Снятые оковы

Доманский проснулся около двух по полуночи. Спальня была погружена во тьму, из которой вырастало лишь мерное пламя лампады. На ночном столике, совсем подле кровати. Остальная же комната казалась Доманскому сгустком мрака – и при том бесконечным. Он приподнялся на локтях. Удивление и недопонимание – где он? что он? – накатило черной волной. Юноша почти разозлился на себя за беспечность. Упасть прямиком в объятья этого предателя, грешного человека – Радзивилла. Но на смену этой мысли пришла другая, еще хуже. Он ведь и сам был грешником. Господь, быть может, дал ему шанс спасти две невинные души, а он так и не сходил в церковь… В чертогах Господних его молитвы могли быть услышаны, но не в глухих застенках подсознания. Такие молитвы подходили для мелочей, а настоящую силу слово обретало лишь в церкви. Доманский схватился за голову. Какой он был дурак, как не послушал Алексея Орлова… Ведь это все из ревности. Она не угасла в нем даже после того, как он окончательно убедился, что эти двое – Елизавета и Орлов – любят друг друга настоящей, чистой любовью. Он сам так хотел этой любви. Так долго мечтал встретить это тепло... любовь Елизаветы... ведь он так любил ее… И всегда считал себя послушным влюбленным. Никогда не просил ответных чувств, довольствуясь и тем, что его собственных чувств хватало для них обоих. А потом все изменилось… Может, Бог забрал Елизавету, чтобы она не досталась никому? Ни Екатерине, ни Карлу Радзивиллу, ни Алексею Орлову… Ни ему. Доманский вновь опустился на теплые простыни и попытался вглядеться в потолок, но его глаза никак не могли привыкнуть к темноте. За дверью послышались торопливые шаги. Так – быстро, решительно, чеканя каждый шаг – ходил князь Радзивилл. Распахнутая дверь. Удивленно приподнятая бровь. – Вы очнулись, Доманский. Что это за выражение лица? - Радзивилл пошевелил губами, строя гримаски. Его лицо не могло долго сохранять одно выражение. – Полно вам смотреть волком. Не думали же вы, что я оставлю вас в Петропавловской? Доманский не ответил. Он только сейчас понял, что на нем – одежды Радзивилла. Один из этих его любимых халатов с восточным орнаментом. Длинные рукава, тугой пояс. – Где моя одежда? – спросил юноша, и не узнал своего голоса. Обычно мелодичный, приятный для слуха голос сейчас охрип, огрубел и скрежетал. Радзивилл пристально посмотрел на Доманского. – Что ж, ваш плащ превратился в лохмотья. Не говоря уже о рубашке… – Где это все? – Приказал слугам сжечь, - польский князь пожал плечами и присел на край постели. Медленно, осторожно. Словно боялся вспугнуть. – Не тряситесь вы так, в моем обширном гардеробе для вас найдется все что угодно. И не думайте, что будете мне должны. Доманский сощурился. – Я не стану носить ваши одежды. – Доманский!.. – Радзивилл прижал два пальца к своим губам. – Не начинайте сначала. Вы пока на моем попечении. Больше скажу, вы останетесь на нем до конца месяца. А потом делайте, что хотите. Но я бы все же посоветовал вам вместе со мной вернуться в Польшу. Благо, Екатерина со своей милостью вернула мне все владения… Доманский уже знал эту манеру разговаривать. Если Радзивилл пребывал в хорошем настроении, он всегда перебивал собеседника мягко, тактично. И все время вот так прикладывал пальцы к тонким губам. Жест отвержения. Не приказ, но и не просьба. Доманский скривился. Глаза стали холодными, точно у зверька, ожидающего нападения. – Там, - пробормотал он. – В снегах, вы не ответили на мой вопрос. Что взбрело в голову, князь? Зачем вам лишняя морока… Радзивилл слишком уж сумрачно усмехнулся. – А затем, Доманский. Это как все твои молитвы, только не словом – а делом. Доманский припоминал религиозные беседы князя с Елизаветой. Он был, насколько поляк вспомнил, убежденным атеистом. Редкость для человека, окруженного влюбленными в веру католиками и православными. Сама Елизавета находилась где-то между двух этих религий. Одно ясно – она предпочитала христианство, но исконно русское или принятое в Европе – так и не решила. Для нее Бог оставался един в сердце и в душе. Почему он это вспомнил?.. – Надеешься так искупить грехи, - полувздохнул Доманский. – Не твои руки в ее крови, Радзивилл. – Ее кровь на всей России, - резко ответил князь. – Но я не волнуюсь о мертвых. Меня заботят живые. И тебе советую сменить приоритеты. Я предупредил о бездне, даже ткнул тебя в нее носом – а ты все равно оступился и полетел вниз. Глупец! – Вот как вы думаете, - задумчиво произнес Доманский. – Я сам для себя все решил. Радзивилл фыркнул и посмотрел куда-то вверх. Словно спрашивал: «Откуда явился этот идиот?» – Как знаешь, Доманский. Как знаешь, - он встал с края кровати и оправил свои праздничные одеяния. – Через полчаса спустись к завтраку. Время-то обедне, но ты не ел почти сутки. Доманский и впрямь почувствовал ослабляющий его тело голод. Одна мысль о горячем заставила его встрепенуться. У самых дверей Радзивилл резко обернулся, все еще ожидая ответа. Последовал кивок. Тихий, покорный. – Да, князь. – Ну, вот это, - заулыбался поляк, пальцами касаясь своих усов. – Совсем другое дело. Приведите себя в порядок и спускайтесь. Хлопнула дверь. Доманский вздрогнул; свеча угасла. Его плечи на мгновение свело судорогой. Поляк обнял себя, уткнулся лицом в прижатые к груди колени. Потом медленно вытянул ноги и поднялся. Пол колол босые ноги до тех пор, пока он не обнаружил оставленные у кровати сапоги. Доманский зажмурился. Подождал какое-то время, словно избавляясь от остатков сна. Мир стал приобретать реальные черты. Доманский понимал, что все происходящее – правда, а не сон. Хотел он того или нет, Элизабет погибла. И похоже, графа Алексея Орлова ждала участь не многим лучше. Доманский мечтал никогда больше его не встречать. Возможно, уехать в Польшу – не столь плохая идея. Но, конечно, без покровительства со стороны Радзивилла. От воспоминаний знакомства с этим человеком тоже стоило избавиться. Забыть всех, кого объединила под своим знаменем Елизавета. Навеки вечные.