вторая
30 марта 2019 г., 20:13
— Ты когда-нибудь поймешь, что лезть в мою голову — не твоё блядское дело?!
Мужской голос громом скатывался на неё, заставляя плечи время от времени содрогаться. Она следила за его фигурой, рывками передвигающуюся по квартире, и, обхватив себя руками, ждала того момента, когда он уже наконец-таки заткнётся и оставит её в покое. Но он продолжал сваливать на неё всю грязь, бурлящую внутри него, и собирать вещи, разбросанные по всем углам.
— Чё ты молчишь? — он появляется перед ней слишком резко и хватает за подбородок, грубо сжимая и заставляя смотреть на него. — Тебе похуй, что я ухожу? Другого уже нашла, кому мозги ебать будешь? — в его глазах переливается гнев, а она чувствует, как он еле сдерживается, чтобы не ударить её. — Ну же, скажи что-нибудь, Агата, скажи!
Она молчит, тупо смотря в его карие глаза, которые ей осточертели. Ей очень жаль, что она не может передать ему всё мысленно, так, как это делает он, даже не догадываясь. И она молчит, не в силах сказать то, что так отчаянно бьётся в грудной клетке, хоть и прекрасно знает, что рано или поздно у него кончится терпение.
Звук пощечины. Не такой звонкий, которой обычно бывает, а глухой.
— Сука, — выплёвывает он, смотря на худое тело, лежащее в форме эмбриона. — Смотри на меня. Смотри на меня, сказал!
Он бьёт её недолго. Хватает пары минут, чтобы выбить из хрупкого тела остатки жизни. Нельзя сказать, что ей повезло, отделавшись избиением, лишь потому, что он не подумал её насиловать. Она очнулась только после громкого хлопка входной дверью и облегченно выдохнула — она чувствовала, как свобода медленно подбирается к её душе, пробуждая как будто ото сна.
Она берёт в руки телефон.
В то время, почти на другом конце Питера, Мирон изнывает от «нечего делать», пытаясь утопить тоску в бутылке только открытого коньяка. От третей порции его отвлекает короткий звук, оповещающий о входящем сообщении. Неизвестный адрес от неизвестного абонента ни сколько не смутили его. Он не просто догадывался, он знал от кого это. Ему оставалось лишь забить адрес в навигаторе и найти нужный дом.
Всё даётся ему как-то легко — он без трудностей доезжает до нужного дома, находит квартиру. Но в последний момент, когда нужно нажать на звонок, он неуверенно опирается о стену, задумываясь над тем, правильно ли он все делает, не ошибается ли. Однако долго ему думать не приходится — дверь медленно открывается. Он видит её словно не здесь, она кажется ему призраком — чуть ли не прозрачной. На нижней губе виднеется свежая кровь, которую она тут же слизывает языком и натянуто улыбается, мол, все нормально. Кивнув головой в сторону квартиры, она уходит в её глубь, позволяя гостю самому закрыть дверь.
— Агата? — её имя эхом разноситься по старым стенам.
— Хочешь чаю? — она оказывается на кухне, стоит, оперевшись о кухонную тумбу, и смотрит на него полуоткрытыми глазами.
Мирон отрицательно мотает головой. Только подходит к ней вплотную и прикасается к горлу, отчего девушка боязливо вздрагивает, но тут же облегченно выдыхает, чувствуя лёгкие поглаживания. Она не привыкла к таким касаниям. А он не привык видеть синяки на женской шее. Он поглаживает один большим пальцем, хмурясь и думая о том, кто это мог сделать. Её удивляет то, что он не спрашивает откуда они, просто смотрит и снова чувствует себя паршиво. Агата не хочет, чтобы она являлась причиной его незапланированного расстройства, ведь это всё равно перейдёт к ней — замкнутый круг.
— Не обращай внимания на них, больше такого не будет, — девушка пожимает плечами и пытается улыбнуться, но выходит лишь подобие улыбки.
— Тебе больно? — спрашивает он и убирает руки, вдруг задумавшись над тем, что ей, должно быть, неприятно.
— А тебе?
Он промолчал. Сел за стол и, взяв сосательную конфету из вазочки, запихал в рот. Он не хотел разговаривать о том, что касалось его состояния, и она это поняла. Даже не дотронувшись до чайника, Ева открыла холодильник и достала начатую бутылку красного вина. Взяв бокалы, она молча направилась в гостинную, где всего пару часов назад метался бывший.
Они пили и разговаривали о всякой ерунде, типа школьной жизни, работы и обязательств. Каждый их них имел трудное детство с кучей проблем по учебе и с одноклассниками, поэтому им без труда нашлось о чём поговорить. Мирон наблюдал за девушкой весь вечер и находил в ней себя, пусть частично и иногда не точь-в-точь, но находил, и это было отправной точкой его особого отношения к ней. Агата же узнала его ещё тогда, когда он курил около подъезда и изнывал от душевной боли, которую она затем так благородно переняла, что и продолжает делать сейчас.
Их посиделки не закончились мирным рукопожатием и прощанием, потому что такого просто не может быть между людьми, пьющими вино и видевшими друг друга обнаженными. Им захотелось продолжения, и они это устроили — с протяжными стонами, прерывистым дыханием и ярким оргазмом. Их обмякшие тела расположились на том же диване. Она сидела на его коленях, уткнувшись лбом в его плечо и чувствуя как сперма стекает по внутренней стороне бедра. Мужские руки продолжали лежать на выпирающих ребрах, а губы целовать тонкую шею. Он боролся с желанием сказать «спасибо», думая, что это очевидно неуместно, не зная, что ей было бы приятно, и она бы не посчитала этот жест глупым.
— Ты снова плохо себя чувствуешь? — спрашивает он, осторожно приподняв её за голову и заставляя посмотреть в глаза.
— Немного, — она слабо улыбается. — Не бери в голову.
Мирон промолчал и лишь поцеловал её в висок, чего было достаточно, что ей стало чуточку легче. Они просидели так ещё несколько минут. Молча. И только когда со стороны девушки послышалось тихое сопение, Мирон переместил её на кровать, накрыл одеялом и просто ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. Он не считал нужным здесь оставаться, не считал, что он нужен ей, ведь когда именно ей что-то необходимо — она находит его сама. Его же желания не имели значения, и он не возражал, потому что знал, что не хочет её отпугнуть, словно забитого котёнка, ведь она заставляет его чувствовать себя лучше.
Но знал бы он, что при этом она испытывает, с какой болью она справляется. Если бы он знал.
***
Бесцеремонно, даже не спрашивая разрешения, Агата появилась на пороге его квартиры с открытой бутылкой вина в правой руке с сигаретами в левой. Она разбавила одиночество, ворвавшись в его пустую квартиру бесшумным потоком воздуха, — и он снова смог дышать, — сигаретным дымом, выходящим из её лёгких, одурманивающим запахом полыни и свежим воздухом, врывающемся из открытого ею балкона. Чуть охмелевшая, она позволяет себе больше, чем обычно. Больше говорит, чаще курит и чаще прикасается — то ли не специально, то ли просто желая прикоснуться. Первая тянется за поцелуем и тут же отстраняется. Нет, ей не больно, она просто заигралась. Алкоголь бьёт голову мгновенно, сигареты удваивают эффект, и Агата, кажется, забывает о том, что ему требуется помощь. Сейчас помощь требовалась ей, а Мирон бессознательно ей её оказывал, лаская заживающие засосы на шее и создавая новые. Она не была пьяна, чтобы не понимать, что происходит. Наоборот, девушка в подробностях запоминает, как в приступе страсти насаживалась на его пальцы и оставляла следы-полумесяцы от ногтей на мужских плечах; как он несдержанно гортанно стонал и держал её волосы, пока она отсасывала ему так, как никогда прежде. Но она пропустит мимо ушей эти глупые слова, вырывающиеся у людей, когда они кончают, — искренние они или нет — неважно. Наверное, секс, сигареты и алкоголь были единственным, что они употребляли, находясь вместе. Да, если не считать пустых разговоров о себе и своём состоянии, это было единственным, что временно отгораживало их от реальности. — Ты не мой пациент, а я не твой лечащий врач, — девушка проводит пальцами по выступившей венке на мужской шее и спускается ниже. — Я просто помогаю тебе справляться с накопившемся дерьмом и как только всё получится, ты меня больше не увидишь. — Ты правда веришь, что это дерьмо может когда-то кончится? — он горько усмехается и взглядом следит за тонкими пальцами. — Кончится это, начнется другое. — Это уже не мои проблемы, — она приподнимает одну бровь, останавливаясь рукой внизу живота и не продолжая своих манипуляций. — В чём же твоя проблема? — он поднимает затуманенный взгляд на девушку и перехватывает тонкое запястье, заглядывая в полуоткрытые глаза. — Неравнодушность к чужим проблемам, — выдыхает она и, вырвав руку, тянется за сигаретами к прикроватной тумбочке. — А ещё, — затягивается и опускается на спину, передавая сигарету мужчине, — ебучая кровь моих одарённых родственников. — Голубая? — устало усмехается Мирон, понимая, что это совершенно не смешно. Агата смотрит в стену перед собой, не отводя глаз, и, кажется, не дышит. — Белая.***
Под ногами сорок метров и шестнадцать этажей бетонных коробок. Единственная причина, по которой Мирон находился здесь, а не в своей квартире, семью этажами ниже, — нехватка воздуха. И, наверное, одиночество. В голове пульсировал один тонкий силуэт, словно пытающийся с ним связаться, но он сам желал видеть его, только вот номера у него не было, не было и адреса, где жил центр его мыслей. Питер неспеша накрывала ночь. На асфальтированных улицах поубавилось машин, а на тротуарах загорелись яркие огни, освещающие все вокруг. Город утопал в свете, так отчаянно зажигающем людьми, которые пытались не уйти в темноту. Мирон не чувствовал себя одним из них. Он был другой — он не искал света, потому что знал, что он сам найдет его. — Не смотри вниз, просто сделай шаг вперед, — пытаясь быть громче порыва ветра, чуть ли не сносящего с ног, кричит женский голос, доносясь откуда-то издалека, — и все проблемы прекратятся. Тебе не нужно будет с ними побороться, не нужно будет думать о них. Не нужно оставаться сильным… — Ты меня спасать должна вроде как, нет? — оборачивается, мельком взглянув на девушку, стоящую в пару метрах от него. — Или это твой фирменный метод избавления от проблем? — он смотрит вдаль и не решается снова опустить взгляд. — Нет, — она серьезна, но в её голове прослеживается напускная скрытая насмешка. — Скорее всего, это твой способ уйти от проблем — надавить на жалость, — она подходит ближе, поняв, что он не собирается делать ничего такого, что понесло бы за собой негативные последствия. — Слезай оттуда, пока голова не закружилась, уже же начинает, давай!.. Она дёргает за рукав его куртки, не рассчитав собственных сил, и тут же соприкасается спиной с бетонной поверхностью. Вспышка боли в области позвоночника ослепляет её на мгновение, не дав понять, что она лежит под недосамоубийцей, который нервно смеётся, а громкость его смеха увеличивается с каждой секундой. Он заражает её своей сумасшедшей улыбкой и прерывистым смехом, заставляя хохотать с ним в унисон, до звона в ушах и сбивания дыхания. Словно душевнобольные, они смеялись и смотрели друг на друга до тех пор, пока не поняли, что действительно это означает: их души больны, они умирают — медленно, незаметно, но смерть наступит гораздо быстрее, неожиданно и случайно. Но они не готовы. Не готовы отпустить собственные души, не готовы бросить их, как бездомных щенков, не готовы проститься друг с другом. Два голоса затихают вместе с усмирившимся ветром, давая волю чувствам. Холодные губы обоих воспламеняются тотчас как соприкасаются. Сначала медленно, неумело, словно девственники, они отрываются друг от друга и вновь целуют в пересохшие губы. Затем влажно, почувствовав весь сма, как будто поцелуи — это кислород, без которого они не могут дышать. — Всё, хватит, — шепчет она обессиленно то ли от продолжительного поцелуя, то ли от того, что она переняла от него за все это время, — я больше не могу. — Неужели я тебе так противен? — Мирон поднимается и подает руку девушке, но ей, похоже, действительно, нехорошо, что она даже не принимает его помощи. — Нет, это не так и ты это знаешь, иначе бы меня здесь не было, — девушка поправляет волосы, убирая их назад, и смотрит на мужчину, глаза которого заметно посветлели и наполнились неярким светом. — Просто… ты вреден для меня. Как мёд, на который у меня аллергия, понимаешь? Ты как мёд, но горький. Горький мёд. Живой труп. — Оксюморон. Сочетание несочетаемого, — он выдыхает, смотря под ноги, будто провинившись. Его болезнь не сочетается её даром. Когда ему нужна помощь, она не в силах помочь только тогда, когда она этого не хочет, но в большинстве случаев всё происходит автоматически. Можно сказать, что она не получает ничего, кроме чужой боли, но это не так. Где-то глубоко в душе она знает, что принимая его, она лечит себя. Медленно, исступленно, мучительно, но она идёт к этому. Не потому, что только ей это нужно, а потому, что ему это нужнее.
