Тодороки или как обмануть судьбу.

POV: Хайд

Со скучающим взглядом я смотрю на сцену, и лениво развалившись, чуть не сползаю вниз по сиденью. Мы с братьями и старшей сестрой заняли места на первых рядах, так что мне периодически доставались подзатыльники от Матери. «Сел нормально и веди себя прилично!» — строго наказала она и силой заставила сесть прямо. Я тяжело вздохнул и стал ожидать первого номера. Объявили какого-то Лихта Джекилленда-Тодороки. Я зевнул, предвкушая на сцене заурядного пианиста-ботаника, который, наверное, даже играет монотонно. Не знаю, почему так подумал, но я представлял этого пианиста именно так, как описал. Надменная улыбка выступила на моём лице, когда этот человек вышел на сцену. Мой взгляд заскользил по идеально сидевшей на нём одежде, а затем переместился на его лицо. К моему удивлению, пианист был приятно хорош собой. Он быстро сел за рояль и положил свои пальцы на чёрно-белые клавиши. Проследовал нежный звук, а за ним заструилась красивая мелодия. Он умело играл «лунную сонату» Бетховена. Глаза Тодороки были полузакрыты. Я не смог детально рассмотреть лицо парня, потому что лицом ко мне он простоял слишком короткий промежуток времени. Сейчас я неотрывно изучал его профиль. Точный, чёткий и изящный. Всё пропорционально. Нос, губы и шея. Руки, как полагается пианисту, были аристократически тонкими и бледными. Стройные пальцы перебегали от клавиши к клавише, от чёрных к белому, от белого к чёрным. Что-то в этом парне зацепило меня, хотя я его и не знал раньше. Видимо, мы учились в одном институте, но на разных факультетах. Я числился на театральном, а он на музыкальном, судя по всему. Учебное заведение у нас слишком больших размеров и с обширным спектром направлений. От хореографии до живописи, от театра до вокала. Наконец лунная соната подошла к финалу, и пианист встал со своего стула и поклонился публике, бурно аплодирующей молодому исполнителю композиций. Мои глаза стали жадно изучать его. Белоснежная кожа, глаза синее неба при только наступивших сумерках, а волосы были черные, как смоль. Но что это? Сбоку виднелась седая прядь, которая попалась на глаза лишь из-за того, что он повернулся другой стороной ко мне. Эта прядь придавала ему некий шарм и таинственности. Мой заинтересованный взгляд снова остановился на его глазах, которые, по-моему, упорно кого-то выискивали в зале. Через мгновение сапфировые глаза устремились прямо на меня. По телу пробежали мурашки от настолько пронзительного и пристального взгляда. Мгновение — и он отводит взгляд, удаляясь со сцены. Мне стало любопытно, закончены ли на этом его выступления. Почему-то захотелось снова увидеть его на сцене, снова бродить взглядом по аккуратному лицу и стройному телу. Я, как ни старайся, не мог объяснить свой ярый интерес к Лихту. Я повернулся к Матери и попросил у неё расписание выступлений. На самом деле она не была нашей родной матерью. Это старшая сестра. В семье нас восемь и мы живём в большом коттедже с красивым видом на сад во дворе. Мы в раннем возрасте осиротели. О маме я ничего не помнил, ни как она выглядит, ни её голоса и даже хотя бы короткого присутствия в детстве. Зато отца я отчётливо помню. Он был очень богат и, на мой детский взгляд, добр и в меру заботлив. Его бизнес унаследовал старший брат, но он настолько ленив, что сестре пришлось самой разбираться с бизнесом отца, расхлёбывая всё. Благо, она образованная и ответственная, так что эта работа была ей по душе. Многие из моих братьев уже окончили ВУЗ'ы и работают в своих сферах, а некоторые еще учатся, как и я. Самый младший — Хью, ещё учится в начальной школе, столь же элитной, как и мой институт. Когда наш отец умер, я находился в полной депрессии, как и остальные братья. Тогда я был ещё подростком в переходном возрасте. Конечно, я совершил немало выходок. Например, я сбежал из дома и связался с плохой компанией. Но вскоре мне вставили мозг на место. Сестра была строгой. Однажды, когда я снова собрался ночью с пацанами местную гопоту пинать, она так сильно схватилась за мой шарф, что я чуть не задохнулся. Не зря её прозвали Гневной Матерью. Сестра пинком в спину свалила меня с ног. — Тебе не надоело? — Грозным голосом прикрикнула она. — Хочешь, чтобы люди считали, что наш отец воспитал хулигана? Ты на это надеешься? Я еле слышно захрипел, ибо её нога очень сильно вжалась через одежду мне в позвоночник. — Будь любезен, прекрати хотя бы ради светлой памяти отца! — Рыкнула она и убрала ногу. Я знал, что сестру злить нельзя, но именно тогда был безумно напуган. Я долго лежал на полу, прислушиваясь к каждому её вздоху. К счастью, по цокоту каблуков можно было понять, что сестра медленно отдаляется. Когда она окончательно скрылась в своей комнате, я встал с пола, решив, что больше не буду идти ей наперекор. Она и вправду была нам как мать. И благодаря ей мы отличаемся хорошими манерами и воспитанием. Как я говорил ранее, Мать была очень влиятельна. И даже в моём институте её уважали, так как она была блестящей выпускницей и гордостью. Она протянула мне листок, на котором были напечатаны все номера. Я ищу глазами Тодороки. К моей радости, он снова выйдет на сцену где-то в середине концерта. Вернув листок сестре, я стал вслушиваться в то, как поёт какая-то девушка. Для меня последующие номера показались скучными. Я не мог дождаться выступления пианиста. И вот я вижу его на сцене, и как-то осталось незамеченным, как моё сердце забилось сильнее, пропуская удары, когда его взор пересёкся с моими кровавыми глазами, что горели интересом и неосознанно пожирали всё естество пианиста. На его лице я увидел каплю высокомерия. Ах-х, людям, которые вкусили сладость популярности, этот взгляд свойственен. Он элегантно уселся за музыкальный инструмент, а пальцы вновь стали порхать над клавишами, создавая дивную мелодию. Я узнал «музыку ангелов» с первого звучания. Я начал внимательнее вглядываться в каждое движение Тодороки, прислушиваться к каждой ноте, к каждому звуку, к температуре воздуха. От волшебной музыки Лихта у меня сердце билось всё быстрее. Мне показалось, что я схожу с ума, потому что моему взору предстала странная картина — из-за спины пианиста вдруг выросли белоснежные крылья. От них исходил яркий свет, а изящные перья парили в воздухе от неосторожного, но завораживающего взмаха, отрываясь от обычного своего положения. Я закрыл глаза, надеясь, что когда открою их, мимолётное видение пройдёт. Но из-за чудесной музыки моё воображение нарисовало небесный мир. Под нежную мелодию танцевали маленькие ангелы, от трепета крылышек которых сыпались искры. Среди них был маленький ангелочек, похожий на мини-версию пианиста. Малыш перелетал с облачка на облачко с кошачьей грацией. Вскоре картина сменилась. Передо мной теперь великий ангел, крылья которого так же величественны, как он сам. Лицо его озаряет свет и выражает спокойствие. Прекрасный ангел был ближайшим помощником бога, самым авторитетным у других ангелов в раю. А это что? Музыкант начинает играть другую композицию, эпичнее, чем нежная музыка ангелов. Я вижу на лице безупречного ангела долю надменности. Он идёт к самому Богу и заявляет, что не будет чтить людей, как Бога. Более того, он хочет стать равным Божеству, он желает занять его место, завоевать трон и звание. Музыка приближается к кульминации и высокомерного ангела изгоняют из рая. Тодороки снова начинает играть иную сонату. Перед моими глазами возникло уже два великих города — Содом и Гоморра. Везде царит разврат, и эти два города полнятся грехами… Каково было моё удивление, когда я увидел в центре происходящего того самого ангела, который пошёл против самого Господа. Он ничуть не изменился внешне, лишь похоть в глазах отличала его от прежнего себя. И крылья приобрели чёрный цвет вранова крыла, а одежда скрывала только самые интимные места. Как я понял, этот город был его обителью. Он искушал людей, подталкивая их к совершению грехов. Моя фантазия, и без того бурная, разыгралась не на шутку. Внизу живота поднялось возбуждение, и сделало все нервные клетки чувствительными. Ангел, что был очень сильно похож на Лихта, крутился на шесте, ощущая на себе затуманенные, с поволокой взгляды испорченных им же горожан. Я потянулся к своему паху и засунул руки внутрь, обхватывая ладонью свой вставший орган. С парня на шесте слетела последняя вещь, скрывавшая аппетитный зад. Он не поворачивался передом в мою сторону, не давая полюбоваться на несомненно сладкий член. Моя рука стала двигаться по стволу быстрее. Наконец он грациозно спрыгнул с шеста, резко повернувшись ко мне. Вид его эрегированного члена заставил моё слюноотделение повыситься. Горячая сперма, как ртуть в градуснике, стала подниматься вверх, грозясь в любую секунду обильно извергнуться. Я вижу, как божественный огонь карает эти города, а брюнет бесстрашно подставляет своё прекрасное и обольстительное тело под удар. Звучит последняя нота, а зрители наполняют весь зал овациями. Из моих уст как раз вырывается тихий стон, и я изливаюсь себе в ладонь, откинувшись на спинку кресла. Нет сил, чтобы похлопать ему. Щёки горят, покрытые румянцем, а рука вся липкая. Я вытаскиваю платок и вытираю о ткань свои руки. Я поднимаю глаза на пианиста. Он встал со своего места и опять поклонился. Крылья за его спиной исчезли, но для себя я решил называть Лихта ангелом. Артист кланялся равнодушно и презрительно, но взором, полным страсти, он, казалось, искал меня. Моё сердце затрепетало от осознания, что, возможно, он полюбил меня с первого взгляда, как полюбил его я. Но мгновенно моё ликование сменилось жгучей ревностью, ведь я не в курсе правды. Вдруг его сердце уже занято другим человеком? Коря себя за наивность, я не сводил взгляда с пианиста ни на секунду. Стоило мне моргнуть, как у меня перед глазами появлялся Лихт с кинжалом в груди. Моё сердце сжалось от ужаса. Голова закружилась и горький ком застрял в горле. От ощущения такого страшного чувства мне захотелось вытошнить весь завтрак. Моё итак бледное лицо приобрело мертвецки бледный оттенок. Я задышал рвано и глубоко, пытаясь успокоиться. Когда я немного пришёл в себя от страшного видения, пианиста на сцене уже и след простыл.