Неидеальное сожительство

      После каждой совместной ночёвки, что так редко выпадает в их графиках, Лазарев просыпается от одного и того же ощущения — на его бедре лежит острая, угловатая и всё-таки тяжёлая, мать её, нога Димы.       Из-за особенностей своей бешеной профессии оба привыкли причислять себя к принципиальным жаворонкам, но даже самые гордые птицы иногда могут смягчиться и позволить себе побыть совами. Ленивыми и вялыми.       И одна из таких сов находит в себе силы, чтобы, перебарывая лень и морщась от ярких, слишком тёплых летних лучей, дотянуться до диванной подушки и врезать ею по голой спине с привычным, неозлобленным, но настойчивым шипением: «Убери, блять, свою дурацкую ногу!»       А когда наконец-то оба встают, то Лазарев видит, как Билан натягивает на себя мятую футболку (не свою, как всегда) и решительно идёт умываться — всегда первый.       И везде первый.       В их сожительстве, в жизни и, уж тем более, на сцене.       Но Сергей, по-честному, давно устал гоняться. Он уже не мальчик, не юноша, не пацан, который в силу максимализма и скребущего по больному синдрома отличника найдёт в себе силы на очередные соревнования за тарелками, премиями, наградами и прочей лабудой, которая, по сути, мало что может изменить между ними. На носу очередной юбилей, солидный возраст — самый, кажется, лучший в его жизни. Особенно в такой период, когда всё, Аллилуйя, устаканилось.       И пусть всё устаканилось наряду с бытовыми проблемами, которые вот уже много лет они никак не могут решить — оба противны в характерах настолько, что порой даже становилось смешно.       И смешно становилось иногда с фразы, что ещё лет десять назад могла бы вызвать у него невольную оскомину — мой человек. Казалось бы — два слова, не такие высокопарные, как «Я тебя люблю», но это было как никогда чётким и метким попаданием в нестабильную мишень их отношений.       Диме было пофиг, как это называть, хотя ему было по-особенному уютно, когда Лазарев озвучивал эту формулировку вслух, утыкаясь носом в плечо и вынуждая Билана улыбаться уголками губ — всё-таки показывая тем самым, что ему приятно.       С Сергеем можно побыть слабым. Не серьёзным и чрезмерно сосредоточенным артистом Димой Биланом, а весёлым и немного отрешённым от мира Димой.       Можно побыть податливым, расслабленным, можно было выглядеть, как идиот, ходить с хаосом на голове вместо привычной укладки, смеяться во время ужина с набитым ртом и оставлять свои вещи в большом шкафу как попало, прекрасно зная, что дотошный к порядку Лазарев обязательно психанёт и, роняя привычное: «Почему ты такая свинья?!», пойдёт убираться на полках.       Дима не ворует у него полезные привычки, зато он ворует его внимание, слова и одежду, что никогда не была ему — худому и высокому — впору.       И им не всегда бывает удобно. Когда за окном идёт холодный ливень, Дима чуть ли не вприпрыжку идёт открывать балкон и окна, впуская в свой дом чудовищный холод, а Лазарев идёт к камину, матерясь сквозь зубы и кутаясь в плед. Спорить и говорить о том, что Сергей ненавидит дождь в любом его проявлении — бесполезно.       Самые неидеальные, неподходящие друг другу сожители, над которыми очень горько и ловко посмеялась судьба, сводя их вместе тёмной и осенней полночью в далёком две тысячи восьмом году.       Они часто ругаются — как в фирменном, отборном итальянском «мыле» — громко и с матами, но никогда не переходят на личности, смешивая друг друга с грязью, и при этом в голову Лазарева обязательно полетит что-нибудь тяжёлое, а сам Дима, теряясь, идёт в сторону прихожей, хватая на ходу рюкзак и растрачивая запал после того, как об стену разбивается очередная кружка или тарелка.       Вот только уйти не получается — Сергей использует физическую силу, и всегда тянет его за правый локоть — грубо и больно — но Диме только это и надо, чтобы он его остановил. Он почти всегда уверен, что Лазарев никогда не даст ему свалить.       Не даст свалить и обязательно пригвоздит его к стене, ураганным поцелуем вторгаясь в рот, на ходу расстёгивая джинсы — и свои, и чужие.       Кто-то скажет — слишком уж по киношному. А они ответят — это мой человек, с ним по-другому — никак.       Иногда они ругаются тише, но более обидней и острей, чем на уровне повышенной громкости — из-за срача в доме, из-за одного сломанного, блять, дверного замка, и даже из-за того, что их грёбаные графики снова не совпали: кто-то обязательно приезжает позже (по традиции — Сергей), а Дима, насупленный и похуистично-безразличный, сидит с книгой в своём кресле и делает вид, что ему плевать.       И диалог всегда примерно одинаков — он раздражающий для Лазарева, но типичен для Билана:       — Ты обиделся, что ли?       — На что?       — Не придуривайся. Хватит делать вид, что тебе якобы насрать на то, что я снова приехал позже, чем мы договаривались. Я же вижу, что тебя это бесит.       — Сейчас меня бесит лишь этот разговор, — многострадальная книга летит на тумбочку, потому что у Димы был только один способ заткнуть человека, по которому, так или иначе, скучал. — Иди ко мне.       Неидеальные отношения.       Но им нравится.       И им нравится даже то, что при самых сильных ссорах, где даже успевают проскользнуть мысли о расставании, спать они ложатся вместе. В одну кровать. И под одно одеяло.       — Мой человек, — Билан бормочет эту фразу в полудрёме, крепко обнимая сзади, и Лазареву остаётся лишь замереть — так редко он слышит её от Димы. И так редко она звучит по-простому, без всяких понтов и манерной показухи.       Кто-то скажет — банальщина. Избитость.       А они скажут, что это лучшая фраза, которую можно услышать друг от друга наедине.       Неидеальны друг для друга, неидеальны оба для своих же отношений.       Но это всё — огромный плюс и жирная галочка в графе идеальной жизни. Для них двоих.