Дурные вести

       Эммануель опешил и на секунду-другую словно выпал из этого мира или вовсе погрузился в глубокую медитацию — таково было его потрясение. Можно было лишь гадать, что происходит в голове у парня, о чём он так упорно думает и над чем размышляет, в какой-то момент Джон почувствовал себя виноватым. Может, не стоило говорить? Но всё равно узнали бы, узнали, и — боже! — что б они с ним сделали? Ведь чёрт его знает, что это за мир, что за народ, что за люди, в конце концов. Руки Джона немного тряслись, лицо покрылось холодным потом — его обуяла паника, да что там — настоящий животный ужас! Ком медленно подступал к горлу, напряжение нарастало с каждой секундой. Если бы Деррен попытался что-то сказать, то из него бы вышел лишь сдавленный полувздох-полухрип. Да, это была определённо та самая ситуация, когда хочется провалиться под землю, да что там — исчезнуть, испариться, — раз — и он уже сидит в своей кровати, укутавшись в уродливое одеяло и обняв руками колени. На тот момент это казалось реальным, и Джон начал судорожно перебирать все известные ему теории и заговоры: рептилоиды, чёрные дыры, альтернативные вселенные, но всё это, чёрт возьми, никоим образом не вязалось с нынешним его положением, ничто не подходило и не соответствовало неким «критериям», придуманным самим парнем. И что же, что же, в конце концов, ответит его мучитель?        Слегка откинув прядь волос назад, Эммануель пристально поглядел в глаза своего собеседника, будто проверяя, правду ли молвит тот, а затем лишь резко развернулся и вышел из помещения, громко хлопнув дверью напоследок. Что это могло значить? Поверил ли он Джону? Нет, нет, не стоило ему говорить, надо было молчать, разве не этому его учили всю жизнь? Когда парень пытался высказать своё мнение — молчи, когда доказывал что-то — молчи, когда просто жил — молчи. И теперь это гулкое молчи каждый раз давало о себе знать, оно ограничивало и останавливало, но что же ему помешало сейчас?.. Он пересилил себя, он справился, он раскрыл свой рот и вымолвил три слова, но… что дальше? Джон ожидал криков, побоев — чего угодно! — но не равнодушия. Или это только маска, под которой скрываются подлинные эмоции и чувства? Чего ожидать? В голове всплывали самые ужасающие пытки и способы убийства, ещё хуже — эксперименты. А превращаться в подопытного кролика пока что не хотелось. Эхом в опустевшем подсознании раздавалась лишь одна навязчивая мысль: «Бежать как можно дальше», но от собственных проблем не убежишь, и ты, как никто другой, это знаешь, Джонни. Ты всегда старался скрыться, спрятаться, но твои переживания и неразрешённые дела нагоняли тебя с лихвой. И что же дальше? Ты опять побежишь? И как долго ты сможешь бежать? Ведь рано или поздно придётся остановиться и взять передышку. Джон это отлично понимал. И что же сейчас — бежать и прятаться, когда он в полушаге от смерти или, на крайний случай, нервного срыва? Но ведь то была хорошая возможность узнать побольше об этом мире. Во всяком случае, юноше так казалось, но сейчас было глупо надеяться на логику или здравый смысл — надо было срочно принять решение.        Джон вышел из палаты, ещё раз проверив, возможно ли снять удушающе сдавливающий пояс, но все попытки были тщетны. Он ступал по коридору, который в этот раз казался менее ужасающим и пугающим — да, было в нём и что-то отталкивающее, но был и свой шарм — царящий полумрак и давящая тишина создавали свою особенную атмосферу — мрачную, но по-своему необычную. Она словно была физически ощутимой, как будто покалывала и обволакивала мёртвенно-бледную кожу парня, заставляла поёжиться и проникнуться самым незабываемым чувством в его жизни. И он шёл, разрывая полотно мрака и тьмы, не видел дороги, но продолжал идти, пока в темноте не разглядел два знакомых узких зрачка. Но, не успев опомнмться, Джон столкнулся с Эммануелем, который, видимо, возвращался обратно.        — Почему ты здесь шастаешь?! — переходил тот на крик и потирал ушибленный лоб. — Да, кстати, твоя шутка не смешная. Я излил тебе всю душу, в тех словах заключался смысл того, что ты важен для меня — даже не представляешь насколько! И что ты ответил? Что? «Я не Деррен». И ходи, гадай, о чём ты говорил. Ты никогда обо мне не думаешь! Хоть раз в твоём обугленном мозге возникала мысль: а что он чувствует?! Нет же, нет! Мне вечно приходится скрывать свои чувства от людских глаз, тупо отшучиваться, а о тебя никакой помощи!        Если бы только Джон понимал, о чём говорит этот странный и пугающий незакомец, то всё было бы в разы, в десятки, в целые сотни раз проще. Но что говорить сейчас? Нелепо оправдываться, попытаться донести правду? Парень стоял, в исступлении глядя на второго, тот неровно дышал и гневно смотрел в глаза, щёки буквально горели красным.        — Прости, — прошептал Джон и виновато опустил глаза. Такой исход событий показалася ему наиболее удачным — забавно.        — Прости, — злобно рассмеялся Эммануель, передразнивая Джона. — Деррен, ты был альфой, настоящим, грозным и смелым альфой. А что сейчас? Что я получаю сейчас? Прости?! К чёрту мне не сдалось твоё ничтожное прости! — говорил он до жути агрессивно, не скрывая свой пылкий нрав. Странно и пугающе было то, как быстро менялся его характер: от веселого до скорбящего, от скорбящего до не в меру гневного. Чего ещё от него можно было ожидать? — Сегодня мы возвращаемся домой. И только попробуй сделать это ещё раз — убью собственноручно. Хотя ты этого и добиваешься. Ты всегда был своенравным, ненавидел подчиняться, не шёл за толпой. Но что с тобой случилось?        В голове Эммануеля творился полный хаос. Он опровергал возможность того, что перед ним стоит не Деррен, не верил, просто не хотел, но что-то внутри него протестовало этому — ведь были неопровержимые факты, доказательства. Может, парень просто не хотел терять возлюбленного?.. Людям не хватит и вечности, чтобы осознать подобное, более того, это просто не поддавалось объяснениям. На глазах парня появлялись слёзы, он с презрением и грустью смотрел на Джона, окидывал того взглядом, явно анализировал, отстранился от него на несколько шагов, опустил голову и буквально рухнул на пол, оставив второго в нерешительности стоять напротив.        — Эммануель, — наконец заговорил Джон. Он был уверен, что так надо, и эту уверенность сопровождали лёгкие покалывания по всему телу, — я знаю… То есть… — запнулся тот. — Нет… Я не могу знать, что ты чувствуешь. Для меня это тоже непросто, — в какой-то момент Джон заговорил решительно, словно некая сила заставляла его произносить эти слова, но говорил он от чистого сердца. — Ещё несколько часов назад я жил своей жизнью — ужасной, но своей, — а сейчас… Сейчас я в доселе незнакомой мне больнице, вероятно, в незнакомом мире, где все называют меня Дерреном. И если ты мне не поверишь, то кто? Да, возможно, тебе больно из-за потери, но если мы выясним, как я попал сюда, то сможем вернуть…        — Заткнись! — взревел парень, охваченный горем. — Он мёртв! Мёртв… из-за тебя! — всхлипывания участились. — Ты не знал его и не смеешь что-либо говорить. Ты не можешь вот так просто засесть в его теле и толкать свои речи, — кричал он, постепенно переходя на вопль. — Ты ничего не знаешь! Я не хочу тебя слышать, не хочу тебя видеть, — уходи!        — Я… — промямлил Джон, но запнулся. А как ему возразить? Ведь он был прав. Парень ничего не знает, но с важным видом о чём-то говорит.        — Убирайся… — сквозь сильно стиснутые зубы прошептал Эммануель и поднял мокрые от слёз глаза на Джона. — Пошёл… прочь…        И Джон ушёл. На душе было пусто — сердце словно зажали в тисках и начали крепко сдавливать. И с каждой секундой напор становился сильнее — в груди нестерпимо болело и жгло, но парень понял одно — обратной дороги нет. Он побрёл по тёмным коридорам и с удивлением заметил то, что они, оказывается, не такие уж и мрачные. Вскоре он нашёл выход из больницы. В одном лишь белоснежно-белом одеянии он вышел за порог столь привычного помещения и насладился сладостью утреннего воздуха.        Эммануель же ещё долго смотрел вслед, наблюдал за походкой, телодвижениями. Глаза болели от слёз. Неужели он больше никогда не увидит Деррена? Привычного ему слегка нахального парня? Своего возлюбленного? Он больше никогда не обнимет и не прошепчет слова любви тому на ухо, никогда не уснёт на плече, больше никогда не устроит нелепую ссору из-за глупых вещей…                                     Никогда…

это так долго…