Снятые оковы

Когда Доманский нашел в себе силы посмотреть Радзивиллу в глаза, его ждала бездна. Душа Радзивилла пустовала. Похоть, азарт, низшие чувства – вот что всегда видели в его глазах. Но теперь облик князя словно изменился. Сведенные в напряжении брови. Сжатые губы. Тяжелое молчание, сомкнутые губы. Темный траурный плащ. А в зрачках – нечто совершенно новое, и не только для Доманского, но и для самого князя. Сожаление. Вина. Отчаяние. Доманский не ожидал увидеть в глазах Радзивилла ничего подобного. Они ненавидели друг друга, сколько поляк помнил. Доманский безумно ревновал свою госпожу, а Радзивилл использовал малейшую возможностью, чтобы взбесить его еще сильнее. Словесные сражения едва не перерастали в кровопролития. И как Радзивилл смотрит на своего соперника сегодня? Не зло и не больно. Доманский, замерзший, в лохмотьях, со спутанными волосами и осунувшимся лицом – вызывал больше жалости. В нем трудно было разглядеть прекрасного юношу, сопровождавшего Елизавету на всех приемах. А ведь женщины и в России, и в Европе всегда отмечали его красоту, изящество. Искали его общества и жутко обижались, узнав, что Доманский слеп и глух ко всем, кроме внучки Петра. Взглянули бы они на него теперешнего? Едва ли. – Что с вами сталось, - прошептал Радзивилл, почти не размыкая губ. Он был бледен и немного похудел. Под глазами наметились темные круги. Доманский тряхнул головой, избавляясь от падающих на лицо смоляных прядей. – Зачем? – спросил он. Твердо, не размениваясь на вежливости. – Заточение в темнице вам не по грехам, Доманский, - как-то слишком заботливо, вкрадчиво произнес поляк. – Оставьте эту участь для Элизабет и ей подобных. Доманский рванулся и отвесил князю звонкую пощечину, но тот словно ожидал этого удара. Более того, он жаждал, чтобы его ударили. Радзивилл прикоснулся к щеке и чуть улыбнулся. – Разумеется, вы в своем характере. Я спасаю, вы бьете. Не цените заботы, Доманский. – Вы мне не друг. – Странно, - Радзивилл хмыкнул. – При своей госпоже вы старательно разыгрывали иное отношение. Доманский вздохнул. Его руки дрожали после нанесенного удара, а сердце колотилось где-то в горле. Он хотел ударить Радзивилла снова, но это чувство торжества свело бы его с ума. Когда Доманский заговорил, в его голосе ощущалась скрытая сила. – Не упоминайте больше Элизабет. Она умерла, и моя душа погибла вместе с ней. Вы в это не верите? – он нервно сглотнул. – Я готовился сгнить в темнице, как верный слуга. Элизабет была моим светом. Радзивилл передернул плечами. – Она же стала вашей тьмой. Идем, Доманский. Вас надо отмыть в горячей ванне, напоить хорошим вином и дать вам забыться. Елизавета может и мертва, а только вы живы, и я не позволю вам так легко сгинуть. В конце концов, - он схватил юношу за плечо. – Я не ради собственного развлечения терпел унижения Екатерины. Я попросил ее лишь об одном – дать вам свободу. И поверьте, я могу быть очень настырным, если хочу чего-то добиться. В данном случае моя цель – поставить вас на ноги. – Ваши благие цели меня не тронут, - эхом отозвался брюнет. Его ноги подкосились. Радзивилл едва успел подхватить своего товарища. Неимоверным усилием воли Доманский остался в сознании. Когда он распахнул глаза и честно, открыто взглянул на Радзивилла, оголяя перед ним свое сердце, тот потерял дар речи. Он мог подняться. Оттолкнуть от себя эти сильные руки. Доказать свою силу. Но вместо этого Доманский зашевелил губами. Медленно, слабо пробормотал: – Она умерла… А он сказал мне помолиться… Я не сделал, как он… сказал… Радзивилл помолчал немного. Он отлично понимал, что им теперь не будет покоя. Узнать такую блистательную женщину - и смириться с ее гибелью? Он не думал, что это обернется такой трудностью. Что теперь остается?.. – Помолишься, - сказал Радзивилл, перекидывая руку юноши через свое плечо. – Еще помолишься, Доманский. За них обоих. А мне позволь за тебя помолиться. Доманский кивнул и выдохнул с облегчением. Его тело потяжелело. – Несчастный, - покачал головой Радзивилл. – Что с тобой станется…