Сердцебиение
2 октября 2017 г., 19:16
AU, где первый соулмейт испытывает боль в груди, когда второй далеко от него, а второму больно, когда первый рядом. Кто-то один обязательно будет терпеть, чтобы другому было легче. Антон и Настя | Кейси Лис
— Мне иногда так больно становится. Настя, хмурясь, приложила ладонь к груди, туда, где под тонкими рёбрами ритмично отбивает часы жизни сердце. Приложила ладонь и покачала головой сокрушённо. Сейчас у неё всё было нормально, как и должно быть, и она не настолько владела красивыми оборотами, чтобы описать своё состояние. — Ещё вчера… мне как будто сердце сжали. — Она куснула губу, пошевелила пальцами, пытаясь выразиться понятнее. — Как будто тисками, по-настоящему. Оно так билось, я испугалась, что вот-вот умру. Мне никогда не было так больно… Больно. — И часто такое происходит? — спросил Роан. Он даже оторвался от завтрака, отставил дымящуюся чашечку с кофе. Его взор выражал сочувствие, его взор выражал интерес. Антон пытался поймать взгляд наставника, но тот будто нарочно ему в глаза не смотрел. — Как приехала в Авельск, — призналась убито Настя. — Каждый день по утрам и иногда в течение дня. Не знаю, что с этим делать! Вроде приступов, но потом проходит, даже следа не остаётся. Может, к врачу надо? Над комнатой парил солнечный свет, вмещаясь в каждую частичку атмосферы, в каждую пылинку воздуха и краешек обоев. Череда бесконечных дождей прервалась, и город отдыхал от влаги, суша себя палящим летом. На подоконнике стояла китайская ваза с гиацинтами, их лепестки поблёскивали, как ненастоящие. У Антона ничего не выдавало лицо, он только слушал. — Я запишу тебя на приём, — предложил Роан, заставив девушку смутиться: вряд ли о ней когда-то заботились в таких, казалось бы, мелочах. Антон её понимал. А бессмертный же добавил: — Но если проблемы не в сердце, будем искать причину. — А может быть что-то ещё? Антон опустил глаза на собственную тарелку. Аппетита не было, ровно как и желания касаться чего-либо — каждое прикосновение отдавалось в теле раскатом грома, ударом по сознанию и телу. Антон с каменным выражением заставлял себя есть, но всё равно разум затмевался едиными толчками, бесконечным циклом биения. Его сердце ужасно болело. Действительно, Настя была права — всё началось с её приезда. Антону не нужно было много времени, ему вообще времени не понадобилось. Только боль вдруг захлестнула его кнутом, пропустив электрический ток. Только сердце забилось так быстро и так больно, что он на секунду посчитал, что уже умирает. Что ему даже не придётся ждать срока, чтобы прервать жизнь. Что всё уже закончилось. Антон был готов к смерти почти всегда, но лишь тогда понял, как же это ужасно. И ещё — что это сердцебиение его не убьёт. Нет. Оно будет атаковать снова и снова, ломая рёбра незримо, сгибая его пополам в страшных судорогах — но не убьёт. Оно будет его мучить, но оставлять в живых. Это ли участь человека, встретившего родственную душу? Антон обратился к Роану в первый же день, но из рассказа бессмертного уловил тогда с трудом, что это диагноз понятный. Соулмейт — его вторая половинка, та часть его, в которой он всегда нуждался — находилась всего через стену, в соседней комнате, и даже не знала о его существовании. И к тому же, их разделяло ещё одно страшное обстоятельство. — Противоположные ситуации? — помнится, повторил он, с трудом разгоняя кровавый туман в голове. Ему нужно было думать, но получалось только трястись. Ток крови бешено пульсировал в каждом сосуде, и ему казалось, что он заживо горит. — К сожалению, родственная душа — не дар судьбы, а скорее проклятие. — Роан протянул руку и коснулся плеча ученика. Антон вздрогнул: боль причинял даже поверхностный контакт. Бессмертный тут же убрал пальцы. — Твой соулмейт рядом — и у тебя разрывается сердце. Он далеко — и ты будешь существовать свободно. Это звучало хорошо. Нет, на самом деле хорошо. Честно говоря, Антон мог без тревог уйти; он мог отправиться в другой город или просто жить в другой квартире, так, чтобы видеться с Настей лишь изредка. Уж короткие-то приступы любой может перетерпеть. Он мог бы встречаться с Роаном тогда, когда у него не занималась Настя, и всё было бы по плану, ведь ей тоже не хочется раниться… Но… Антон поднял глаза на бессмертного. Тот выглядел по-настоящему опечаленным. Если бы Насте тоже было плохо от его присутствия, разве Роан смотрел бы так? И считалось бы нахождение родственной души проклятием, если бы боли можно было так легко избежать? — Какая же у неё ситуация? — глухо спросил Антон, уже предполагая ответ — и это ему не нравилось. Сердцебиение гнало кровь то ли слишком быстро, то ли слишком медленно, но по любому слишком. Оно словно по швам трещало, даже можно было легко представить, как по нему проносятся порезы, как оно бешено работает, пытаясь возобновить жизнь всего организма. С таким жить спокойно попросту невозможно. Лучше умереть, чем с таким жить. — У неё всё те же симптомы, но только когда ты далеко. Слова Роана произнесены были обычным голосом, но раздались эхом в голове, ворвались в сознание, вспыхнули тысячью кровавых фейерверков. Парень на мгновение действительно ощутил, как земля из-под ног ушла; пришлось облокотиться на стол, чтобы не упасть. — Она чувствует то же, когда меня рядом нет, — отозвался он частично вопросительно, частично потерянно. — Да. — Роан не пытался смягчить истину. — Соулмейт — это проклятие. Лишь вам дано выбирать, кто из вас двоих будет нести эту боль, и решить вы должны вместе. Но правда крылась в том, что спрашивать мнения Насти Антон и не собирался. Это не было бы глупым ходом, пожалуй, но только будь он трусом, стремящимся избавиться от страданий. Жаль, но таким Антон не был, а потому и говорить ничего не стал. Разговор с Роаном оборвался и не вставал вновь. Антон же привык ко многому. Он спал на улице когда-то, он дрался за каждый кусок еды, он «странностью» своей людей ранил. Он натерпелся столько, сколько не снилось и некоторым другим уличным бродягам. Однако эта пытка была во сто крат хуже. Антон корчился ночами в кровати, не в силах иногда и вздохнуть. Грудь каменела, словно воздух не мог найти прохода, горло сжималось, перед глазами темнело до того, что и после приступов Антон какое-то время слепо натыкался на стены. Он заламывал руки, он сжимал зубы, чтобы не выть, когда боль становилась особенно сильна. Ночами он метался, царапал себя, и скоро плечи его покрылись сеткой шрамов, а под ногтями запеклась кровь — но ничто не приносило облегчения. Лекарства полетели в мусорную корзину, Интернет скорбно молчал на запросы о том, что может облегчить физическую боль, и всё ухудшалось. Антон упрямо молчал, с каждым утром заставляя себя вставать и плестись на пробежку. Тогда он мог немного расслабиться; ловил жадно свежий воздух, наслаждаясь каждым мгновением, что сердце не разрывалось, он наконец-то жил открыто и был счастливее всех здоровых людей. Но потом он вспоминал Настю, её взгляд, её робкую, удивительную улыбку — и понимал, что навеки заперт в собственной тюрьме. У Антона не было шанса жить нормально. Теперь он мог только страдать. И его на самом деле удивило, что девушка продержалась с убивающей болью в сердце целый месяц, прежде чем сдержанно пожаловаться. Она, видимо, ни о чём не подозревала. Не представляла, что утренние приступы связаны с прогулками Антона. Не имела понятия, что днём он иногда отлучался в магазин или ещё куда, и именно тогда ей становилось тяжело. Она эти понятие не связывала, и Антон тоже не связывал бы, находись он по ту сторону положения родственных душ. Как же он ненавидел, что вынужден это терпеть. Как же он страдал, что вынужден её оставлять временами. Но находиться рядом всегда тоже не мог — Настя бы чувствовала ту же боль, что его преследовала неделями. Антон не мог её подвергать такому. И не хотел. Но ещё больше — не мог. Он обещал её защищать, а потому будет делать это, сколько потребуется. Даже если ему придётся страдать за свой выбор каждую минуту. — Ты с ней не говорил, — констатировал факт Роан, сложив руки на груди. Настя в гостиной что-то плела из разноцветных нитей, периодически чуть морщась. Антон стоял на балконе, повернувшись спиной к улице и лицом — к комнате, отделённой стеклянной стеной. Так ему было немножко легче, а Насте особого вреда не причиняло. Роан, выйдя, его удивил. — Не говорил, — коротко согласился Антон. Он наблюдал, как пальцы Насти ловко перебирают верёвочки. Она делает браслет? Или это какое-то украшение-подвеска? Может, просто балуется? Антон девчонками никогда не интересовался и не мог представить, чем они занимаются в свободное время. — И не станешь? — Не стану. — Почему? Антон взглянул на учителя с раздражением, но столкнулся с таким всепрощающим теплом в его взгляде, что мигом остыл. Злиться на Роана было бесполезно, даже если тот знал, в чём кроется причина. И вообще, это складывалось неудачно. Почему из всех людей на свете — именно она, тоже ученица Роана, та самая девочка с голосом сильнее мира? — Вы знаете. — Я хотел бы услышать это от тебя. Стук сердца отдавался пляской в каждой кости, наполняя их пульсацией. Лгут те люди, что уверяют, будто бы к боли физической можно привыкнуть. На самом деле нельзя; не к такой точно. С ней придётся жить ещё годами, с ней придётся бесконечно грызть себя, себя сдерживать, себя мучить, разбивать и ранить, лишь бы сокровенную тайну не выдать даже мимолётным выражением скованного ужаса. Судьба — вещь просто отвратительная. — Она добрая, — ответил Антон. — Она ощущает, что пустая, но упорно наполняет себя светом. Думаю… знаю, она бы прогнала меня прочь. — А ты считаешь её слишком хрупкой, чтобы выдержать этот груз, не так ли? — На чьей вы вообще стороне?! Роан улыбнулся. У него были сотни разных улыбок, а новую Антон назвал бы бесконечно понимающей. Бессмертный похлопал его по плечу; легко, чтобы не задеть шрамы — и откуда он узнал об их существовании? — Я на вашей стороне, малыш. Но пока и я не знаю, что вы решите, вам придётся обходиться без меня. Если же решите — я буду поддерживать вас до конца. Он вернулся в комнату, а Антон так и остался на балконе. Ветер с улицы сквозил спину, остужал раскалывавшуюся голову, трещавшие разряды в сердце же им не затрагивались. Бесполезно. Борьба с собой здесь абсолютно бесполезна, и ему нужно это уяснить прежде, чем он разрушится до основания. Антон — честно — не хотел умирать. Но можно ли помочь здесь чем-то ещё? — Стой! Он отозвался на голос скорее, чем сообразил, чей он. Покачнулся, потерял момент — и отступил. Край крыши показался вдруг бесконечно далёким, хотя их разделяло полшага. Антон с приступом холодного страха понял вдруг, что только что чуть не натворил. Испугался — и отступил ещё. Обернулся. Настя, задыхаясь от бега, задыхаясь от боли, сминая платье у груди напротив сердца, точно пытаясь удержать его в костяной клетке, она смотрела на него с отчаянием, с сокрушённым горем. Хотела приблизиться — остановилась, не посмела. «Она знает», — пронеслось у Антона в голове, но он не изменил застывшее хрусталём расстояние между ними. — Я не глупая, — с придыханием заговорила Настя. — Я могу это связать. Надеялась, что ложь. Но сегодня… Почему ты не сказал, почему? Родственная душа — великий дар, великое проклятие. Существо, что примет тебя любым, что тебя согреет, но не обожжёт, что тебя дополнит. Мы все рождаемся неполноценными, мы себя заливаем сами красками различными, а соулмейт — тот художник, что придаёт им форму. Антон солгал себе ещё раз. Солгал — сказать по правде, он был рад, что его родственной душой оказалась Настя. Принять чувства к ней было проще, чем к кому-либо иному. Ради неё он бы и в ад ступил, что он чуть не сделал сейчас. Сейчас… — Отойди, — сухими губами он выдавил, — отойди, скоро всё прекратится. Настя зло утирала щёки, и ветер разносил прозрачные капельки с её ресниц. Она шагнула к нему. Один раз, другой. Раскрыла руки — она никогда не казалась такой хрупкой. Хрупкой, маленькой и нуждающейся в его защите. Она поступала так не из-за желания усмирить яростное сердцебиение, она поступала так из-за другого. Антон, не чувствуя себя, коснулся её, и в следующую секунду оказался в её объятиях. Настя, прильнув к нему, прижавшись щекой к его груди, слушала его сердце. — Спасибо, — прошептала она. — Я знаю, почему ты не признался. Но… это того не стоило. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. — А я не хочу, чтобы страдала ты. — Он коснулся другой рукой её волос. — Я сильный и смогу это выдержать. — Я не слабее тебя. — Она заглянула ему в глаза. Упрямая, куда более похожа в этом упрямстве на него. Очаровательная. — Давай решим сейчас, Антон. Её рука лежала в его руке, и он чувствовал кожей пульсацию её тела. Ритм — неровный, с перебоями, точно никак не способный определиться, ускоряется он или замедляется. Антона раздирала боль, рвала на куски посланница Судьбы, и сердце его так же скакало бессмысленно. Пульс Насти прощупывался очень чётко, и он вдруг почувствовал, что его ломает так же. Два ритма слились в один — полный боли, полный муки, полный бесконечного желания друг друга поддержать. Антон прижал рывком Настю к себе, закрывая глаза, забывая про всё — и про собственное тело в том числе. Им больше ничего не было страшно. Их сердца теперь бились в одном ритме.
