён трёт шею, думая о том, как Юнги действительно нуждается в нём. Да-да, Кихён — его муза, вдохновение. Юнги будет плохо без него, он даже говорил, что без Кихёна его жизнь потеряет смысл и цвет, а Кихёна никто не будет хотеть так же сильно, вот и всё. Но… — Ты мне нужен… — Хосок произносит надрывно, — ты же мне нужен, как ты этого не видишь. — Я уродливый. — Нет же, — Хосок касается выцветших волос, — нет, ты очень красивый. Все твои неидеальности делают тебя прекрасным и идеальным. Кихён не отвечает. Глаза снова колет солёными слезами, руки мелко подрагивают от предчувствия, что произойдет в следующий момент. Хосок наклоняется и целует. Касается губами чужих, приоткрывшихся от удивления, и чувствует себя на седьмом небе от счастья, зная, что через мгновение всё закончится — Кихён отстранится от него, и, может быть, даже ударит, и, может быть, даже уйдёт, и, может быть, даже навсегда, но именно в этот момент — сердце Хосока заходится волнением от того безрассудства, которое завладело им и толкнуло на такой поступок. Когда Кихён упирается ладонями в его грудь, Хосоку очень не хочется разрывать поцелуй, но он послушно отодвигается. Кихён перед ним — комок смущения, необъятной тревоги и непонимания. — Зачем ты это сделал? — он бегает глазами по лицу Хосока, пытаясь найти там ответ на свой вопрос. — Я не знаю. Хосок облизывает губы, на которых всё ещё приятно ощущается мягкость кихёновых пухлых губ, и в груди отдаёт нехорошее предчувствие, что только что он сделал что-то непоправимо плохое или, может быть, непоправимо хорошее. — Он мне не простит… — Так не говори ему. — Я не могу не… Что ты наделал, — Кихён вопрошает слезливым голосом, отчего у Хосока саднит под ложечкой. И правда: что он наделал? — Уходи от него, Кихён-а, пожалуйста. — Я ему ну… — жен хочет сказать Кихён, но слово путается в голосовых связках и там теряется навсегда. В глазах Хосока он видит нечто такое, что никогда не видел у Юнги, он не может это идентифицировать, но понимает: это что-то безопасное и уютное. Это что-то, где ему рады, где его касаются трепетно и нежно, не причиняя боли, где Кихён кому-то нужен не за что-то, а просто так. Он опускает взгляд. Он так запутался. Кихён понимает, что заслужил то отношение, которое ему дарил Юнги. Да-да, именно дарил, потому что когда они впервые познакомились, счастливее Кихёна на этой планете было не сыскать — Юнги бы даже носил его на руках, если бы мог его поднять… Тогда Кихён и усвоил первое знание: он слишком толстый для такого утончённого человека. А дальше пошло по накатанной: слишком некрасивый, слишком правильный, слишком скучный, слишком тихий в постели, слишком самоуверенный, слишком всё. Юнги показывал ему, каким надо быть и приправлял это такими словами любви, что Кихён безусловно верил, что всё во благо. И, конечно, он заслужил наказания за то, что не исправлял свои ошибки. Зато за старание его всегда ждала награда. Кихён запутался, а Хосок терпеливо ждёт, читая внутреннюю борьбу на чужом-родном лице, и лишь тихо добавляет через время: — Я не прошу уходить ко мне… Просто это неправильно: быть в отношениях с тем, кто постоянно тебя ранит. — Мне страшно, — наконец, после минуты тяжёлого молчания признаёт Кихён. Жуёт губы и поднимает глаза на Хосока, который возвращает ему обеспокоенный взгляд. — Я рядом, — касается пальцами кихёновой ладони и, не встретив сопротивления, чуть сжимает её, чтобы дать знать — он действительно рядом. — А если с ним что-то случится? Я буду в этом виноват. — Нет. За свою жизнь он сам отвечает. Кихён опускает взгляд. Хосок любуется тем, как аккуратно дрожат его ресницы и хмурятся брови, пока Кихён усердно думает, как поступить дальше. Как решиться на следующий шаг. — Я не знаю, что делать. — Я помогу тебе. Кихён-а… Я рядом. И всегда был здесь для тебя. — А вдруг Юнги не отпустит меня? — Он не имеет права. Ты отдельная личность. И если тебе нужна помощь, чтобы забрать свои вещи, — Хосок волнуется, подбирая слова, — я всегда к твоим услугам. Кихён мелко кивает, но больше ничего не отвечает, погружаясь в свои мысли, и Хосок обнимает его, устраивая щёку на макушке. Кихён не отстраняется, но напротив — жмётся ближе. Прикрывает глаза и вслушивается в сердцебиение Хосока — взволнованное, вдыхает запах его стирального порошка и дезодоранта, концентрируется на тепле ладоней, блуждающих по его спине и дыхании, греющему макушку. Он без понятия, сколько времени проходит, пока они так сидят, оно словно потеряло всякий смысл, и Кихёну это даже нравится. Всё, что было до, и всё, что будет после, значения не имеет, в отличие от того, что прямо сейчас. Из мягкой неги выпутываться нет желания и хочется оттянуть её как можно больше, но спина уже затекла, а ступни онемели от неудобного положения. Кихён тихонько гладит грудь Хосока через ткань одежды, не решаясь произнести пару таких нужных слов, но когда выговаривает их, шёпотом, тихо — только для одних ушей на всей планете, чувствует, что ничего в будущем уже не будет так, как в прошлом: — Помоги мне, пожалуйста. Спаси меня.