белая кровь

      Подальше от шумной толпы, задыхающейся в сигаретном дыму и запахе алкоголя, на свежий воздух, где легко дышится и ушные перепонки не разрываются от громкой музыки. Вместе с тяжелым выдохом из ротовой полости вырывается кашель, раздирает глотку чуть ли не в кровь, но по ощущениям ему казалось, что он готов выблевать собственные лёгкие. Однако это не помешало мужчине закурить, глубоко затягиваясь и выдыхая, но уже без истошного кашля. Он опирается спиной о холодную побеленную стену подъезда, не заботясь о чистоте одежды и уж тем более о своём здоровье.       Вечернюю тишину прерывает тихое шуршание опавших листьев под быстро передвигающимися ногами, скорость которых постепенно уменьшается. Женская фигура останавливается в нескольких метрах и замирает, тем самым заставляя мужчину обратить на неё внимания. Пристальный взгляд прищуренных глаз вызывает немой вопрос, но девушка как будто и не видит вздернутых бровей — она всё так же продолжает откровенно пялиться на незнакомца, а он, ссылаясь на выпитый алкоголь, замечает яркий отблеск, похожий на переливающиеся цвета северного сияния.       — Чего тебе? — на выдохе произносит мужчина, смотря на темноволосую девушку и щуря глаза. — А-а, понятно, ну давай, подставляй, где расписаться.       — Я не фанатка, — с усмешкой на лице, она подходит ближе и останавливается в полуметре. — Почему так сердце учащённо бьётся? Алкоголь в голову ударил или… мысли?       — Тебя это не касается, — грубо, выдыхая сигаретный дым прямо в женское лицо. — Денег нет, хер есть, но он не для тебя предназначен, поэтому свободна. Что-то ещё? — он продолжает, видя наглую усмешку, не сходящую с бардовых губ.       — Можно и так сказать — всё говно твоё наружу хочу вынести, не поможешь? — на неестественно бледном лице выделяется тонкая синеватая вена. — Можешь даже ничего не говорить, просто расслабься, я сама прочитаю.       Его возмущает и одновременно веселит её наглость и беспричинная грубость: то ли она просто хочет устроить шумиху и повеселиться, то ли таким образом заявить о себе и заинтересовать. Мирон с неким ужасом понимает, что у неё получается реализовать второй придуманный им вариант, только вот она не рассчитывает своего нахальства, от которого он был готов уже наплевать на принцип «не бить баб».       — Послушай, — бросает сигарету на землю и делает шаг вперед так, что их лица располагаются друг напротив друга, всего лишь в нескольких сантиметрах, — я не знаю, чего ты добиваешься, но на журналистку ты точно не похожа, на провидящую тем более, скорее всего у тебя просто ломка, поэтому если тебе что-то нужно, то говори прямо, а не строй из себя сверхпиздатую бабу. Поняла? — натянутая улыбка и холод в глазах.       — Поняла, — отвечает она и заливисто смеётся, но это не выглядит забавно, скорее дико и безумно, словно она психически больная или одержимая бесами.       Девушка резко замолкает, оглушая тишиной так, что мужчина в неожиданности отклоняется от глубокого взгляда ярко-голубых глаз, пронизывающих насквозь его глазные яблоки. Он не понимает, что находится в плену этих глаз на протяжение нескольких минут, и лишь тогда, когда она шумно набирает в лёгкие воздух, он встряхивает головой, лихорадочно пытаясь понять, что только что произошло, но не находит ответа.       — Тебе хреново, — грустная улыбка украшает молодое лицо, и Мирон замечает, что оно не может вернуть ранней насмешки. — Поняла, что ты утопаешь в собственных мыслях, как в колодце, пытаешься выбраться, но никто не кидает тебе веревку. Поняла, что белый порошок, который ты хранишь под подушкой, уже не спасает, алкоголь тоже. Хочешь уйти, да совесть не позволяет…       — Закрой рот, — устало вырывается у него не от слушаемого бреда, а скорее от чистой правды, вылетающей из тонких губ резкими порывами. — Заткнись, блядь, чо ты несёшь? — его лицо искажается злостью, и он поднимает руку в порыве схватить её за горло, но вовремя останавливается и кисть впивается в стену всего лишь в сантиметре от молодого лица.       — То, что прочитала, — невозмутимо продолжает она, непрерывно вглядываясь в суровое лицо. — Бросаешь вызов медицине, не пьёшь таблетки, но хуяришь азалептин как таблетку от всех болезней — умно. Только ещё одна доза тебя с ног свалит, как солдатика, — её дыхание обжигает синие от холода мужские губы. — Не играй с этой хуйней.       Яростного, готового сорваться, его переполняют эмоции, вызванные какой-то странной девкой, говорящей то, что могло быть известно только ему самому. Он злится на правду, но не понимает, почему ему говорит её незнакомка, с явно высоким самомнением и очевидно повернутой психикой. В груди давно всё горит огнём, распространяющимся по всему телу, и уши закладывает от переполнявшей ненависти к этой шатенке, смотрящей на него с плохо скрываемой жалостью, которую он терпеть не мог.       — Кто ты такая?       — Не отрицай того, что я сказала правду, — игнорирует и делает пару шагов назад. — Твоя реакция понятна, но задумайся на тем, что я…       — Кто ты такая? — настойчиво повторяет, с силой сжимая кулаки до побелевших костяшек.       Девушка вновь нахально улыбается и опускает голову со спутанными тёмными волосами. Она знает, что его это злит, он на грани того, чтобы не прижать её с стенке и не выебать, но она любит опасность, любит экстрим, но ненавидит себя, поэтому не жалеет.       — Я вижу тебя насквозь: твоё тело, твои органы, твою душу — всего тебя, — насмешливый взгляд моментально темнеет и женское лицо искажается отнюдь не от севшего солнца. — Можешь не верить, можешь ссылаться на догадки и дедукции, но я всё равно всё знаю.       Секунда и её спина соприкасается с кирпичной стеной, сопровождаясь болью и перекрытым кислородом. Он сжимает её горло с неконтролируемой силой, а она даже не пытается защититься — наблюдает за его мечущимися глазами, готовыми прожечь в ней дыры, однако её ледяной и умиротворенный взгляд действовал на мужчину гораздо горячее, заставляя его буквально сгорать изнутри. Именно этим негласным действием она вынудила его отпрянуть.       — Кто ты такая? — обессиленно, он сдается ей, даже не пытавшейся его сломить.       — Какая разница, — раздраженно. — Я просто вижу тебя, вот и всё.       Мужчина хмурится — в голове творится полный беспорядок, обезоруживающий его так, что он не помнит, как оказался возле подъезда один, без той, которую он чуть ли не задушил из-за сказанной ею правды. Немного погодя он неосознанно выкинет её образ из головы, пусть не навсегда, но до следующей встречи точно, которая непременно должна произойти. Иначе зачем ей появляться в его жизни?

***

      Единственной причиной, почему он целый день сидел в этом старом трамвае, насквозь пронизанном запахом сырости, являлись четыре бетонные стены, окружающие его на протяжение недели, пока он не выходил из квартиры. Сидеть в каком-нибудь кафе, где тепло и уютно, где нальют горячего кофе и принесут вкусную еду, ему почему-то категорически не хотелось, а это место, где люди заходят и выходят на каждой остановке, не замечая ничего вокруг, лишь бы поскорее добраться до нужного места и покинуть душную вонючую кабину, было ему по душе. Мужчина же не чувствовал ничего: ни запахи, ни людей, ни их голоса и случайных прикосновений. Некоторые смотрели на него подозрительно, другие не смотрели вообще и не замечали — ему это было на руку. Капюшон на голове и наушники в ушах защищали его от внешних воздействий, как от оспы или чумы.       В вагоне оставалось несколько человек: пожилая женщина с несколькими сумками продуктов, на лбу у которой блестели мелкие капельки пота от тяжёлой нагрузки; юная тихо шепчущаяся парочка, выглядевшая невероятно красивой и влюбленной — они держались за руки и время от времени смущенно целовали друг друга в губы цвета спелой земляники; взрослый мужчина, худой и болезненный на вид, он казался чем-то сильно удрученным и видимо уставшим, судя по его крупной сумке с документами, ломившейся от груза; и наш герой, неизменно сидевший почти в самом конце трамвая, лица которого не было видно, но всем своим нутром он выдавал своё настроение пассивно-агрессивного человека.       Транспорт останавливается, впуская в себя лишь одного маленького человека, который сразу же находит себе место возле странного парня в капюшоне, не обратившего никакого внимания на подсевшую девушку. Лишь когда бабушка с отдышкой выходит на своей остановке, парень с девушкой покидают вагон, весело смеясь беззаботным, чуть ли не детским смехом, а измученный мужчина оставляет двоих пассажиров одних, один из них подаёт тихий, но звучный голос:       — Водички?       — Не откажусь, — после продолжительного молчания отвечает мужской голос, а пальцы обхватывают запотевшую бутылочку из-под питьевой воды.       Каменное выражение лица ничуть не меняется, когда обжигающая жидкость касается языка и скатывается по глотке в пищевод. Девушка усмехается тому, как он пьёт водку, словно воду, и мягко забирает у него бутылку. Он уловил знакомые черты лица моментально, когда она ещё стояла на остановке, вжав голову в плечи от сильного порыва ветра, сотрясающего её стройное тело, обтянутое джинсами и тонкой ветровкой. Её слова, сказанные неделю назад, эхом восстановились в черепной коробке, заставляя его с тихим ужасом вспоминать их потрясающую разум правильность, и это пугало до бешеного стука сердца в груди.       — Расслабься, мне нечего тебе сказать, всё уже было сказано. Помнишь? — накрашенные ресницы сотрясаются от прищура серо-голубых глаз. — Возможно, я даже смогу тебе помочь, а ты мне — взаимопомощь ведь никто не отменял. Понимаешь?       Полчаса были вырезаны из памяти обоих: их короткий разговор в трамвае резко обрывается и продолжается пылкими поцелуями на матрасе, лежащем прямо на полу. Они задыхаются, находя губы друг друга и впиваясь в них, будто это единственное, что у них осталось и нет ничего, за что можно ухватиться. Но последующие пару часов почти ни чем не отличаются от типичного порно-фильма: потрясающий минет, заставляющий мужчину гортанно стонать и хвататься за тёмные волосы девушки; несколько сменяющихся поз, сопровождаемых сдержанными стонами и учащенным дыханием; красные следы на белой коже от шлепков и фиолетовые засосы — всё это вырывалось из них словно несказанные слова, когда они были жизненно необходимы.       Однако один из них избавляется от лишних мыслей и чувств, прежде съедающих его изнутри, и даже значительная усталость приятным чувством расплывается по вспотевшему телу. Другая же опустошена полностью — вместе с физической слабостью, но приятной дрожью во всём теле, она ощущает чужую, невыносимую боль, комом застрявшую в груди и отдающую в виски.       Два обнаженных тела, укрытых тонкой белой простынёй, мирно покоятся на голом продавленном матрасе. Никто из них не пытается уснуть, не жалеет о произошедшем и тем более не думает, что это что-то дня них значит. Они лишь сделали друг другу услугу, но никто не знал, что кому-то она поможет избавится от тошнотворных ощущений, а кого-то заставит чувствовать боль другого с невероятной точностью.       — Откуда в тебе столько дерьма? — на выдохе произносит девушка, применяя немалые усилия для того, чтобы приподняться на локтях.       — А сама не видишь? Ты же вроде медиума или что-то вроде того, — отзывается мужчина, боковым зрением замечая тёмные разводы под её глазами.       — Нет, я не медиаум. Я не знаю… — она замолчала, опустив глаза и не решаясь продолжить. — Ты, блядь, заставил меня плакать. Во время секса, понимаешь? Это ненормально, — она обессиленно опускается головой на подушку и словно кукла открывает рот, чтобы воспроизводить звуки.       — Ненормально — это видеть личную жизнь другого человека, а реветь… Если было жестко — прости.       — Нет, — она медленно замотала головой. — Я… я просто почувствовала всё, что творится у тебя в душе. Я не знаю, как это объяснить. Ты ведь сейчас не чувствуешь этого, да? Зато чувствую я… И мне херово.       Он промолчал, уставившись в одну точку на противоположной стене. Ему не хотелось возвращаться в то состояние, из которого он так отчаянно пытался выбраться. У него получилось избавится от внутренней боли, кошками скребущейся по грудной клетке, но даже не собственными, а какими-то сверхъестественными силами сидящей рядом с ним девушки во время физической близости. Это не укладывалось в голове, но это было его лучшее состояние за последнее время, с которым он пытался сводить концы с концами.       — Встретимся когда-нибудь? — спрашивает он и наблюдает за тонкими пальцами, застёгивающими бюстгальтер. — Дай номер, я позвоню.       — Когда действительно будет нужно, я сама тебя найду, — отвечает она, собирая тёмно-коричневые волосы в высокий хвост на макушке. — Думаешь, мы случайно в трамвае встретились? — еле заметная усмешка. — А об этом… — белую баночку из-под таблеток держат и чуть потрясывают худые пальцы, — забудь.       Хлопок входной дверью пробуждает Мирона от состояния забвения, на которое он погрузился в момент её ухода. Он не помнит, как она надела остатки своих вещей, как нерешительно посмотрела на него грустными, жалеющими глазами и молча ушла, оставив после себя запах дешёвых духов и чуть уловимый аромат полыни. В нём легкой пеленой остаётся приятное ощущение спокойствия и равновесия, пусть непродолжительное и тусклое, но это всё же даёт ему сил на дальнейшую борьбу с самим собой.