Переезд

— Кихён?.. — негромко спрашивает Хосок, приоткрывая скрипучую дверь в ванную комнату, откуда слышны болезненные всхлипы. Кихён сидит на голом немытом полу, обняв себя и уткнувшись лбом в острые коленки. Он сотрясается от истерики, которую изо всех сил пытается сдержать, лишь бы никого не тревожить, он же сильный, он справится, но не получается. Не справляется. Вся обстановка кругом — тяжёлая. Стены уже давно покрылись плесенью от сырости, и никому как будто нет дела до этого, ванна ржавая, как и вода, которая течёт из-под крана, а жёлтый цвет старой лампочки под потолком давит не слабее духоты затхлого воздуха. Хосок помнит тот день, когда родители Кихёна закончили ремонт в квартире, а их пятилетний сын, и по совместительству его лучший друг, радостно схватил Хосока за руку: «Пойдём, покажу как красиво!», и притащил его восхищаться сверкающей плиткой. Теперь родители у них обоих мертвы, плитка под тяжёлыми шагами грязных сапог, снятых с вражеских трупов — им же всё равно уже не понадобятся, — потеряла свой блеск и покрылась шрамами-трещинами, а Кихён больше не улыбается. И Хосок люто ненавидит всех, кто виноват в этом. Перед тем, как осторожно присесть рядом, он закрывает за собой дверь, чтобы из соседней комнаты не пришёл Чангюн, который сейчас готовит коктейли Молотова для следующей вылазки. Было всё гораздо проще, когда коктейли он мешал из песка и травы на детской площадке. — Кихён… — Хосок касается дрожащего плеча, а у самого голос срывается. — Тебе нужно отдохнуть. Тот яростно мотает головой и хрипло произносит затопленным слезами голосом: — Он умер, Хосок. — Я знаю. Пожалуйста, тебе нужны силы, ради Мин… — Он умер! Он умер, ты не понимаешь?! — кричит Кихён, отталкивая Хосока, и поднимает глаза, полные безумия и отчаяния, что у Хосока неприятно ухает в животе. Как он хочет забрать этот ужас из чужого сердца. — Он, блять, умер, умер, умер, это моя вина, Хосок, ЭТО МОЯ ВИНА! — Кихён рыдает, криком срывая голос. — Это не так, ты тут вообще ни при чём, — Хосок осторожно ловит ладони Кихёна, сжатые до побелевших костяшек, непонятно на что надеясь, и пытается передать Кихёну хоть капельку своего самообладания, приобретенного от таких же уродливых истерик после гибели родителей и младшего братишки. Теперь, кажется, Хосок уже достаточно смелый и не боится никого потерять. Кроме Кихёна. Когда прямо в центр их города сбросили бомбу, унесшую жизни сотен людей и разворотившую внутренности целого квартала, а военные в чёрной форме стройным шагом ступили в черту города, он, будучи простым восьмилетним мальчишкой, таким же напуганным и растерянным, как все, спрятался с Кихёном в подвале и поклялся себе, что будет оберегать его любой ценой. Так же, как Кихён поклялся, что будет оберегать Минхёка, которого они с Чжухоном на одной из ночных вылазок нашли спустя год скитающимся на улице без крова и еды и едва ли живым. И не сберёг. — Пойти туда было моей идеей! — Кихён сотрясается всем телом, выкрикивая слова, будто они последние в его жизни, и захлёбывается слезами. Хосок внимательно рассматривает пылающее перепачканное грязью лицо, а в сердце распускается чёрная пустота от боли, которая сквозит в каждой кихёновой черте. — Я просчитался в плане, я виноват, что позволил Минхёку пойти, я! Я! Я! Кихён взвывает как раненое животное, и Хосок притягивает его к себе, крепко сцепляя руки за спиной. Прячет его голову у себя на груди, путаясь пальцами в волосах. Кихён дёргается и пытается вырваться, царапает ногтями пресс под футболкой, толкается и матерится, капая слюной и слезами на одежду Хосока, но ему всё равно: он только крепче прижимает к себе исхудавшее тело. — Ш-ш-ш, Кихён, — Хосок прячется носом в пыльных волосах и шепчет, потихоньку целуя, — я рядом, я тут. Ты не виноват, Кихён-и. — Отпусти меня! — Нет, — Хосок только сильнее обнимает живую истерику в его любимом человеке и прячет собственные слёзы в себе, — нет, я обещал оберегать тебя, я это сделаю, даже если от тебя самого. — Я видел, как пуля прошла сквозь его скулу, — всхлипывает Кихён, всё ещё пытаясь выбраться, но сил становится на бесконечность меньше, — он посмотрел на меня так удивлённо, как будто не понимая, как такое могло произойти, мы же были осторожны, да? Мы же как всегда старались быть… — Кихён-а… — Я же всё продумал, там не должно было быть этих ублюдков, я специально изучал то место месяцами, этого не может быть, они нас ждали, они специально так подставили, они знали, они знали! Кихён бьёт кулаками в грудь Хосока в новой попытке его оттолкнуть и хрипло кричит в мускулистое надплечье, задевая зубами ткань. — Кихён, пожалуйста, тебе нужно успокоиться. — Минхёк, Минхёк, он… он же не заслужил, он… — Я знаю, Кихён, знаю, — Хосок говорит как можно мягче и поднимает глаза к потолку, стараясь не заплакать тоже. Как же щипет, как же, блять, ужасно больно. Минхёк был самым ярким солнцем из них, единственный постоянно шутил и тут же смеялся над своими шутками, даже если они были совершенно дурацкими, а потом менялся в лице и материл всех, кто ранит его близких. Он не помнил, откуда взялся и как оказался на улице, кто его родители и друзья, память словно отшибло в тот самый день, но всегда называл их маленькую компанию из шестерых таких же брошенных ребят своей семьёй. А в Кихёна влюбился с первого дня их знакомства, об этом Минхёк рассказал ему, Хосоку, по секрету несколько лет назад. Он хотел быть честным, даже зная ту незыблемую связь, которая всегда была у Хосока с Кихёном. Ему тоже такую хотелось, но он даже не лез, не пытался соперничать, просто тихо любил и немного тосковал по несбыточным мечтам о счастливом будущем с не своим человеком. Минхёк всегда был их надеждой на светлое будущее, на то, что чёрная униформа патрульных на их улице выцветет, а рана в центре города затянется, а теперь в груди у них всех зияет точно такая же рана и больше она никогда не закроется. Кихён всё плачет и сиплым голосом что-то бормочет, сжимая в кулаках чужую насквозь промокшую футболку, а Хосок машинально шепчет, что всё будет хорошо и он рядом, понимая: хорошо уже вряд ли когда-нибудь будет, но рядом он останется до последнего своего вздоха. Лишь когда Кихён выдыхается и оседает в его руках, он осторожно помогает ему подняться. — Ты можешь идти? — мягко обнимает ладонями опухшее лицо и гладит большими пальцами горячую кожу. Кихён прикрывает глаза и кривится, готовый снова разрыдаться, и Хосок сразу же шепчет: — Чш-ш-ш, дыши, хорошо? Кихён судорожно вдыхает и кивает, пытается сделать шаг, но ноги не слушаются и подкашиваются. Хосок подхватывает его за талию и обнимает. — Пошли, тут холодно. — Минхёку холоднее, — надрывно шепчет Кихён, снова раскалываясь, но слушается и старается идти с помощью поддержки Хосока. Сил хватает только до дивана в гостиной — любимое место Минхёка во всей квартире, где он прятался, кутаясь в плед, и читал приключенческие романы со счастливыми финалами, чтобы потом взахлёб рассказывать все неожиданные сюжетные повороты. Чангюн молча наблюдает за тем, как Хосок укладывает Кихёна на грубую ткань потёртого дивана, уходит в другую комнату и возвращается с одеялом, чтобы укрыть, — на улице осень, а отопление уже много лет как не работает. — Если что, я тут, буду Чангюну помогать, ладно? Кихён кивает и сворачивается калачиком, пряча голову под одеялом. Когда Хосок подсаживается к Чангюну в другом конце комнаты и принимается нарезать тряпки для будущей вылазки, со стороны Кихёна снова раздаются тихие всхлипы. — Он будет в порядке, хён, — тихо говорит Чангюн, печально глядя на Хосока, у которого на лице отпечатана вся тревога. Он молчит и отводит взгляд, делая вид, что сосредоточен на деле. Заговаривает только спустя несколько минут, медленно отпуская с губ те слова, которые болезненно царапают сердце изнутри: — Я никогда раньше не видел такой отчаянной боли в его глазах. Думаю, он уже никогда не будет в порядке.