третья
26 мая 2019 г., 07:48
Поздняя осень больше не радовала яркими цветами листьев — из ярко-жёлтого и красного они превратились в серые, грязные и загоняющие в тоску. Вставать по утрам становилось всё тяжелее, даже когда рядом с тобой та, кто спасает каждый день, терпит твоё нагнетающее молчание и естественную грубость, сменяющуюся извинениями и нежными поцелуями. Осень затягивала в водоворот с головой, не давая возможности на спасение.
Мирон не удивляется, когда не ощущает привычной холодной руки на своём плече. Она была вправе не выдержать и уйти, но ему важно знать, что она вернётся, потому что долго он без неё не протянет — она заменила ему таблетки, а он не хотел снова на них подсаживаться.
Он слышит её прерывистое дыхание и липкий голос, изо всех сил стараясь не кинуть трубку в противоположную стену. Ему так не хочется слышать её голос сейчас — он не хочет слышать вообще ничего, ему нужно лишь её присутствие рядом, её рука в его и голова на плече — ничего больше. Но она не рядом, и даже если бы была, не смогла бы дать то, что нужно, потому что она устала. Он понимал это, но не принимал во внимание.
— С тобой тяжело, Мирон, — её голос звучит по-иному и это изменение вызвано отнюдь не искажением телефонной связи. — Мне тяжело физически, мне тяжело морально. Раньше все было проще, я легче переносила твою близость, и я думала, что чем дольше это будет длиться, тем легче будет становиться нам обоим, но… Ничего не получается, ты сам видишь, — её становилось невозможно услышать из-за помехов с её стороны провода.
— Так чё ты трахаешься со мной, раз духовно умираешь, когда я до тебя дотрагиваюсь? Нахуя мне эти самопожертвования? Больно — вали, тебя никто не держит. И не надо включать мамочку и заботиться о том, позавтракал ли я сегодня или кровью захлебнулся — какая разница, если ты не со мной.
Громко, но безэмоционально, словно ему всё равно, но она знает, что он готов разорваться от наплыва чувств.
— Держи свое дерьмо при себе — я сама его возьму, когда потребуется, — она выплевывает эту фразу слишком резко, заставляя мужчину на мгновение задержать дыхание. — Если тебе так срочно требуется туша, на какой можно отыграться, выплеснуть весь гнев и боль, тогда пиздуй к любой телке, которая без вопросов под тебя ляжет, и оттрахай её так, как трахаешь меня, когда тебе особенно хреново. И пусть она тебе скажет, какого это, когда тебя считают уколом от всех болезней, даже не задумываясь нам тем, что этому уколу не помешал бы растворитель. Ведь меня ты, похоже, не слышишь и даже не пытаешься. Поэтому засунь свой эгоизм себе в жопу и иди нахуй.
Молчание, от которого не веет неловкостью. От него несет холодом и отчаянием. Оба ёжатся и обнимают себя руками, но не в попытке согреться.
— Я, блять, даже сейчас тебя чувствую, Мирон, — лёгкий смешок. — Ты понимаешь? Находясь на другом конце города, я чувствую, как тебе хреново… — еле слышный всхлип и громкий звук шорохов с его стороны — он не выдерживает.
Но разбивая телефон о стену, он не избавляется от тяжелых чувств, не избавляется от её надрывного голоса в голове, а лишь сильнее погружается в бездну своих расколовшихся чувств.
Ему ничего не стоит сейчас сесть в машину и, доехав до неё, заключить в объятья, не обращая внимания на её слёзы и лживые попытки вырваться. Однако он прекрасно понимает, что он её ранит — бессознательно и нежеланно, но он делает это. И видение того, как она морально выгорает, действовало на него с двойным эффектом.
Год отношений, которые никто таковыми не считал, разрывались на кусочки действительности. Больные, совершенно ненормальные, они приносили обоим лишь страдания, но, наверное, они оба любили боль — боль в перемешку с наслаждением, яростным и почти животным. Они были вместе, но одновременно и нет, встречаясь лишь тогда, когда это нужно было обоим, а чаще всего, когда он особенно в ней нуждался. Она отзывалась мгновенно, будь он на другом конце города, но она чувствовала его и хотела помочь. Сейчас же она истощена — физически и морально, она больше не в силах ему помочь.
Через силу, переступая через себя, она всё же возвращается. Тонет в его объятьях и дышит сигаретным дымом, таким привычном, словно кислородом. А он ненавидит себя ещё больше, за то, что заставляет её чувствовать себя плохо, за то, что не может её отпустить.
***
Девятый этаж, последняя квартира с балконом, выходящим на непрерывно оживленную улицу, и двумя курящими людьми — каждодневная картина, наблюдаемая лишь ими самими. Оголенные плечи и грудь, прикрытую тонким кружевным бюстгальтером, обдувал прохладный ветер, заставляя девушку ёжиться. Мужчина, казалось, не замечал ни холода, ни тяжёлого взгляда, направленного в его — он затягивался и смотрел вдаль, подобно философу, размышляющему над вечной проблемой бытия. — Не пытайся думать о другом, потому что ты всё равно возвращаешься к самобичеванию и ненависти к себе, — её голос звучит как хорошая музыка на заднем плане, спасающая унылую сцену фильма. — Перестань лезть в мои мысли, — отзывается он, не глядя на девушку и поджигая третью сигарету подряд. — Перестань открывать их для меня, словно книгу, — девушка устало выдыхает и обнимает себя руками. Она не знает как начать разговор о наболевшей теме, ножом режущую её вот уже несколько месяцев. Пытается подобрать слова, выбрать нужный момент и, наконец, сказать, но как и всегда у неё мало что получается - смотря на его мрачный взгляд и чувствуя тяжесть в груди, она не не решается. Но на этот раз она готова поставить точку - так или иначе, будь то с криками или с болью, - она оставит его. Потому что она знала, он справится. — Я не могу тебе помочь, потому что больше это не помогает. Раньше ты справлялся, справишься и сейчас, — она бросает быстрый взгляд на город, изученный вдоль и поперек, и поворачивается в сторону двери. — Раньше и тебя со мной не было. Многозначительно. Раньше её не было и он справлялся сам или с помощью других, но она появилась в его жизни неожиданно, спонтанно и теперь является чуть ли не её смыслом, и лишись этого смысла — он не справится. Однако всё возвращается к первому изречению: не справится ли? Раньше ведь получалось… Она останавливается, гипнотизируя окно впереди себя, в котором отражается силуэт мужчины. Он повернул в сторону голову и косо смотрит на женскую точеную спину. Сердцебиение чувствуется где-то в районе висков, гулко отражается в уши и переходит в грудь, но это совсем другое, чужое, не своё — его. Она чувствует его гораздо ярче и чётче, чем саму себя, отчего отводит себя на второй план, ставя его на первое место — неосознанно, будто так и должно быть. Впервые в жизни она готова поставить себя на первое место, даже не осознавая того, что она снова делает это не для себя самой, а для него. Не зная, что сказать она лишь глубоко вздыхает, пытаясь сдержать подступившие к глазам слезы, и скрывается в глубине бетонной коробки. Мужчина не оборачивается, всё так же гипнотизируя взглядом городской вид, а в голове переплетаются десятки мыслей, наполовину связанные с той, которая только что, похоже, сдалась. Но никто не обещал, что она останется, никто не говорил, что он будет нуждаться в ней, никто не знал, что всё так выйдет. Из горла доносится сиплый рык, а пальцы сжимает тлевшую сигарету. Он слабо старается не входить в помещение, где она, наверняка, собирает в рюкзак свою зубную щетку, белье и книги. Но ноги сами ведут его к ней, чтобы последний раз взглянуть ей в глаза и почувствовать небольшой прилив сил, и потерять его сразу же, как только захлопнется дверь. — Я привыкну в любом случае — с тобой или без тебя, — отрешенно и слабо, он не уверен в своих словах, но с силой старается заставить себя думать иначе. Они прощаются молча. Не пожимают заледенелые руки, не стискивают друг друга в объятиях до хруста в костях, не целуются в губы, задыхаясь от близости — они не делают ничего, что наблюдали эти стены. Кажется, они не помнят ничего, что между ними было, но кто третий заглянул бы в их души, он бы с первого взгляда понял, что они давно разбиты — кем-то другим, самим собой или друг другом. Быстрый взгляд друг другу в глаза сказал всё за них - им обоим жаль. Жаль, что они встретились. Жаль, что сблизились и жаль, что полюбили. Жаль, что не получилось. Незримая поддержка не отставила его после неминуемого щелчка дверью, продолжая удерживать состояние на уровне стабильности. То ли оставленное ею серебряное кольцо помогало ему справиться, то ли она сама, мысленно посылавшая ему письма о помощи.***
Вибрация телефона отражалась в больной голове с двойной громкостью, заставляя мужчину через силу подниматься с протяжным стоном от боли во всем теле и одновременно убирая с себя чужую руку. Женское тело рядом что-то недовольно бормочет, чувствуя, как его пренебрежительно попытались отлепить от себя. Мирон отвечает на звонок слишком грубо, но ему всё равно - быть любезным не было причин. — Ваш номер был единственным в списке её контактов, — на том конце провода звучал тихий женский голос. — Не могли бы вы приехать на опознание сегодня? — женщина говорила, так, словно пыталась его успокоить, но, казалось, он не чувствовал ничего, тупо смотря в пол и пытаясь понять, что произошло. Он не помнил, как закончил разговор по телефону, как выгнал раздетую девушку в подъезд, чуть ли не послав её, и как впал в беспамятство — он не помнил ничего, кроме осознания того, что её больше нет, она мертва. Однако он не верил до конца, он просто не хотел верить, но ровно до того момента, когда не увидел её бледного тела на металлическом столе морга, безжизненного и бездыханного. Тонкие губы стали еще тоньше, а бледная кожа словно потеряла какой-либо цвет, стала чуть ли невидимой. Его не сотрясала дрожь, он не задыхался и его глаза не застилали слёзы, он не чувствовал ничего, кроме ощущения пустоты — ему даже не было больно. Она забрала всю боль, всю вину и беспокойство с собой. Проглотила, насильно затолкнула в себя и переварила, лишь бы не страдал он и не мучал себя и её. Она выпила весь его горький мёд, зная, что он её убьёт, но спасёт его — и ей не было жалко себя. Смерть была единственным верным решением, она поняла это только тогда, когда ушла от него, когда осознала, что без него ей еще хуже, а он может жить. Её ничего не держало, а ему нужен был кислород. И она дала его ему. — Наверное, только умерев, я смогу тебе помочь, Мир, — как-то сказала она, вытирая кровь из-под носа. — Даже моё тело уже не выдерживает, — Агата улыбалась, будто это игра, а Мирон боялся до неё дотронуться и снова неосознанно причинить боль. Но она не искала смерти — смерть сама её нашла. Агата лишь перестала прятаться и поддалась — больше не было причин скрываться, не было причин жить для себя. Он возьмёт все расходы на себя: закажет гроб и купит место на кладбище возле самого леса, где кроны елей не пропускают солнечный свет и где свободно гуляет ветер. Мирон знал, что ей бы здесь понравилось — в стороне от всех, в своём маленьком уголке, где тихо и спокойно. Он не будет долго прощаться, плакать и просить прощения, просто оставит белые розы на её могиле, остатки своей боли и, медленно покрутив кольцо на мизинце, пойдёт дальше. Он сделает то, ради чего её кровь окрасилась в белый — просто начнёт жить.
