Battles in my head

Сир Давос смотрит на него насмешливо и в то же время понимающе. Джон выдерживает его взгляд стойко, хоть на душе скребут не то что кошки – лютоволк кидается на деревянные двери, грызет засовы. Дейнерис сидит рядом, выглядит холодной и отчуждённой, глядит на всех со спокойной уверенностью правительницы. Она собрана и режет взглядом, как валирийским клинком, а её волосы снова заплетены в замысловатые косы. Джон помнит, как здорово пропускать сквозь пальцы эти тяжелые кудри, как красиво они лежат на пуховых подушках, как удобно наматывать их на ладонь, заставляя Дейнерис откинуть назад шею – чтобы впиться в неё поцелуем. Он всю ночь старался не оставлять следов на белоснежной коже, хоть и абсурдно хотелось показать всем, что их неприступная королева теперь его. В особенности младшему Мормонту. Джон понимает его, как мужчина мужчину, – сложно держать себя в руках, когда она рядом. А ещё сложнее следовать за такой женщиной, как Дейнерис, не ожидая ничего взамен, кроме безграничной симпатии. Тяжело главным образом потому, что хочется надеяться на взаимность. Джону улыбнулась удача, благоволили все – и Семеро, и Старые боги, – когда он стоял на пороге каюты Дейнерис, мучимый сомнениями, терзаемый испытываемым внезапным порывом, который только набирал силу с тех пор, как Джон привёл Дейнерис в пещеру. Оттолкнет ли она его, прогонит? Поймет ли она то, что это внезапно охватившее его чувство подчиняет себе его волю и сильнее его гордости? Но Дейнерис молча шагнула в сторону, увидев его, и в её светлых глазах он увидел отблески той же тёмной жажды, которая снедала его самого. А потом они накинулись друг на друга, как звери, выпущенные из клетей и обретшие свободу. И пусть их свобода была ограничена лишь королевской каютой, здесь они уже могли быть теми, кто они есть. Не прятаться за свои личины, присущие правителям, за свои титулы и звания; могли полностью отринуть всё – амбиции, стратегии, покровы и, наконец, одежду – и оказаться во власти влечения, которое не давало им дышать по отдельности. Он рванул тесёмки её наряда, оголяя голые плечи. Молочно-белые, красивой формы, они словно светились в полутьме каюты. Дейнерис прошептала: – Снимай свой дублет, Джон Сноу, и иди ко мне. Он медлил, когда брал её в первый раз. Целовал – и не мог наглядеться. Словно вместе с платьем на пол упали и её порой излишняя самоуверенность, и королевская царственность, и всё то напускное, что Дени надевала на себя вместе со своими богатыми одеждами и титулами – всё осталось где-то там, за их ложем. Под ним была девчонка, юная, красивая, рьяно охватывающая его ногами, а у Джона перехватывало дыхание, когда он касался её. До дрожи, до исступленного желания хотелось никогда не выпускать её из своих объятий. Её хотелось любить, защищать, оберегать от всего, и он, видят боги старые и новые, будет её хранителем столько, сколько ему отведут времени. А ведь в их первую встречу Дейнерис показалась ему высокомерной, заносчивой, жёсткой. Когда они с сиром Давосом впервые плыли на Драконий камень, Джон размышлял о том, какая она, эта заморская королева, представлял её разной, продумывал стратегии, как убедить её помочь им. И всё же оказался не готов. В их первую встречу тот образ, который Джон придумал себе сам, был разрушен так же быстро и безжалостно, как действовали одичалые, нападавшие на деревни. А после… Ничего ты не знаешь, Джон Сноу, говорила Игритт, и была права. Первое впечатление оказалось чуть более чем полностью ошибочным. Как жаль, что он потерял столько времени. Но они наверстают. Прямо сейчас… Наутро он проснулся, и они занимались любовью ещё раз и шептали друг другу какие-то милые глупости, но Джон где-то внутри чувствовал: пути назад нет. Их словно связало тонкой, невесомой нитью, притянуло друг к другу, переплавило в одно целое – и теперь им идти рука об руку. Но это его не пугало. За этим он пришёл к Дейнерис: кто же знал, что его желание обрести помощь, поддержку будет воспринято так буквально? Он начал собираться незадолго до того, как солнце поднялось над водной гладью. Дейнерис лежала в кровати, укрывшись по подбородок, и не отводила от него взгляда. Он присел рядом, и она, застегнув пряжки нагрудника на его плечах, вновь откинулась на постель. – Что теперь будет, Джон Сноу? – спросила она. – Мои и твои советники будут осуждающе качать головами, думая о том, как это невовремя, а моя сестра Санса взъярится на меня за то, что я отдал тебе Север, – Джон склонился над ней, заглянул в лицо – открытое, чуть сонное и слегка встревоженное. – А я буду рядом, сколько смогу. Дейнерис улыбнулась (и крохотные морщинки вокруг лучистых глаз Джону захотелось зацеловать) и коснулась его щеки тёплой ладонью. – И я буду с тобой, Джон. Они плыли по Студеному морю и целыми днями обсуждали стратегии, тактики, планы. Джон считал это бессмысленным: слова – ветер, а ветер на Севере не унимается никогда. Присутствовавшие на собрании, вечном, как долгая зима, спорили до хрипоты, ругались, и Дейнерис ходила взад-вперед по каюте, как разъяренная медведица. Её советники наперебой говорили, что делать, а Джон… Он знает, что их ждёт там, где лёд встречается с морем, где ещё летом замки засыпает снегом, а они – почти все, кто был в этом совете, за исключением Джораха Мормонта – не понимают. Никто, кроме Дени, которая уже достаточно сильно пострадала от северной угрозы. Изредка Джон, даже сидя в каюте, слышал драконьи крики. Его беспокоил один из драконов – Дейнерис называла его Рейгаль, в честь своего старшего брата, павшего на Трезубце. Джон не считал, что это подходящее имя для дракона. Рейгар Таргариен увёз Лианну Старк – и ничего хорошего это не принесло королевству. Что бы им ни руководило – страсть, одержимость, – он совершил глупость и поплатился за неё слишком дорогой ценой. Джон старается не думать о том, что ночь за ночью ту же глупость делает и он сам. А дракон кричал – так страшно и душераздирающе, как черти в аду. Он не спрашивал Дейнерис, почему, она сама пояснила как-то, когда они лежали, обессиленные, под грудой тёплых шкур, переплетясь руками-ногами, как огромный неповоротливый кракен: – Слышишь, как горюет Рейгаль? А ведь я даже не… Знаешь, с чего всё началось? Давно я заперла его и Визериона в подземелье Великой пирамиды Миэрина. В тот день ко мне на аудиенцию пришёл пастух. Он не умолял, не гневился. Просто расстелил передо мной парусиновый мешок, в который были завернуты обугленные детские кости. Её звали Хаззея, ей было четыре, и она безвинно умерла в пламени Дрогона. И тогда я посадила драконов на цепь, всех, кроме Дрогона, его поймать было невозможно, – Джон смотрел в её лицо, слушал печальный голос и, гладя Дейнерис по спине, мрачно думал о том, что быть матерью драконов куда сложнее, чем можно представить. – И я посадила их на цепь, как шелудивых псов, – горько говорила Дейнерис. – Дракон это огонь во плоти, а не собака, он не может сидеть взаперти. А я предпочла не думать об этом… Они провели в заточении слишком много времени. И потому привязались друг к другу. А теперь Рейгаль остался один. – Все мы тоскуем по ушедшим, – Джон не знал, что ответить ей, такой печальной сейчас. – Но если и драконы могут оплакивать своих, возможно, они куда более человечны, чем может показаться. Хотя Дрогон, конечно, устрашил его. Джон помнил это ощущение ужаса и трепета, когда огромный дракон играючи пролетел над его головой, едва стоило ему и сиру Давосу прибыть на Драконий камень. Джон повёл себя как глупец – но осторожный глупец, – когда кинулся наземь, спасаясь. Три могучих, выросших зверя парили над крепостью, купаясь в лучах осеннего солнца, и в сравнении с ними Джон почувствовал себя крошечным и незначительным. Он до последнего не верил в то, что Дейнерис Таргариен действительно удалось возродить драконов, но неверие рассыпалось в пыль, как трухлявый пень от удара сапога, стоило ему ступить на землю, веками принадлежащую бывшему королевскому дому. Пока Джон с сиром Давосом и группой северян находились на Драконьем камне, он периодически видел этих существ, стоя на утесе, и слышал по утрам, когда заря вставала над морем, окрашивая воды в розовые теплые цвета, их песни, перемежавшиеся с шумом прибоя. Они вселяли страх своей мощью – но были при этом достаточно далеко, чтобы обращать внимание на него, маленького человечка, стоящего на вершине утёса. И потому, когда Дейнерис вернулась с битвы за Простор и Дрогон вместе со своей всадницей устремился прямо к нему, Джон опешил. Словно сошедший со страниц древних рассказов о Таргариенах – не монстр, нет, величественное, хоть и пугающее до чёртиков создание приближалось слишком быстро – и вдруг покорно замерло совсем рядом. А когда Джон, переборов себя, протянул руку и коснулся тёплой шершавой морды, не веря сам себе, а дракон прикрыл глаза, Джон ощутил странный, ничем не объяснимый прилив сил и энергии. Словно часть драконьего пламени передалась ему, откликнулась эхом в его венах. То же самое Джон ощущал, когда касался Дейнерис. В пещере, когда Джон инстинктивно взял её за руку – и она глянула ему в лицо, такая уязвимая в этом теплом свете факела, – словно огнём опалило его внутренности, присыпало кишки жгучим дорнийским перцем. Тогда-то, наверное, он и проиграл свою битву за личную свободу. Или победу увели у него из-под носа, когда он спускался к ней, стоящей на ветру, глядящей на бухту и парящих в сумрачном вечернем небе драконов? Именно в то мгновение, когда она повернулась к нему, до ужаса несносная, эгоистичная, стремящаяся к власти, Джон понял, что этот бой ему не по силам. Понял и мысленно принял это, смиряясь. Однако Дейнерис сложила оружие – он слышал ее тихий вдох, когда она словно бы решалась, а после – ступила ему навстречу, сделала крохотный первый шажок. И тогда он почувствовал, что лёд внутри него начал таять. А ведь он думал, что это уже не случится, что вечная зима, захватившая его после возвращения из мира мёртвых, никогда не закончится. После возвращения он чувствовал лишь усталость, стужу и долг. Хотя, что есть долг? Всё, что он мог, он отдал Ночному дозору. Остальное забрал Север и борьба за него. Он уже перестал быть светом, приносящим рассвет, и огонь, который разгоняет холод, давно погас в нём. Снег и пепел – всё, что у него, внутри него осталось. Но встреча с Дейнерис – теперь уже королевой Дейнерис, Джон принес ей присягу, пообещал свой меч (и своё сердце) – изменила всё. Дала силы жить, дышать, хотеть. И именно эти желания, жажда, пламя привели его в её каюту. Но он не думал, не смел надеяться, что всё будет именно так, когда предлагал Дейнерис плыть с ним. Всё, чего он хотел, – это быть рядом. Иметь возможность видеть её, касаться её руки, наслаждаться редкими усталыми улыбками. Для него это уже было бы счастьем. Он не был готов к тому, что королева откроет ему – чудом возвысившемуся бастарду – своё сердце. И вот они сидят рядом, бок о бок, совсем как в своё время сидел его отец со своей супругой, так и не ставшей ему матерью, во главе стола. Тирион смотрит на них, сердито хмурясь. Джон не знает, что вызывает такой отклик. Слишком многое из того, что случилось, могло пойти не по плану лорда Утеса Кастерли. Но Джон не сомневается – Тирион выскажет всё напрямик. Все остальные не рискуют выказывать своё недовольство их союзом, перешедшим на новый уровень. Этот уровень – не что иное, как отражение их звериной сущности. Джон словно становится волком в те моменты, когда вытряхивает Дейнерис из её тяжелых драпированных платьев, из тонких мирийских кружев, до тех пор, пока она не предстанет перед ним, нагая, тонкая, как искуснейшая статуэтка из слоновой кости, когда набрасывается на неё с поцелуями, когда ласкает её груди, плечи, спускаясь к животу и треугольнику светлых волос меж ног. Она каждый раз легко смеётся, чувствуя, как он целует кожу чуть ниже талии – кто бы мог подумать, что могущественная Драконья королева боится щекотки? – и всегда смех умирает на её губах, превращается в стон, когда Джон касается её внизу. Почти всегда она платит долг той же монетой, когда тянет его вверх и укладывает спиной на подушки. Но больше всего Джон любит, когда она находится под ним, подаётся навстречу его движениям, выгибаясь, прося больше. Такая хрупкая, маленькая, но столь могущественная – и вся его, от макушки и до розовых пяточек, которыми она порой стукает его по пояснице, подгоняя, когда он вздумает прерваться, потому что бессовестно и открыто любуется ей. И звери в его голове странным образом успокаиваются, когда он входит в неё, обнимает, заставляя прильнуть ещё ближе, теснее. Кто-то находит смысл в религии, кто-то в книгах, некоторые – в вине. Джон нашёл вдохновение в ней, и это худшее из того, что могло с ним произойти. Потому что Смерть идёт за ними всеми, а за ней – в особенности. Потому что она – главный воин этой битвы. Это Дейнерис и говорит ему, когда они стоят на палубе, укутавшись в тёплые плащи, и глядят на приближающуюся Белую гавань. Джон задает вопрос, который давно рвался с его губ, а Дейнерис отвечает, избегая смотреть в его лицо: – Если мы переживём эту войну, Джон Сноу, если мы останемся живы. Отныне я – часть тебя, а ты – часть меня. Но не связывай себя очередным обетом. Я читала о братстве Ночного дозора. «Ночь собирается, и начинается мой дозор. И он не окончится до самой моей смерти…» Я видела твои шрамы, я могу воспроизвести их все, я даже сейчас помню, где находится каждый, и если бы можно было залечить их поцелуями, они бы давно зажили, – она грустно улыбается, по-прежнему не поворачивая головы. – Для того чтобы избавиться от клятвы, тебе понадобилось умереть. Неужели это не научило тебя, Джон Сноу, не давать обетов, которые придётся держать после всю жизнь? – Эту клятву я готов держать. Как был готов держать и клятву дозорного. Дейнерис сбивчиво говорит: – Я знаю, милый, я знаю. И всё же… Если мы погибнем, то всё это тщетно. Ты можешь пасть на поле брани, а я – от очередного ледяного копья, одно из которых уже забрало моего Визериона. Да и всё это неважно, Джон, абсолютно неважно, – она робко касается его руки. – Люди обещают хранить друг другу верность и с готовностью нарушают клятвы. Я не хочу обременять тебя, Джон. Ты и без того мой, – она поднимает на него лицо и страдальчески морщится, видя его гримасу. – Помнишь? Ты должен вернуться ко мне. И когда ты вернешься, мы преклоним колени перед сердце-древом. Джон понимает: возможно, она не хочет связывать обетом именно себя. Королева – достойная невеста, и любой почтет за честь стать её супругом. Она думает о королевстве, о политическом браке. Какое ей дело до него? Что ей может предложить бастард, который не владеет ничем, кроме меча и любви к ней? – Знаю, о чём ты хмуришься, – Дейнерис умеет читать его мысли. Успела узнать его слишком хорошо. – Ты думаешь, я считаю тебя недостойным себя. Глупый, – она вымученно улыбается. – Когда ты переживёшь эту битву, ты станешь великим. Хранитель Севера, Король Севера, Воин света. Тебя будут воспевать в песнях тысячи лет, твои деяния станут легендой, а твои дети будут передавать своим отпрыскам твой меч, который станет фамильным, и они будут править Винтерфеллом многие и многие годы. Твои дети, Джон Сноу, – она отворачивается, и он замечает на её лице боль. – Ты женишься на прекрасной северянке, станешь править Севером, возьмёшь на руки первенца, который унаследует фамильный замок Старков. Ты знаешь, что я не могу иметь детей. Я не смогу дать тебе то, что нужно. А боль утихнет, Джон Сноу. – Ничего вы не знаете, Дейнерис Таргариен, – в груди ворочаются камни, как жернова, перемалывая его самого. – Я давно отказался и от жены, и от детей. У Винтерфелла есть наследники, и они передадут его своим детям. А мы… Позвольте нам жить, как хочется, моя королева. Дейнерис качает головой, и Джон видит слёзы в её глазах. – Мы просто поживём, Джон Сноу, – хрипит она, и ветер треплет её капюшон. В Белой гавани, засыпанной снегом, их ждёт встреча и отменный пир. Джон видит, с каким холодом, недоверием, злостью смотрят на королеву Мандерли и их союзники, но она отлично держит первый удар. Несмотря на это, законы гостеприимства священны. Дейнерис охотно вкушает пироги и пьёт эль, и тревога понемногу уходит с её лица – впрочем, не исчезая полностью. Джон покидает чертог, выходит помочиться и слышит хлопанье огромных кожистых крыльев где-то в вышине. Не переставая, крупные ледяные хлопья кружатся, плавно оседая на уже укрытую плотным покровом землю, и Джон думает, каково драконам здесь, на севере. Конечно, внутри них – пламя, но снег засыпает даже самый яркий огонь. Костры в Белой гавани горят и в сумраке, разгоняя тьму. Ночь темна и полна ужасов, вспоминает Джон слова леди Мелисандры. Он прогнал Красную жрицу, но, наверное, в конечном итоге, её слова не так уж и неправильны. Ходоки несут с собой долгую зиму, холод и вечную ночь. Смогут ли они победить их? Озарит их Владыка своим светом? Джон дорого бы дал за то, чтобы ужасы исчезали с рассветом, который с каждым днём, как назло, действительно становится всё более тусклым, а лучи солнца – всё слабее. Они ждут в Гавани несколько дней, прежде чем к Мандерли прибывает перепуганный и замерзший гонец, сообщающий о том, что орда дикарей переправляется через ров Кайлин. Дотракийцы и Безупречные воссоединяются под стенами замка Сервинов, в котором нет никого, кроме мышей и пары трупов лошадей. Войско отдыхает, опустошая запасы (остатки Джон велит забрать с собой в Винтерфелл; им пригодится каждый грамм зерна и каждый бочонок солонины), и затем выдвигаются на Винтерфелл. Дейнерис не жалуется на холод, снег и ветра, хоть её щёки и обветрены, а глаза – воспалены. Она подбадривает своих степных воинов, не готовых к столь суровой погоде, следит за передвижением Безупречных в снегу. Джон с тайной гордостью думает: она рождена править – и с болью понимает, что она рождена для того, чтобы вести за собой и восседать на троне, а не для того, чтобы опуститься на колени перед красными глазами чардрева и, отринув чёрный плащ Таргариенов, стать его женой. Они прибывают в Винтерфелл ближе к закату. Джон замечает на балконе Сансу, словно проглотившую копье, и отмечает отсутствие лорда Бейлиша рядом с ней. Весьма сомнительно, что лорд-протектор Долины внял его словам, сказанным перед отъездом, но Джон сможет позже уладить всё, а пока… Он видит макушку Арьи – она как будто совсем не выросла, его маленькая сестричка, но вот холод в глазах и уверенно лежащая на рукояти тонкого меча рука говорят ему об обратном. Он ищет глазами Брана и мысленно обругивает себя: как его может встречать калека? Наверняка Брандон Старк сидит в тёплом чертоге Винтерфелла на месте лорда. Джон давит в себе гордыню и амбиции: этот замок никогда не был его по-настоящему. Он – Сноу, и родовое гнездо Старков не может принадлежать ему. Леди Кейтилин восстала бы из мертвых только ради того, чтобы удавить его на ветке дуба. Он спешивается сам и помогает спуститься своей королеве, а затем на шею кидается его младшая сестричка, которую он уже и не чаял увидеть живой. Зачем ты вернулась, Арья? В битве с мертвецами тебе не место. Лучше бы ты была там, за морем – Иные не умеют ходить по воде. Он треплет её короткие волосы, а она судорожно дышит, и на губах улыбка, которой он никогда не видел – как будто она счастлива и одновременно вот-вот заплачет. Новый мейстер Винтерфелла проталкивает вперед деревянное кресло на колесах. Бран, этот сломанный и неожиданно взрослый мальчик, выглядит потерянным и чужим. Словно он остался там, за Стеной, словно внутри него тоже поселилась долгая зима, но его, в отличие от Джона, некому отогреть. Санса выходит вперёд, кланяется, выражает Дейнерис своё почтение, признаёт её королевой. Джон благодарен ей – за всё, что она делает для них всех, за то, что она ведёт себя, как достойная леди Старк. Санса уводит Дейнерис прочь, а Джон опускается на колени перед младшим братом, намереваясь побеседовать с ним. Но до конца дня его не оставляют в покое, вынуждая говорить – и оправдываться. Слова, слова. Южные лорды горазды чесать языками, но Джону всегда казалось, что к северянам это не относится. Впрочем, он ошибался – они наслаждались своими речами куда больше, чем он мог полагать. «Бастард», «предатель», «слабак». Быстро же они заклеймили его, хотя только недавно великий чертог Винтерфелла слышал их рёв «Король Севера!». В хлопотах и утомляющих беседах он лишь мельком успевает пересечься с Сэмом Тарли. Сэм ничуть не изменился – чего не скажешь о маленьком Сэме, сыне Лилли. Тот, сидя на руках матери, с любопытством смотрит на Джона огромными голубыми глазищами, и Джон старается не думать о том, что его единокровные братья, обращенные в Иных, сейчас где-то там, за Стеной, выжидают. Джон тепло обнимает Сэма, и тот, как и Бран, порывается сказать что-то очень важное, но Джон говорит: «Если это не касается Белых ходоков, Сэм, то это подождёт», и тот покорно кивает в ответ. Арья входит в его покои неслышно, когда Джон, добравшись, наконец, до собственных покоев, переодевается к ужину после принятия ванны. Призрак спит на его постели – Санса говорила, что волк не находил себе места, когда Джон был на юге, и потому сейчас, когда Джон рядом, Призрак спокоен. Или не чувствует угрозы – по крайней мере, не от внезапно появившейся в комнате Арьи. Тихая, словно тень. – Значит, это правда, – слышит он её хриплый голос сбоку, от темного дверного провала, куда не доходит слабый свет свечей, стоящих на столе. – Выглядит кошмарно. – Ты разучилась стучать? – интересуется он и набрасывает нижнюю рубаху, торопливо завязывая шнурки у горла. Арья подходит ближе и пожимает плечами. – Я никогда не была леди, ты же помнишь. – Да. – Джон усмехается, вспоминая и стрельбу из лука, и борьбу с вышиванием, и упрятанный на дне сундука меч. – Я смотрю, он по-прежнему служит тебе. Как тебе удалось его сохранить? – Это было нелегко, – Арья встаёт рядом и протягивает ему верхнюю теплую рубаху. Пальцы руки снова возвращаются на рукоять Иглы. – Но во всех моих скитаниях он помогал мне не забыть, кто я. Он напоминал мне, что я волчица из дома Старк. Даже когда я должна была стать никем, я оставалась ею. – Это правда, что говорят о тебе в замке? – Джон должен знать ответ. Об Арье говорят на каждом углу – но всегда шёпотом, и такое, что Джон яростно рычит от злости. Молвят, что она может выглядеть, как любой человек, слышит ложь за версту, убивает всеми известными способами и обращается с мечом лучше любого воина. Лорд Ройс сказал, что Санса обвинила лорда Бейлиша, а Арья перерезала глотку лорду-Протектору Долины Арренов, и Джон морщится. Он помнит заветы отца: тот, кто выносит приговор, сам заносит меч. Сомнительно, что Санса по собственной воле приговорила Бейлиша к смерти: он имел над ней странную, жуткую власть, и Джон не хотел оставлять её один на один с ним, но долг велел ему отправиться на юг. А значит, приговор выносила именно Арья, хоть и озвучен был он леди Винтерфелла. – А что говорят обо мне в замке? – Арью явно забавляет его нерешительность. – Это ты мне скажи. Арья делает шаг в сторону, касается оплавленной свечи мозолистыми пальцами, трогая фитиль. Воск ещё горячий, но это не доставляет ей боли. Она смотрит на пламя, не мигая, словно не видя его. – Люди всегда судачат. Только дай им свободное время и повод – и они придумают тебе истории, в которые поверить будет проще, чем не поверить. Но, – Арья поднимает голову, – в одном они правы. Теперь я действительно мастерски умею убивать. – Кто обучил тебя? – Никто, – Арья прикусывает губу, совсем как в детстве, как он помнит. – Джон… Я пришла к тебе с просьбой. – Говори. – Ты теперь король Севера… Хранитель Севера, – поправляется она. – Бран отказался от титула, я знаю, – перебивает она, – да и он не сумеет править, особенно теперь. Ты теперь глава семьи, а значит, решаешь все вопросы и выслушиваешь все просьбы. И я прошу тебя, Джон Сноу: сделай меня своим гвардейцем, или стражем, или отправь на Стену, если будет угодно – но чёрта с два ты выдашь меня замуж, Джон, даже не думай. Слухи о том, кто уничтожил мужчин из славного дома Фреев, уже наверняка разошлись по Вестеросу, а на Севере и подавно. Ни один мужчина не попросит моей руки – но даже если и найдется смельчак, который обратится к тебе, ты не заставишь меня выйти за него. Я скорее убью его на свадебном пиру. Многоликий примет этот дар, хоть и не отметил его. – Многоликий бог? – Валар моргулис, – кивает Арья. – Все люди должны умереть. Он знает упрямство Арьи, той маленькой девочки, которая шла наперекор всем правилам, по которым воспитывали леди. Он совсем не может сказать, что знает эту выросшую девицу, которая смотрит на него усталыми больными глазами. – Хорошо, – говорит он. – Свадьба не для тебя. Но сначала давай мы переживём эту войну, – он протягивает искалеченную правую руку и треплет её волосы. – А затем ты сама решишь, чего ты хочешь. Арья прикрывает глаза, когда он касается её макушки. – Отец сказал бы также, – она сглатывает и отстраняется. – Спасибо, Джон. Она уходит, и Джон ощущает пустоту. – Ты расскажешь мне? – говорит он ей в спину, когда она неслышно приоткрывает дверь. – Где ты научилась всему этому? Как ты выжила? – Когда-нибудь, – доносится голос Арьи. – Когда мы победим Иных и сядем праздновать победу за обеденным столом. Обещаю. После вечернего разговора с Сансой Джон ещё более не в духе – но присутствие его королевы, чья крохотная ладошка на мгновение сжимает его колено в сумраке великого чертога Винтерфелла, немного приводит его в чувство. Джон говорит Дейнерис, что любит её, и нисколько не лжёт. Её невозможно не любить, невозможно не тянуться к ней. И его тянет – всегда. Они уединяются вечером, сбежавшие из чертога, держась за руки, как дети, которых на мгновение оставила без присмотра септа. Джон ведёт Дейнерис в свои покои и предупреждает: – Там сейчас мой лютоволк, Призрак. Он тебя не тронет, если я не прикажу. Дейнерис удивленно хмыкает. – Я не знала, что лютоволки ещё существуют. – Они водятся к северу от Стены. Впрочем, и там их немного. – Это удивительно, – говорит она, помолчав. – Лютоволки, драконы… словно сошли с гербов наших домов, чтобы помочь в грядущей войне. – Я не Старк, – Джон старается, чтобы горечь не просочилась в его голос. – У каждого из детей лорда Старка был лютоволк, мы нашли шестерых волчат. Я просто не стал исключением. – Но из всех оставшихся в живых детей Старков лютоволк есть лишь у тебя, – возражает она. – И это многое значит. По крайней мере, в глазах Севера. Твой лютоволк – это твоё право на трон Винтерфелла. Джон не говорит ей, что трон Винтерфелла всё равно не принадлежит ему, несмотря на решение Брана и уступки сестёр. Он открывает дверь своих покоев и входит первым, оставляя Дейнерис право выбора. Впрочем, она, не медля, заходит следом. В комнате натоплено и светло. Призрак, спавший на его кровати, поднимает голову и тут же ощетинивается, увидев незнакомку, но, когда Дейнерис приседает и протягивает руки, осторожно спрыгивает и подходит к ней. Тычется носом в руки, касается мордой плеча. Глаза Призрака в темноте кажутся гранатовыми, но Дейнерис он не пугает – она аккуратно касается лба лютоволка, чешет за ушами, треплет по холке. Джон усмехается: Дейнерис явно привыкла обращаться с более опасными существами, чем лютоволк. – Красивый, – прерывает молчание она. – Белый, как снег. Джон не кладёт Призрака между собой и Дейнерис в ту ночь, как многократно делал, когда они ночевали с Игритт. Его прошлые клятвы, её долг королевы – всё это не имеет значения. Завтра они могут умереть, и лишь лютоволк споёт о них песню, оплакивая горестным воем. В ту ночь они любят друг друга особенно неистово, словно прощаясь, сплетаются так, что трудно понять, где он, а где она, делятся теплом – и не только теплом собственных тел. Они ждут подкрепления – остатков провизии и прибытия солдат, укрепляют Винтерфелл, складируя хворост и сухое дерево вокруг каменных стен; Джон помнит, что против трупов огонь в целом сгодится. Следующим утром Дейнерис и Арья, которая неожиданно находит контакт с королевой, отправляются на прогулку на Дрогоне, а Джон вместе с Сансой экзаменует запасы Винтерфелла. Главный двор переполнен – тренируются и северяне, и люди из армии Дейнерис, а в Первой твердыне и даже в Разрушенной башне снуют люди, занятые ремонтом строений. И внезапно он слышит драконью песню. Рейгаль спускается кругами, кружит над Винтерфеллом и поёт. А затем пикирует вниз, и все тренирующиеся разбегаются, освобождая пространство перед конюшнями, и ждёт, послушно припав к земле. Джон приближается к нему, неспешно, опасливо, протягивает руку – и сам дракон тянет шею, касается мордой его ладони. Джон неоднократно видел, как Дейнерис взбирается на дракона, но никогда не думал, что ему самому придётся оседлать одного. Он хватается за наросты на шее, и дракон взмывает в небо. Чистый восторг полета и опьяняющая радость переполняют Джона, несмотря на то, что глаза слезятся от снега, а леденящий ветер пробирается под плащ. Рейгаль летит вперед – и коршуном падает вниз, когда замечает внизу едва уловимое человеческим глазом движение; Джон едва успевает ухватиться крепче. Он спешивается едва не кубарем – человек бредёт сквозь вьюгу и зимнее поле, не видя дороги. Джон хватает его за руку, разворачивает силком и едва узнаёт Джендри. Укутанный в черный плащ дозорного бастард Роберта Баратеона, изнуренный и замерзший, со впавшими когда-то ярко-синими глазами, глядит словно сквозь него. – Ты? – выдыхает Джон. – Что ты делаешь здесь? Что случилось? – Я теперь, видать, ворона. Чёрные крылья – чёрные вести, – выдавливает простуженным голосом парень. – Стена пала. Я был в Кротовом городке в то время, направлялся в Винтерфелл по приказу Эда Толлетта, привести подмогу… Мой конь умер. Мёртвые идут. И у них мёртвый дракон. Джон беспомощно закрывает глаза на мгновение. Они ещё не готовы. – Идём, – говорит он. – Нет времени. Война совсем рядом, и Джон понимает: он не готов вести всех тех, кто еще сегодня утром шутливо боролся на мечах во дворе Винтерфелла, на смерть. Пурга становится всё сильнее, совсем как тогда, в Суровом Доме. Винтерфелл – это их дом. И его они не отдадут. Ни за что. Рейгаль садится на крышу Разрушенной башни, рядом с Дрогоном, и Джон облегченно выдыхает: Дейнерис и Арья здесь, в Винтерфелле. Весть быстро разносится по замку, и Джон едва успокаивает нарастающую панику. Он лихорадочно отдаёт приказы, выставляет часовых на стенах и велит им трубить в горн, когда они увидят опасность, отдаёт приказ рубить как можно больше деревьев в округе и круглые сутки поддерживать огонь на стенах и во дворе. И потому Дейнерис он находит лишь под вечер – и что удивительно, в богороще, на коленях под сердце-древом. Она поднимает голову, когда слышит его шаги. Её капюшон и плащ засыпаны хрустким снегом – она провела здесь довольно долгое время, понимает он. – Я слышала вести, Джон Сноу. О том, что не сегодня-завтра армия мертвых окажется под стенами Винтерфелла. – Это так, моя королева, – он опускается рядом. Как давно он не бывал в богороще? Помнится, отец часто приходил сюда и часами сидел молча под сердце-древом. – Если твои боги помогут нам пережить эту битву, они станут и моими богами, – Дейнерис сцепляет руки. Джон видит страх в её глазах. Ему ли не знать, каково это. – В прошлую встречу с этим врагом я потеряла своего ребенка и едва не потеряла тебя. Если мы переживём эту войну, Джон Сноу… я стану твоей – если тебе это ещё будет нужно. Только вернись ко мне. Поклянись, что вернёшься, – она хватает его за ладонь и прижимает ее к щеке. – Обещай мне. Джон обещает. Он не желает ничего сильнее, чем каждый день возвращаться к этой женщине – может быть, столь же неистово он мечтает только о вечном лете. А затем он слышит звук горна.