Боже, храни Короля

...бесстрашным, отчаянным, смелым и злым, не знающим слова «нет». на толику грешным, на четверть святым, держащим в ладонях свет.

горячим, горящим, влюблённым в тебя… запомни меня таким.

и если когда-то, спустя десять зим, мы встретимся по судьбе, схвати меня крепко, сожми воротник, встряхни меня за плечо. скажи, что я трус, неудачник и псих, брани меня горячо.

заставь меня вспомнить ночной океан, рассветы, касанья, приказ. прижми свои губы к холодным губам,

заставь меня вспомнить нас.

J. Rosso

max richter & grace davidson — path 5 (delta)

      — Горячий сбитень! Медовый сбитень! Кто хочет согреться в этот славный день?!       Звонкий мужской голос эхом катится над суетливой ярмарочной площадью, взмывается выше разноцветных шатров и сливающихся голосов толпы. Воздух здесь стоит терпкий, густой от запахов праздника: хвои, свежего хлеба, аромата пряников с корицей, дыма жареного мяса, тёплой сладости сбитня и воска от ярко горящих свечей, что теплятся на небольших алтарях возле каждой лавки. Отовсюду звенят колокольчики — то в руках торговцев, то в упряжках чинно шествующих лошадей, запряжённых в расписные сани и золотые кареты. Бесконечное голубое небо, раскинувшееся над Леодрафтом, безоблачно, высоко и крайне спокойно. С раннего утра земля Льва бережно укрыта белоснежным покрывалом: сверху неустанно струится густой снег, ворохом пушистого блеска оседающий на шубах, мантиях, мягких варежках, игриво кусающий за носы и румяные щёки. Леодрафцы не перестают благодарить небеса за столь драгоценный подарок к Рождеству.       Ежегодная рождественская ярмарка в самом разгаре: совсем недавно состоялось её торжественное открытие, и ныне та, словно сердце королевства, бьётся в такт праздничной суете.       — Сочельник настал, и благословение Господне сходит на землю!       Сегодня Сочельник.       Для Леодрафта это не просто праздник — это обряд, день, когда ожиданием сокровенного чуда наполняется даже воздух. Вся белоснежная земля пробуждается от зимней спячки, второе дыхание обретает, раскрывает сонные очи в свете множества факелов и лампад. Это праздник зимнего солнцестояния, символизирующий завершение самой тёмной части года и начало возвращения света.       Неподалёку от возвышавшегося над праздником королевского замка, сверкающего огнями, на главной площади раскинулся широкий рынок: пёстрый, живой, щедро украшенный еловыми ветками, лентами и гирляндами. От обилия цветов, голосов, звона музыки за грудиной невольно теплеет, греется робкий огонёк счастья, разгорается с новой силой. Торговые лавки сменяются одна за другой: вот тут пекут пироги, добротно начинённые сладкими начинками, дальше — варят горячие пряные напитки, а ещё в одном ряду — продают тканые пояса и шерстяные жилетки, цепляющие глаз искусно вышитыми узорами.       Сочельник в Леодрафте был временем, когда казалось, что даже самые давние закоренелые распри и горечи теряли свою силу под звоном колоколов и треском рождественских костров. На ярмарку съезжались не только жители города и окрестных деревень, но и странствующие купцы, мастера, ремесленники и гости из дальних уголков материка. Торговцы из солнечной Ангадорры, из морской колыбели Кольюира и снежной Андеферы привозили с собой не только диковинные товары, но и дух своих земель.       Чем дальше бредёшь в глубь торговых рядов, тем больше лиц встречаешь. Вот ангадоррцы — загорелые, не привыкшие к зимнему ветру, в меховые накидки кутаются, но лучезарных улыбок не теряют. Их лавки, ослепительно экзотические, притягивают взоры: расписные холсты с бескрайними лугами и залитыми солнцем виноградниками, диковинные ткани, изысканное кружево, столь нежное, будто сотканное из утреннего тумана. Мимо южан пройти невозможно — те угощают горячим вином и сладостями: халвой, щедро облитой мёдом, и ореховыми пирожными с цитрусовым ароматом.       Рядом с ними теплится суровый уголок Кольюира. Грубые деревянные лавки усеяны дарами моря: редкими раковинами причудливой формы, украшениями из китовой кости, шерстяными шалями с замысловатыми узорами. Отсюда пахнет солью и копчёной рыбой. Хозяева, бородатые, рослые, могучие, воплощающие суровую мощь своего края.       Шатры северной Андеферы, снежной королевы, издалека сияют серебряными гирляндами и фонариками, искусно вырезанными изо льда. Здесь можно найти роскошества из оленьего рога, мягкие шкуры полярных зверей, кристаллы, сверкающие, как осколки вечных ледников, и редкий северный мёд, разящий терпкостью горных трав. Такой разноликий и богатый, сочельник в Леодрафте объединял всех — местных и чужеземцев, бедных и знатных, собравшихся под звёздами зимними, чтобы отпраздновать рождение чуда, великое таинство, озарявшее святую ночь.       В центре площади возвышается огромная ель, чьи ветви ломятся под тяжестью яблок, орехов в позолоте, разноцветных игрушек и обилия цветастых вьющихся лент, что сверкают в свете факелов. В этом году хвойная царица особо красива: тяжело представить, сколько средств король Леодрафта потратил на всё это убранство. Вокруг ели водят хороводы, повсюду резвятся дети — с восторгом пускают в пляс деревянные волчки, катаются на ледяной горке, дурачатся, играя в снежки. Здесь развлечения на любой вкус, цвет и возраст: леодрафцы и гости проверяют себя на меткость, стреляя из лука по подвешенным яблокам, соревнуются в том, кто выше построит крепость из снега, играют в «‎хватай-тяни», вновь и вновь валясь в сугробы. Музыка рождественских напевов переплетается с гомоном голосов и смеха. Последние годы восстановления после войны взяли своё: теперь праздник ощущается ещё драгоценнее для каждого на этой земле.       С приближением вечера людей на ярмарке не убавляется, те всё снуют и снуют между рядами, не чувствуя ни холода, ни усталости. Вот и две фигуры, облачённые во всё чёрное, летучими мышами скользят вдоль торговых лавок.       — Ну, пожалуйста, давай ещё платки посмотрим и всё, поедем дальше, — просит одна тень другую, что пошире и повыше, стремительно идущую впереди.       — У нас мало времени.       — Да я недолго совсем, одним глазком посмотрю. Мне бы только вязку посмотреть, запомнить, как это делается... Может, и ты что-нибудь присмотришь? В конце концов, с пустыми руками возвращаться как-то неудобно...       Тень, наконец, останавливается, оглядывая своего спутника, что робко прячет глаза, будто ляпнул что-то неправильное, запретное. С начала их поездки, затянувшейся на несколько долгих, морозных дней, они говорили лишь изредка, оба знали, куда и зачем едут, обсуждения были бы лишними и порождали бы всё больше и больше сомнений.       — Туда и обратно, — разрешает старший, кивнув головой на торговую лавку неподалёку, на что младший благодарно улыбается раскосыми глазами.       Времени у них действительно не так много: дорога ещё не закончена, к своему финальному месту назначения они не прибыли. На небе сгущаются краски, по нему растекается сначала синяя, после — медленно чернеющая акварель с вкраплениями серебряных звёзд, сверкающих этой ночью особо ярко. Вечер наступает на пятки, а путникам ещё нужно успеть добраться до королевского замка, ведь сегодня там праздничный вечер — большой рождественский бал, который устраивается впервые с момента последней коронации.       — Ты только посмотри, какая вышивка! — ошеломлённо лепечет младший. — Мне ещё учиться и учиться такому...       Укутанная в вязаную шаль девушка, завидев две фигуры в плащах у своего прилавка, мгновенно оживляется, озаряется приветливой улыбкой и начинает ласково щебетать:       — Добрый день, господа! — кланяется в пояс, заискивающе заглядывая в лица, но тщетно: у незнакомцев, из-за масок, видны лишь глаза, что не мудрено с таким морозом. — Не проходите мимо, заходите, не стесняйтесь. У нас большой выбор!       Глаза одного мгновенно отзываются тёплой улыбкой. Юноша смелее наклоняется ближе, явно заинтересованный, и, стянув толстую перчатку, тянется к рукоделию, но дотронуться так и не решается. Второй же застывает чуть поодаль, снисходительно выжидая.       — Расскажите. Это ваша работа?       — Нет, моя бабушка их делает, — она оглядывается на шатёр за спиной, что прикрыт дрожащей на ветру шторой. — Я помогаю ей: она слепа. И пальцы её дрожат от старости, но по-прежнему плетут узоры, как раньше. Она всю жизнь этим занимается. Здесь и шерсть, и шёлк, и льняные ткани. Узоры старинные, мы их по рисункам из книг восстанавливаем. Смотрите, — схватив один из платков, тёмно-синий, отливающий вышивкой стаи звёзд, и в одночасье разворачивает его перед гостями. — Каждый узор что-то значит. Видите? Такое обычно дарят тем, кто далеко, но не дальше, чем звёзды. А вот этот… — девчонка охотно тянется за вторым, багряным, щедро испещрённым золотыми нитями. — Огонь, тепло. Это знойное лето. Для тех, кого хотят согреть. Между прочим, хорошо подходит загорелой коже! А зимой как красиво смотрится...       Младший слушает внимательно, и пальцы его всё же жадно касаются краёв тонкой ткани.       — Какая кропотливая работа, — бормочет он в маску. — Это ведь ручное шитье, да? Каждая деталь…       — Вы разбираетесь?       — Немного, — снова улыбается своими проникновенными глазами. — Я сам иногда шью и вяжу. Конечно, до такого мастерства далеко, но…       Он осекается, почувствовав на себе требовательный взгляд старшего: поторапливает заканчивать с беседами.       — Может, выберем что-то? — не смело предлагает ему, силясь растопить лёд. — Или тебе ничего не нравится?..       Полный непоколебимой строгости взор всё же милостиво скользит по прилавку, задержавшись на одном из платков, но сам старший в ответ совсем ничего не говорит, по-прежнему скрывая лицо за грубой маской.       — У нас есть и такие, которые подойдут для мужчины, — девушка тут же обращается к нему. — Или, может быть, вы ищете подарок для кого-то? Вот, только посмотрите.       И тянет ловко возникший в руках тот самый, укравший взгляд, белоснежный платок, сверкающий при свете свечей и факелов серебряными нитями и крупными бусинами. Шерсть тёплая, но воздушное кружево чудится таким тонким, трепетно колышущимся на ветру, что страшно трогать. Девчонка уверенно хватает за ладонь и вкладывает платок в жёсткую перчатку, на удивление, мужчина не сопротивляется и чуть менее равнодушно разглядывает рукоделие, изящно повисшее белой ватой в его грубых руках. Так и замирает с хрупкой драгоценностью, страшась пошевелиться, уронить или порвать ненароком.       — Откуда вы прибыли? — интересуется она между делом, решив, что заболтать этих двоих будет лучшим вариантом. Кивнув на громоздкие меховые вороты шуб, бросает с улыбкой: — Неужто с севера?       — С севера, — соглашается тот, что пониже ростом, и присаживается на корточки, чтобы поближе разглядеть полы платков.       — А мы с бабулей из Леодрафта. Я здесь родилась и выросла, — с такой очевидной гордостью заявляет девушка, поправляя выбившуюся из-под шали прядь блондинистых волос. — Я бабушке с детства с этим делом помогаю, как только научилась иголку и спицы в руках держать, — она с трепетом заглядывает им в лица с надеждой заинтересовать своим трёпом. — Между прочим, Его Величество купил платок именно у нас пару дней назад, в день открытия!       Взгляд старшего, прежде отрешённый и морозный, под стать погоде, оживает слегка заметной рябью, но сам он не говорит ей в ответ ни слова, продолжая мёртвым исполином стоять на месте. Встревает второй:       — Его Величество? — переспрашивает он, мотнув вертлявой головой и стряхнув снег с меховой шапки. — Его Величество Ким Тэхён?       — Он самый. Разве может у Леодрафта быть другой Король? — её красных губ касается добрая усмешка, обычно вырастающая из-за услышанной небылицы. — Его Величество Ким Тэхён — один-единственный, незаменимый. Наша сила, власть, опора и надежда. Наш Король. Боже, храни Короля, — добавляет сердечно, возведя голубые глаза-льдинки к небу и сложив маленькие, покрасневшие от мороза ручки на груди. Взгляд этот, полный искренней преданности, трогает холодные сердца чужеземцев. — Кстати, похожий на этот платочек выбрал. Король любит белый цвет.       Равнодушный вояка вновь обращает взгляд блёклых глаз к повисшему на руках белоснежному платку, что кажется совсем уж хрупким и драгоценным. Шерстяное кружево отпускать больше не хочется. Оседающие на шерсть снежинки поблёскивают при тусклом свете факелов, всё ярче освещающих постепенно погружающуюся в вечерний сумрак округу.       — Ты говорила, твоя бабушка слепа, — он, наконец, поднимает руку и небрежным жестом поправляет капюшон, обнажая взгляд цепких чёрных глаз. — Как она это делает?       — Хотите узнать? — девчонка тут же улыбается шире прежнего. — Давайте я вас к ней отведу. Она как раз в шатре, отдыхает. Ей будет приятно, что её работы заинтересовали гостей издалека. Пойдёмте-пойдёмте!       После секунды молчаливых раздумий, мужчина озвучивает тихое и краткое:       — Веди.       Та тотчас резво дёргает полог шатра, запуская двоих внутрь, где очень тесно и темно, пахнет пряными травами и ладаном. В дальнем углу, в глубоком кресле-качалке сидит маленькая, хрупкая женщина, туго затянутая в шерстяные одеяла, и лицо её с плотно сомкнутыми веками, израненное глубокими морщинами, сразу же поворачивается в их сторону.       — Бабушка, к нам гости, — радостно объявляет девчонка, легонько касаясь её покатого плечика. — Они восхищаются твоими работами. Посоветуешь, что им больше всего подойдёт?       Старшего примечают сразу же: слепые водянистые глаза впиваются в его широкую фигуру, костлявая рука, заботливо освобождённая внучкой из варежки, тоже указывает на него. Старуха молвит короткое, еле слышное «‎ты», и девчонка молча подзывает его ближе. Поколебавшись с минуту, он всё же делает несколько грузных шагов навстречу, опускается перед женщиной на колено, всё равно оставаясь выше и больше неё, и снимает с головы капюшон. Тонкие дрожащие пальцы тут же в его угольные вихры заползают, перебирают те, а после скользят ниже, чтобы снять с лица маску, и обнажают суровое лицо, огранённое северным бураном. Он чувствует себя нагим без неё, но позволяет рукам вслепую нащупать черты лица, нарисовать портрет в старческом сознании: его видный лоб, крупный нос, шрамы на точёных скулах, каменные губы, сомкнутые в одну сплошную. Он смиренно закрывает глаза.       — Издалека приехал. Дитя гор, не знающий солнца. Нос твой острый, словно ветры горные продували, щёки впалые, глаза мёртвые, холодные — ледяные, — хрипит старуха бесшумно, умиротворённо прикрыв выцветшие очи, как будто так больше видется, и оглаживает кончиками пальцев его маскоподобное лицо. Водит эфирно по волевым скулам, чертит изгиб носа, фигурных губ. — Это лицо человека, который не знает покоя, не знает отдыха, не знает счастья. Никакого спокойствия в твоём доме нет, и огонь давно погас. Ты носишь тяжёлые мысли, ветром пронизан насквозь, — тут она замолкает, обняв сморщенными худыми ладонями его лицо с по-прежнему закрытыми глазами. — Война — твоё второе имя.       Девчонка, оглядывая лица гостей, робко мнётся рядом, готовая в любой момент руки бабушкины перехватить и одеть в мягкие варежки, спрятать эту неуловимую силу, проницательно видящую насквозь. Не хочется ей их расстраивать, но те наоборот, от слов не злятся, не претят: оба прислушиваются.       — Зачем в Леодрафт явился? — спрашивает вдруг старуха громче прежнего, серьёзно сводя тонкие брови к переносице. — Ждёт тебя здесь кто, думаешь?       Чёрные очи воина приоткрываются, смотрят отрешённо из-под острых ресниц, на слепое лицо перед собой. Кожей он чувствует дрожь и холод пальцев.       — Хочу в это верить, — сухим шёпотом отвечает мужчина, так тихо, что слышат только они двое — он сам и её шестое чувство, покоявшееся в иссохших руках и бесцветных глазах, видящих гораздо больше, чем многие зрячие.              Старуха вдруг улыбается, и улыбка эта рассеивает былую серьёзность, смуту, пригревает сердце. Она тянется к нему ещё ближе, он колеблется, но позволяет губам-ниточкам умиротворённо коснуться своего холодного лба, отчего мгновенно закрывает свои ясные глаза снова. Костлявая рука ложится на широкую грудь, закованную в шубы и жёсткие доспехи, но даже под ними нащупывает нечто важное.       — У тебя вот тут пусто. Такой молодой, а уже всё потерял, — шепчет она, тощей ладонью накрыв чужое сердце. — Стучит-стучит, каждый стук — глухое эхо, и никто на него не откликнется. Но лёд внутри не вечен, дитя гор. Даже он тает под тёплыми руками. И есть на свете те, что способны его растопить.       Случается чудо: его губы, прежде закованные строгостью, промёрзшие, тусклые, вдруг озаряются кроткой улыбкой, в которую даже младший поверить не может. Чонгук улыбается. Впервые за долгое-долгое время он позволяет себе расслабленно улыбнуться, видя в черноте закрытых век призрачный образ, что помнит так, будто видел вот-вот, а не пять тягуче длинных лет назад. Каждый раз, закрывая глаза, он его видит, не может от него избавиться даже при большом желании, чтобы перестать себя мучить, терзать израненное нутро пустыми надеждами. Чонгук всегда был из тех, кому эта самая надежда и вера были чужды, но на эти пять лет именно они, следуя по пятам за спиной, как два главных ангела-хранителя, помогали подниматься с колен.       — Только одни руки могут меня согреть.       — Вижу, — заверяет старуха, нашёптывая ему почти в самое ухо. — Береги эти руки. Береги их, даже если они перестанут быть твоими. Они твоё сердце оживят. Тебя самого спасут и от метелей, и от ветров, и от мороза.       В груди, той самой, что спрятана за твёрдым доспехом, начинает тягостно тяжелеть, изнывать чуть слышно, пока ненавязчиво, но уже ощутимо. Чонгук умеет защищаться от копий, отравленных стрел, жгучих кинжалов, алебард, а справляться с болью меж ребёр так и не научился: та, словно намертво застрявшее лезвие, делает его безвольным. Он на миг задерживает дыхание, нахмурив строгое лицо, борется с этим чувством, поражающим изнутри, остриём проходящимся по каждому шраму, успевшему немного затянуться бурым швом.       — Платок, — просит праосвенец старуху, ощущая, как его всё же отпускают. Та возвращается в свой кокон из одеял. — Посоветуй платок. Для того, кого я люблю.       Чонгук, в отличие от Тэхёна, в своих чувствах искренен и скрывать ничего не намерен. Чимина, настороженно замершего поодаль и наблюдавшего за таинством с боящимся биться сердцем, слова трогают до глубины души. Обнажив лицо, он прячет нежную улыбку за ладонью, не в силах справиться с самим собой. Несмотря на то, сколько всего Чонгук пережил за эти пять лет одиночества, от своих чувств не отказался.       — Твоя любовь — что птица, но без крыла. Вас жизнь раскидала по разным полюсам, а судьба связала вопреки, — рассуждает она вслух о том, что, похоже, понятно только ей одной. — Это твоя скрещенная звезда. И ты упрямо веришь, что покой найдёшь только в её глазах.       Его звезда, лежащая крестом, что предрекает обречённое несчастье. Его любовник, проклятый звёздами.       — Бабуля, им вот этот понравился, — девчонка перебивает её и забирает у Чонгука белое кружево, тотчас вкладывая в старческие дрожащие руки. — Подойдёт?       — Нет, — отрезает решительно, шёпотом, почти презрительно мотнув головой. — Солнце тому, кто летит, но не тому, кто замёрз. Для твоего человека нужно что-то, что не согревает, но помнит тепло. Внучка, принеси тот, что цвета пепла.       Девчонка послушно спешит к увесистому сундуку и, порывшись в недрах, вытаскивает оттуда широкий платок: серый, почти серебристый, с яркими переливами на свету, с вышивкой, напоминающей трепещущие крылья, меж которых — ворох рассыпанных звёзд. Чонгук пристально смотрит на ткань в чужих руках, и взгляд его ненадолго смягчается.       — Этот, — говорит старуха, пробуя ткань наощупь. — Ты видишь, мальчик? Он мягкий, но не слабый. Хрупкий, но держится. Это для твоего человека. Укутай его в него. Сбереги.       Вещица кажется совсем невесомой, когда ложится в его большие, не знающие нежности руки. Сгребая платок, Чонгук увлажнившимися глазами долго разглядывает тот при тусклом свете подрагивающих от уличного ветерка свечей, а потом вдруг подносит к лицу и осторожно прижимается к мягкой ткани щекой, закрыв глаза в незнакомом прежде умиротворении. Пепельное кружево так красиво будет смотреться на родных золотых кудрях-завитках, укрывая те от снега, с васильками в круглых кукольных глазах.       Сегодня, в эту ночь, он не Король Праосвена. Он человек, что ищет тепло, ведь справляться с жестоким горным ветром долгими, безжалостными зимами так тяжело в одиночку, с в край увядшим сердцем. Никакого терпения, сил больше у него нет. Сегодня, пять лет спустя, Чонгук ищет тепло. Своё тепло.

⚔ ⚔ ⚔

             С самого утра помпезно величественный замок Леодрафта, возвышающийся над богатыми плодородными землями яркой путеводной звездой, стоит на ушах: Тэхён не может вспомнить, когда вокруг было столько суеты, приуроченной не к чему-то плохому, а к празднику. Если быть честным, тот его особо не трогал — давил ответственностью, обязывал руководить процессом и контролировать приготовления, — но не заботил. Все вокруг были так счастливы, что Король, наконец, решил устроить праздник под Рождество, подарить своим людям, для которых, собственно, это всё и готовилось, частичку успевших позабыться сказки, тепла, неподдельного и всепоглощающего счастья.       Небо за большими окнами всё темнеет и темнеет, напоминая о приближении праздника, а у него нет ни малейшего желания начинать свои сборы. Тэхён каким-то чудом заставил себя надеть подготовленные брюки и рубашку, на оставшуюся одежду не осталось сил: та так и покоится сиротливо на вешалке неподалёку от зеркала, у которого ни на секунду не прекращает суетливо вращаться всклокоченный Бэкхён. Для него все эти помпезные рюши, тугие сюртуки и камзолы с вышивкой неудобны и даже неуместны, привыкнуть никак не может, как бы не ослаблял блестящие пуговицы.       — Как безмозглый павлин, ей-Богу, — чертыхается он в сотый раз, поправляя объёмные манжеты. — И на кой чёрт ты меня вынудил вырядиться на эти пляски?       — Потому что в своей обычной одежде тебе самому будет некомфортно, — спокойно отвечает Тэхён, не отрывая взгляда внимательных глаз от документов в руках. — Костюм шили на заказ под твою фигуру. Прояви уважение, мои швеи старались для тебя.       — Низкий поклон твоим швеям, — он действительно показательно кланяется чуть ли не до земли. — Но я всё ещё похож на безмозглого павлина, твоего дружка из Ангадорры. Такой же пёстрый и глупый, напыщенный...       — Не ворчи, — Тэхён коротко улыбается, смерив друга оценивающим взглядом. На самом деле, светлый фрак смотрелся на нём исключительно чудесно, подчёркивая все достоинства фигуры, разросшейся и окрепшей за годы службы. Бэкхён добровольно служил при дворе вот уже как пять лет, но напрочь отказывался следовать правилам и манерам и одеваться подобающе. Сегодняшнее торжество вынудило: Тэхён очень просил в этот день быть рядом. — Вообще-то, тебе очень идёт. Обязательно пригласи кого-нибудь на танец.       — Ещё чего.       — Боишься отдавить кому-то ноги?       — Ага, конечно. Не для этих напыщенных куриц мать орла растила, — он гордо вздёргивает нос, но тут же, когда Тэхён начинает искренне смеяться, рассыпается в смехе следом.       Их покой нарушает стук в дверь и робкий цокот девичьих каблучков. Пёс Короля, белоснежный волкодав, прежде смирно дремавший на коврах у изножья кровати, тотчас вскакивает на дыбы. В королевские покои заходит маленькая служанка, привлекающая внимание Короля и его личного гвардейца. Чтобы не пугать девчонку, Тэхён, похлопав по месту рядом с собой, шепчет тихое «‎Lūmi», и напряжённо притихший волкодав превращается в ласковую кроткую спутницу Короля. Послушное чудо, в мгновении ока оказавшись рядом с ним, укладывает огромную пушистую голову ему на колени. «Mīn gaurā» растворяется также бесшумно, а он, глядя в чёрные глаза-пуговки, не прекращает улыбаться, и в улыбке этой столько тепла, сколько уже давно не испытывал к людям. За это ему любовно лижут ладони широким шершавым языком.       — Ваше Величество, — служанка пытается отдышаться и вместе с этим спешно выдать новость, с которой пришла, — семья Бэ и Её Высочество Нини скоро прибудут. Советник Пак просил поторопить ваши сборы.       Тэхён благодарно кивает ей, отпуская лёгкую светлую улыбку и кивок, на что служанка приседает в реверансе и также быстро исчезает прочь.       — Нини? — вторит Бэкхён, взглянув на друга, которого услышанное и не волнует вовсе: он всё также продолжает расслабленно сидеть полулёжа на своей большой кровати и, поглаживая мягкую шерсть, возвращается к чтению бумаг. — Ну и имечко. Хоть красивая?       — Кто?       — Нини твоя.       — Не моя. Я не видел её.       — С ума сойти. Даже не видел. Как у вас, королей, всё просто, — театрально ахает Бэкхён, вскочив на ноги и накинув на голову и плечи плед. — Тебе, между прочим, ещё детей с ней делать. Приедет сейчас свататься хромая, кривая, косая... — и начинает бродить по комнате, прихрамывая и изображая из себя разве что прокажённого. — А если ещё и капризная...       — При всём уважении к чете Бэ, меня не волнует ни она, ни её семья. Это брак по расчёту, который создаётся ради благого дела.       Скинув плед с плеч, Бэкхён вопросительно смотрит на друга.       — Цена вопроса?       — Мир.       — Мир? Разве у нас есть проблемы с Андеферой?       — У нас нет, — задумчиво отвечает Тэхён, но яснее от этого не становится. — А у Праосвена есть. Я прошу за Праосвен.       Прежде о правдивых намерениях Короля, дипломатической прихоти и смысле этого брака знали всего трое (не считая семейства Бэ в полном объёме): Его Величество Бэ Тэмин, король Андеферы, советник Пак и сам Тэхён. Поэтому Бэкхён выглядит оторопевшим и растерянным. Он с минуту молчит, бросив плед на кровать, садится рядом и в тишине переваривает клубок противоречивых мыслей. А потом выдаёт очевидное:       — У Праосвена есть свой король.       Тэхён на него не смотрит, зарыв сосредоточенный взгляд в бумагу с кроваво-красным клеймом северных земель. Брачный договор в руках жжётся, глаза совсем не хотят его перечитывать. Тошнит безмерно.       — Нет, серьёзно, — успокоиться он теперь вряд ли сможет. — Если тебе этот брак не нужен, если всё это ради условного мира, зачем разыгрывать спектакль? Я-то думал, ты это по любви затеял, просто не рассказал мне о невесте. Ты же ещё молод, чтобы и семью делать, и наследников рожать, куда торопиться-то? Только всё улеглось, только зажили, — Бэкхён, видимо, от досады всплёскивает руками. — В конце концов, ты же... не вещь, чтобы обменивать себя на мир, ещё и не свой. Неужели нет другого выхода?       Слова ненамеренно ранят и вызывают робкую усмешку, что обращает полные королевские губы повесившейся улыбкой. Так обычно улыбаются те, кому вера и надежда больше не знакомы.       Смешно ему, на самом деле. Чёткое осознание смешит до боли в лёгких: спокойное небо над Праосвеном дороже ему самого себя. Но Король не смеётся.       — Они не хотят ни денег, ни помощи. Им нужен Леодрафт, потому что в таком случае это будет игра вдолгую как для них, так и для меня, — объясняет Тэхён, наконец убрав треплющую нервы бумагу в ящик прикроватной тумбочки. — Военный конфликт Андеферы и Праосвена тянется ещё с моего рождения. В своё время Чон Чжонду просил защиты у моего отца, тот ему, из чувства мести, полагаю, отказал. Я не хочу повторять историю и хочу мира для всех нас.       Бэкхён понятливо кивает, но покой свой от этих слов всё равно не находит, переживая за то, с каким трудом этот шаг дался самому Тэхёну.       — Ты получал письма из Праосвена?       Вопрос, звучащий совершенно спокойно, выбивает его из колеи. Тэхён, прежде лежавший на спине и бездумно смотревший на золотые своды высокого потолка, мгновенно округляет глаза. В груди остро вздрагивает сердце. Как не просил то, оно, глупое, преданное не своему Королю, упрямо продолжает это делать.       Получал. Не одно и не десять. Те, каждое из них, робким пеплом схороненные, ныне смирно покоились в его кабинете, на дне короба в глубоком дальнем ящике стола. Выкинуть их остатки не хватало никаких сил — так и хранил пепел слов, что остались не прочитаны. Тэхён больше не боялся ни кошмаров, ни войн; боялся лишь того, кого видел в зеркале, того, в кого превратился за эти сухие, полные пресного разочарования года: в равнодушного до жизни, увядшего в собственном одиночестве труса. И каждое письмо, любовно подписанное обезоруживающим «for mīn ‎lȳtel heorte»‎, напоминало ему об этом новом титуле.       Но, вопреки терзающим глотку мыслям, Тэхён спрашивает, будто понятия не имеет, о чём идёт речь:       — Какие письма?       — О прошении, — поясняет друг, разглядывая его лицо в тёплых сумерках покоев. Дрожащие тени свечей тревожно отражаются в чужих синих глазах. — Ну, этот Чон Чонгук просил у тебя защиты от Андеферы? Раз вход на нашу землю ему закрыт, может, он слал письма?..       Между ними — глухая стена, которую ни один не способен перешагнуть: пантера — от тяжести прожитых лет, невозможности ослушаться чужой воли, лев — от собственной жалкой слабости. После великой войны, опустошившей земли и сердца, Леодрафт и Праосвен, словно два зверя, усталые от бесконечной схватки, заключили холодный, отчуждённый нейтралитет, в котором обе стороны обязались закончить любые распри и сосуществовать вне зависимости друг от друга. На территорию Леодрафта, истощённого болью утрат и опалённого гневом народа, вход праосвенцам был запрещён: таков был указ Короля. Воля Короля послушно следовала за волей леодрафцев, а вот воля самого Ким Тэхёна... воля Ким Тэхёна была настолько слаба и нещадна, что никто её не слышал, как бы сильно та, трепыхаясь из последних сил, не кричала.       Он выбрал не себя. Он выбрал Леодрафт. И разве мог исход быть иным?..       За эти пять лет леодрафцы успели похоронить топор войны со всеми почестями: исполинской обидой да неистовым желанием мстить за боль сожранных враждой лет, за кровь, пролившуюся на землю Священного Льва. Могила всё ещё была свежа, источала тлеющее пламя — горечь, которая жила в сердцах, и ненависть, закованную в ледяные цепи. Тэхён наблюдал за этим и тем, что народная воля сотворила с ним, а после — он, лишённая свободы марионетка устава, сам. Болело неистово. Он оставался Королём, но перестал быть человеком. Он стал голосом народа, но потерял свой собственный. Пойти против империи не мог — то было равносильно предательству своего начала. Слишком уж большой была цена и ответственность, возложенная на его плечи.       — Меня никто ни о чём не просил, — признаётся Тэхён, на друга не глядя. — Андефера ведёт войну с Праосвеном последние два года и сильна как никогда прежде. Сейчас у них зимнее затишье, я решил вмешаться и лично вести переговоры. Его Величество Бэ предложил брак с его дочерью взамен на гарантию мира. Я согласился.       За все три года он не получил ни одного официального письма. Только адресованные лично его маленькому сердечку. Из рук в руки, повышенной важности. Чонгук не просил, Чонгуку не нужна была помощь — он, возродившийся ярким фениксом на пепелище войны, усеянного осколками предательства, сумевший собрать Праосвен по кусочкам вновь, был готов нырнуть и в эту войну, справиться с ней самостоятельно.       Чонгуку помощь не нужна. Чонгуку нужно его сердце. То самое, золотом покрытое, трусливо вздрагивающее в родной груди. То самое, что пожизненно в плену Священного Льва и никогда — в лапах Чёрной Пантеры.       — А тебе это надо? Нужна чужая война? — Тэхён его слышит, но слушать упрямо отказывается, потому что тогда приходится позволить грузным думам заполонить голову, спутать разум, в узел связать все извилины. Корабль в сознании, прежде плывущий по волнам решительнее, качает от непогоды. — Ты готов продать себя чужой семье, чтобы праосвенцы догнивали на своей земле в покое?       — Следи за языком, прекрати так говорить. Я просил тебя быть добрее.       — Не могу, — тот, не расслышав в тихом голосе ни капли злости, пожимает плечами, упав на спину рядом с другом без заботы о том, что праздничный камзол помнётся. — Ненавижу я их, как ни крути. Свора вшивых крыс. Что? Ну, правда. Мы столько намучались от них, ты сам столько намучался, твой отец. А теперь всю жизнь будешь расплачиваться за то, что они не в состоянии прийти к миру самостоятельно и вечно ищут конфликты.       — В чём мои страдания? Я закончил одну войну, закончу вторую. А это — просто брак. Когда-нибудь я же должен жениться.       — Должен. Но это надо делать по любви и никак иначе.       Тэхён бездумно громко усмехается.       — Когда ты стал таким простосердечным? Сказок перечитал? Даже я в такое верить перестал.       — Ну и зря. Я вот не против влюбиться. Хочу попробовать, каково это, — мечтательно заключает он и сцепляет руки на груди, устремив полный мыслей взгляд в потолок. Тэхён невольно поворачивается, взглядом очертив его профиль, хочет поделиться, что ничего хорошего в этом нет, но молчит. — Не по любви никогда не женюсь, что бы ни случилось. Меня никто не заставит.       Конечно, тот Тэхён из прошлого, в чьих вечно растерянных глазах — поле ясных васильков, в большом тёплом сердце — места для любви на двоих достаточно, с ним согласен целиком и полностью. Но тот Тэхён, что лежит сейчас рядом, знает: регалии, повисшие нестерпимым грузом на королевских плечах, обязывают следовать совсем другим правилам, и претить им он не имеет ни малейшего права.       Они лежат в не обременяющей обоих тишине ещё несколько минут, полных абсолютного непоколебимого спокойствия, смотрят в потолок, кропотливо перебирая драгоценные мысли одну за другой. За закрытой дверью королевских покоев, из едва ли приоткрытого окна, где шумит метель, раздаётся гул начинающегося праздника: гости только прибывают во дворец, остаётся совсем немного до того, когда все здесь, до единого, наденут маски.       — Тэхён?       Тот невольно вздрагивает. Хрупкий стеклянный взгляд идёт рябью тревоги.       — Что?       Спросить о насущном и в какой-то степени волнительном Бэкхён не успевает. Дверь распахивается, на пороге вырастает взбудораженный советник Пак, выглядящий непривычно нервным и суматошным. Увидев Короля беспечно валяющимся на золотых покрывалах, он вспыхивает за секунды, решив, что он в этом замке, похоже, единственный, кого заботит торжественный рождественский вечер и предстоящая помолвка. Следом за ним в покои влетает ворох служанок, чему Тэхён оказывается особенно не рад.       — Ваше Величество, вы ещё не готовы?       Физически — вполне. А морально?..       — Семья Бэ приехала? — приподнявшись на локтях, интересуется он.       — Никак нет, но нужно быть готовым встретить их в добром нраве и одетым хотя бы во что-то ещё, кроме сорочки, — отвечает советник, с малой долей недовольства мельком осмотрев Бэкхёна, что продолжает своевольно валяться на королевской кровати.       — Дай мне десять минут, и я спущусь в главный зал, — Тэхён, всё же сумевший соскрести себя с постели, поправляет шёлковую рубашку и послушно влезает в тяжёлую жилетку, расшитую не иначе как настоящим золотом и дорогим убранством. — Иди, Чанёль, не стой над душой.       Ему отпускают учтивый поклон и послушно удаляются. Дымка былого покоя вмиг улетучивается, Король принимается за последние приготовления к торжеству. Он облачается в роскошную, струящуюся белоснежным шлейфом, украшенную драгоценными камнями мантию, которую венчают золотые погоны с кисточками. На ногах — высокие строгие сапоги, подчёркивающие стройные ноги, что ступают столь бесшумно, как по воздуху. Присев на колено перед своими маленькими служанками, Тэхён терпеливо выжидает, пока ему поправят россыпь вплетённых в ворох золота на голове жемчужин — подарок Санхёка, привезённый из Ангадорры. Венцом королевского образа становится сделанная специально для него корона: от тяжёлой, обременявшей силой и тенью прошлого отцовской он отказался намеренно. Эта, тонкая, изящная, с дорожкой переливающихся разноцветных камней, столь красиво сверкает в сумраке покоев.       Бэкхён, всё то время пристально наблюдавший за ним в обнимку с Люми, дожидается, пока служанки с лёгкой королевской руки отправятся восвояси, и, втиснувшись в тугие неудобные сапоги с каблуком, подбирается поближе, ободряюще пожимая его плечи напоследок перед тем, как оба отправятся в свет.       Игнорируя яркость пестрящего наряда, он заглядывает в сизые, блёклые глаза напротив. Тэхён смотрит прямо и ясно, но находится явно не здесь и сейчас.       — Что ты хотел спросить? — Король вступает первым.       Бэкхён, набрав в лёгкие воздуха, раскрывает рот и тут же захлопывает тот, решив, что сейчас точно не время потрошить прошлое, в котором Тэхён имеет вредную привычку теряться. Вопрос о Короле Праосвена так и остаётся похороненным в недрах сознания: там, где ему самое место.       — Я уже и забыл, — и улыбается пошире, стараясь улыбкой этой поддержать Короля в его непростом решении. — Пойдём. Чем быстрее начнём, тем быстрее это всё закончится.       Тэхён согласно кивает, постаравшись улыбнуться, разбавить сгустившийся тоской и печалью настрой праздничного вечера, и позволяет ему покинуть покои первым, заверив, что догонит. Сам же остаётся долго стоять на месте, словно приросший к земле; смотрит он совершенно отсутствующе, бездумно куда-то прямо перед собой, кажется, утратив способность дышать. В руку тычется мокрый собачий нос, возвращающий в тяготящую реальность. Король переводит взор туда, где раньше висел портрет отца. После своей смерти Ким Ёчжун ежедневно продолжал смотреть на своего сына, осуждать или поощрять каждый его шаг, каждое решение. Не так давно Тэхён решился снять картину и спрятать поглубже в замке, там, где найти его было бы крайне тяжело даже при большом желании. И, к его великому счастью, дышать стало в разы легче. Сейчас на стене — зияющая пустотой дыра, проглотившая всякие оковы мыслей.       Голоса в голове наконец-таки умолкли. Советников у него больше не осталось.

⚔ ⚔ ⚔

      Бал в замке Леодрафта, сиявшем алмазом на фоне укрытого ночной простынью неба, полон света и величия: торжество тянется с самого подножия, где толпятся кареты, еле успевающие сменять друг друга у ворот. Длинная торжественная дорожка тянется с улицы до широкой лестницы и искрится под мягким сиянием рождественских огней. После неё гостей встречает огромный зал, украшенный золотыми гирляндами, где в воздухе витает запах хвои и жареных орехов. В центре всего этого празднества, в главном зале, — роскошная пышная ель, вокруг которой начинают кружиться в танце разодетые в феерично ослепительные наряды гости, прикрывающие лица за маскарадными масками. Живая музыка не умолкает ни на секунду, струнные переплетаются с приглушёнными ударами барабанов, создавая атмосферу величия и предвкушающего ожидания большого чуда.       Тэхён теряет счёт гостей примерно на шестой паре, останавливающейся напротив него ради глубокого поклона, россыпи сердечных пожеланий и рукопожатий. Его гораздо больше интересует Люми, ровно так же вынужденная терпеть приторный бомонд вместо вечерних игрищ на заднем дворе замка со своим отцом (Тэхён сам гордо нарёк себя таким титулом). Послушно восседающая неподалёку от него под покровительством советника, она с настороженностью разглядывает гостей, изредка исходя на рык. Мало того, что сегодня вокруг куча чужеземцев, Люми крайне ревнива и осторожна, избирательна в людях — приласкать её удаётся далеко не всем.       Король бы охотнее отправился в метель, резвиться с ней в сугробах, неустанно носиться вокруг застывшего льдом озера Леодрафт, гулять по зимним полям, лесам: он — верхом на лошади, а она — следующая прыткой тенью, разгоняющаяся до нечеловеческих скоростей. Люми успела стать его главной спутницей, без которой Тэхён не выходил в свет — что уж там, он и из своих покоев редко появлялся без неё. Волкодава он приобрел по счастливой случайности четыре года назад: во время охоты наткнулся на безродного щенка, угодившего в ловушку. Спас, лично подлечил больные замёрзшие лапы, выходил, выкормил и ныне берёг как самую драгоценную вещь в своей жизни. Больше ему никто и не был нужен.       Королевская, прежде белоснежная, перчатка вскоре оказывается испачкана помадой. Каждый здесь хочет урвать кусочек его дорогого внимания, обратить на себя взгляд добрых, улыбающихся глаз статного Короля, держащегося необычайно уверенно и совершенно. Эта торжественная ночь — первый раз за долгое время, когда они видят его так близко. Тэхён ни на мгновение не прекращает раздаривать направо и налево вежливые добродушные улыбки, изредка кокетливо скрывая глаза за расшитой жемчугом маской, чтобы хоть на секундочку спрятать уставшее лицо от цепких надоедливых взоров.       — Мой дорогой друг! — раздаётся совсем рядом, и Тэхён, успевший увязнуть в мыслях, оглядывается, увидев перед собой лучезарного правителя Ангадорры. Санхёк, приветливо раскрыв руки, сразу же утягивает его в свои согревающие сердечные объятия. — Я так рад быть здесь сегодня. Спасибо, что приготовил для нас такой праздник, — и, словно куклу, берёт его за ладонь, на тыльной стороне которой оставляет невесомый поцелуй.       — Я рад, что ты смог почтить меня своим визитом, — Тэхён перехватывает его большие ладони, сжимая с неподдельной искренностью — видеть Санхёка он правда рад.       Тот, облачённый в излюбленный лиловый халат, который приобрёл праздничное убранство в виде манжетов с драгоценными камнями и пущенной по волнистой перламутровой юбке каймой из золотых ниток, делает шаг в сторону. Взору предстаёт эффектная южанка, чьи чёрные тугие волосы сбиты в пышную причёску — только волнистые кудри обрамляют мягкое загорелое лицо. Девушка смущённо улыбается Королю, даря уважительный поклон, и скромно поправляет подол своей широкой юбки. Тэхёна завораживают черты её лица: те будто нарисованы лёгкими штрихами кисти, столь невесомо, но вместе с этим — основательно чётко. Раскосые карие глаза, подведённые углём, смотрят на него с нескрываемым интересом в ожидании, когда же Санхёк представит свою спутницу.       — Это Кадео, — крепко держа её за ладошку, украшенную блестящими колечками, говорит Санхёк, и госпожа, вслед его речи, снова вежливо кланяется. Убранство из золотых монеток и камушков, изящно венчающее её голову, легко покачивается и звенит от полных грации движений. — Моя прекрасная жена.       Жена?.. Тэхён не может сдержать свою растерянность, безотчётно распахнув губы в немом вопросе. Нет, он был в состоянии сложить два плюс два, но желал чёткого тому подтверждения. Тут же, проглотив столь очевидное недоумение и умело смахнув удивление небрежной улыбкой, Король широко улыбается маленькой госпоже.       — Моё почтение познакомиться с вами. Вы невероятно красивы, — протянув свою ладонь в перчатке и получив в ответ её маленькую ручку, Тэхён, прикрыв глаза, медленно склоняется и оставляет на ней подобие поцелуя. — Как вы добрались? Не слишком ли вам холодно у нас?       — Всё хорошо, Ваше Величество. Моя любовь меня согреет, — жантильно отвечает девушка, сощурив от улыбки свои пленительно яркие глаза.       Улыбка расцветает и на его губах.       — Почему не пригласил на свадьбу? Я думал, мы друзья! — прилетает от него с усмешкой, без злобы, уже Санхёку.       Тот с ответом не спешит, дождавшись, пока их глаза неосторожно пересекутся, чтобы вверить товарищу немую правду произошедшего. Санхёк молчит слишком затяжно для этого простого вопроса, заглядывая в самую сердцевину королевских глаз, будто на этот самый вопрос отвечая. И Тэхён всё понимает без слов, в одночасье ставших лишними: вопреки спеси, помпезности, искрящейся радости в глазах Санхёка больше нет прежней улыбки, что была способна согреть его даже в самый морозный день. Те хоть и остались такими же добрыми, но успели утратить привычную любовь, которая так сильно завораживала Тэхёна.       — Мы поженились всего месяц назад, — вступает в беседу Кадео своим тоненьким звонким голоском, бережно накрыв рукой ладони мужа, что, потупив поплывший взгляд, принимается судорожно кивать и тепло улыбаться ей. — Санхёк хотел сделать большое торжество, пригласить пол континента, но мы ограничились скромным венчанием. Знаете, Ваше Величество, — она, наконец, отрывает мерцающий взгляд от лица Санхёка и обращает его Тэхёну, — счастье любит тишину. Так мы решили.       — Ваша правда.       Они обмениваются парой будничных фраз, Санхёк успевает рассказать короткую историю о том, как снега были против их поездки в Леодрафт — по пути сломалось аж три повозки королевского кортежа. Ангадоррцы собираются отправиться в праздничную залу для ожидания начала праздника, Кадео, словно ворох диковинных бабочек, уводят разодетые в цветастые платья фрейлины, но Санхёк за ней не спешит, пусть и отпускает её ручку слишком долго. От Тэхёна не скрыть, он видит — любви между этими двумя нет, однако есть кое-что не менее дорогое — человеческое тепло, которое оба с уважением и трепетом хранят и не позволяют другим усомниться в правдивости их отношений.       — Жена? — спрашивает он шёпотом, стараясь отвести друга в сторону, подальше от чужих глаз и ушей. — Что с тобой стало, Хёк? Она прекрасна, но где...       — А с тобой? — Санхёк выслушивает, заметив плавающую в королевских глазах печаль, и дарит полную нежности улыбку, ладонью оглаживает его плечо. Слова между ними излишни, они понимают друг друга без слов, потому что делят одну и ту же запретную ношу. — Кажется, тебя вот-вот ждёт то же самое.       Тэхён невольно сглатывает, почувствовав, как потяжелело в груди сердце. Когда он общался о предстоящей свадьбе с другими людьми, всё ощущалось в разы легче и проще, чуть менее драматично и болезненно для него самого. Но Санхёк... Их общее горе — любовь к тому, кого любить нельзя — вынуждает мыслями возвращаться в прошлое. Терзаться и задыхаться вопреки той силе, которую кропотливо взращивал в себе все эти трудные годы. Та научила сопротивляться ветрам, переплывать моря, сдерживать пламя и пересекать пропасти, но была не в состоянии справиться с чем-то более могущественным, властным над его разумом и чувствами.       — Ты не хотел этого? — не унимается Тэхён, игнорируя требовательные взгляды советника, молчаливо призывающего вернуться на место и продолжать бездумно улыбаться гостям. — Этой свадьбы. Ты же сам говорил мне, что людская воля не способна...       — Кто хочет ломать жизнь другому человеку своей нелюбовью? — в отличие от него, Санхёк опечаленным не выглядит — лишь продолжает греть теплом улыбки. — Я люблю её, но совсем не так, как требует того наш новый статус. И она об этом отлично знает. Говорит, что её любви хватит на нас обоих, за это я её уважаю, ценю и оберегаю. Теперь я без неё — не я. Знаешь, мне повезло встретить именно Кадео. И если ты вдруг решишься на этот шаг, — свадьбу, он имеет в виду, — я желаю тебе обрести такое же понимание.       Тэхён чувствует, как глаза начинает предательски жечь, те в мгновение ока увлажняются, что не ускользает от ласкового взора южного короля. Санхёк берёт в тёплые руки его ладонь, сжимая крепче обычного с тщетной надеждой утешить.       — Это тяжело, — говорит он мягко и предельно тихо, обращая важные слова только ему. — Очень тяжело решиться, принять это и как-то двигаться дальше. Но научиться можно. Если ты тревожишься об этом, я уверяю: рано или поздно ты справишься. Время залечит твои раны.       Слушать его оказывается выше его сил. Тэхён сам от себя не ожидает, напрасно решив, что с таким-то точно сможет справиться, но всё же возводит глаза к потолку, пытаясь совладать с сонмами мучительных чувств, переполняющих изнутри, и не заплакать. Ни черта это время, которое все считают панацеей, не вылечит — не в его случае.       Санхёк теснее сжимает его ладони напоследок и делает шаг в сторону, собираясь покинуть Короля, чтобы не доводить обоих до слёз, что станут очевидны для других, но тот не даёт, надёжно вцепившись в широкий шёлковый рукав.       — Ты хотя бы видишься с ним? Хотя бы изредка?       Надежда в глазах Тэхёна, столь яркая, очевидная и совсем обнажённая, пронзает южанина в самое сердце. Санхёку так сильно, до боли в руках, хочется стиснуть его в объятиях, отпустить любые формальности, наплевав на то, в каком обществе сейчас находятся. Пальцы чужие цепляются столь нуждающе, отчего собственное солнечное сплетение оказывается встревожено болью за Короля и его страдания, справиться с которыми тот так и не смог.       У него получилось стать великим Королём своего народа, империи Леодрафт, но обуздать самого себя? На это не осталось сил.       Санхёк не отвечает, лишь переводит улыбчивый взгляд в сторону главного входа. Тэхён пристально следит за его глазами, стремясь найти ответ на свой вопрос, и видит, как в зал заходит главнокомандующий армии Ангадорры, ни капли не изменившийся за эти годы их разлуки. Его мощная, словно из камня, стройная фигура, закованная в тугой жилет, видна издалека. Он останавливается почти у самого входа, взгляд ястреба изучает смешавшуюся в единый пёстрый цвет толпу, абсолютно его не волнующую, и, наконец, находит самое важное и дорогое — своего маленького короля, Санхёка. Тэхён всё понимает. Снова без слов. О таком вслух говорить и не нужно, чтобы другие ненароком не сглазили.       Томительное ожидание приезда семьи Бэ и официального начала бала выводит из себя. Советник Пак надоедливо жужжит над ухом, пока они прогуливаются вдоль утонувшей в праздничных бликах рождественской залы, поучает, как лучше вести себя с принцессой и о чём стоит поговорить с королём Андеферы. Помолвка не состоится сегодня, сегодняшний вечер — их небольшое знакомство, притирка двух, совершенно чужих друг другу сердец, которые родными и не обязаны стать. Лицо Тэхёна, несмотря на праздник, остаётся привычно бесстрастным, как и полагается монарху, но внутри плюгавая душа, то, что от неё осталось, пугливо сворачивается от тяжести предстоящего события.       Брак с Бэ Нини обещает стать началом новой эпохи: союз с Леодрафтом обеспечивает Андеферу большой политической и торговой выгодами, безопасностью, стабильностью. Леодрафт же обретает ещё одного сильного союзника, обладающего наилучшим выходом к морю, и кое-что ещё, приносящее успокоение лично Королю — пакт о перемирии с Праосвеном. Однако, на алтарь этой сделки Тэхён приносит самое дорогое, что у него осталось — свою свободу и своё остывшее сердце.       Когда Чанёль коршуном настигает его снова и требовательно уводит под руку от очередного виконта, прицепившегося с разговором, он понимает: время пришло. Советник долго и настойчиво поправляет его мантию, что и без того сидит безупречно, оглядывает напоследок с придирчивым трепетом, словно собственное дитя, которое вырастил и ныне собирался сватать. Впрочем, ровно так всё и есть. Плотный воздух вздрагивает от громкой, особенно торжественной музыки, гости умолкают, стоит в зале появится сначала послам Андеферы, после — всей королевской семье, прибывшей из дальнего северного королевства, чьи земли утопают в вечной зиме. Чета Бэ — фарфоровые куклы, высокие, статные, грациозные — плавно плывет вдоль зала, прямо к Королю.       Тэхён, к своему же удивлению, мертвецки спокоен, выдержан и собран. Он натягивает на губы дежурную улыбку, когда Король Андеферы, его величество Бэ Тэмин возвышается перед ним и удостаивает поклоном. Следом появляется его супруга, похожая на настоящую куколку, ту самую, кружащуюся балериной внутри старинной шкатулки, подаренной отцом на десятилетие. На красоту северян насмотреться нельзя: их кожа, бледная, не целованная румянцем, напоминает костяной фарфор — белоснежный, холодный и безупречно гладкий, — а смоляные вьющиеся волосы только сильнее выделяют аристократичную бледность. Тёмные раскосые глаза рассматривают львиного Короля пристально, изучающе, особенно чуток тусклый взор госпожи: надменно оценивает, насколько жених соответствует её яхонтовой дочери.       Заметив Нини, скромно прячущуюся за спинами родителей, Тэхён понимает сразу: вот она, принцесса Севера. Миниатюрная, до ужаса тонкая и хрупкая, словно созданная лишь для того, чтобы её оберегали от всего мира, Нини на него упрямо не смотрит даже после отцовского приказа сделать шаг вперёд. Белоснежное платье, искусно усыпанное узорами серебряных нитей, струится по полу, и полупрозрачный шлейф, будто сотканный из инея, тянется следом. Волосы её собраны в высокую тугую косу, а очаровательно выбившиеся локоны каймой обрамляют заострённое личико. Глаза, непривычно огромные и чёрные глаза, — единственное, что выдаёт в ней живое существо. Те не перестают искрится лёгким смущением и чем-то ещё, Тэхёну пока незнакомым, но определённо тяготящим.       — Ваше Величество, — король обращается к нему, говоря громогласно, — позвольте представить вам мою дочь. Её Высочество Бэ Нини.       Нини, чьи круглые плечики собираются под суровым отцовским взглядом, покорно приседает в отточенном реверансе. Тэхён, не желающий разглядывать наполненные волшебным изяществом заученные движения, чувствует, как жалостливо сжимается в грудине сердце. Принцесса прекрасна, спору нет, настолько, что кажется неземным созданием, только именно в её красоте заключена вся трагедия. Она выглядит, как воплощение чистоты и грации, но на самом деле — такая же жертва, как и он. Жертва дипломатии, жертва обстоятельств, жертва корон, которые они носят. Её точно так же обменивают на выгодные условия сосуществования.       Он делает глубокий вдох и, сохраняя видимость спокойствия, тоже шагает вперёд, чтобы приветливо протянуть свою ладонь. От тяжести сотни взглядов, жадно прикованных лишь к ним, хочется сгорбиться, свернуться в ракушку и спрятаться, быть ко всему этому не причастным. Нини, глядя по-прежнему смущённо, с опаской, несмело вкладывает тонкую ручку-крылышко и терпеливо дожидается, пока Король её поцелует, так и не коснувшись губами кружевной перчатки. Тэхёну становится до скрипа в зубах стыдно перед ней за этот спектакль.       — Добро пожаловать в Леодрафт, Ваше Высочество, — произносит он голосом, который даже ему самому оказывается не знаком. Нини давит вежливую улыбку, в глаза упрямо не заглядывая, выдёргивает ладонь и прячет в подоле роскошного платья. — Добро пожаловать в Леодрафт, Ваше Величество. Я рад, что вы добрались в целости и сохранности. Рад, что вы, наконец, здесь.       — Большая честь для меня и моей семьи быть в Леодрафте в такой день, — они обмениваются полными любезности взглядами. — Мы с женой, наша Андефера — мы счастливы, что столь значимое событие, как этот союз, сближает наши королевства. Ваше спокойствие и достоинство не могут не впечатлять.       От внимательного, дотошного взгляда Тэхёну хочется исчезнуть. Наперекор невыносимым мыслям и мукам души, на его безмятежном лице — ни оттенка волнения, чему-то за эти пять лет смог научиться. Он, вроде бы, точно такой же Король, тем более, главенствующего на континенте государства, но чувствует себя столь крошечным, жалким под этим полным власти и суровости взором, словно на его месте сейчас тот семнадцатилетний мальчишка, с трудом борющийся с истерией, ни шагу не ступающий без отца. Он сам решился на этот шаг, но уже сейчас, ещё не стоя на алтаре напротив дорогой невесты, чувствует себя уничтоженным.       — Союз между нашими народами — это не только политическая необходимость, но и священный долг, — он ослепительно красиво улыбается, с усилием расправив плечи. — Я уверен, что мы найдём общий язык ради блага наших королевств.       — Вы правы, — Его Величество Бэ тоже старается улыбнуться сухим ртом и жестом руки распускает свиту по залу. — Союз не только дипломатический, это — ваша ответственность в качестве мужа, в будущем — отца. Моя дочь — не просто принцесса, это символ объединения наших родов. Мы доверяем её вам, потому что видим в этом объединении силу, стабильность. Видим их в вас.       Тэхён чувствует, как каждое чужое слово виснет на нём очередным нестерпимо тяжёлым грузом, тянет безвольные руки, за которые он повязан, к земле. Вместе с этим браком он надевает на себя железные кандалы, лишающие всякой свободы: и физической, и духовной. И никакого спасения больше нет — все мосты сожжены, пути — утоплены в снегах; спасти его некому.       — Я понимаю, Ваше Величество, — говорит Король, и, несмотря на исполинские усилия, его бархатный голос ослабевает. — Поверьте, Её Высочество будет в безопасности в Леодрафте, рядом со мной. Отныне я буду защищать её, как того требует мой долг, наша клятва, и не сносить мне головы, если это окажется ложью. Вы можете мне доверять.       ...Что и есть сущая, наглая ложь. Даже сам он не в состоянии доверять себе. Плаха по нему не плачет — рыдает.       Северный Король доволен услышанным, за что тут же крепко и благодарно пожимает его руку своими большими холодными ручищами. Напряжённая атмосфера медленно, но верно разбавляется праздничными рождественскими напевами. Его Величество Бэ, поравнявшись с Тэхёном, возводит руку вверх, приказывая всем присутствующим притихнуть и обратить на них взгляды.       — С приходом середины зимы, мы собрались здесь, чтобы отпраздновать не только праздник Рождества, но и ту вечную ценность, которую он приносит в наши сердца — надежду, любовь и свет, что согревает нас в самые тёмные дни, — голос его звучит твёрдо, торжественно, величественно, ему внимают сотни людей. — Сегодня мы собрались здесь не просто в преддверии священного праздника. Мы собрались ради события, которое впишет новые страницы в историю наших земель. В этот день, под сводами этого зала, начинается союз, что обещает нашим государствам процветание, стабильность и мир. Союз, скрепляющий не только наши договоры, но и сердца.       Король Бэ делает паузу, окидывая взглядом умолкнувшую толпу, и продолжает с теплотой в голосе:       — Наши земли, разделённые холодными ветрами и далёкими морями, сегодня становятся ближе. Мы, как одна семья, строим будущее, в котором дружба сильнее ненависти, а единство побеждает разобщённость, — смягчив строгость губ, он чуть разворачивается, бросая суровый, но одобрительный взгляд на дочь, а затем переводит тот на Тэхёна. Говорит громче, чётче, чтобы слова его слышались ясно даже в самых дальних уголках зала: — Предлагаю закрепить наш союз. Пусть Его Величество, Король Леодрафта Ким Тэхён, и Её Высочество, принцесса Андеферы Бэ Нини, откроют святочный вечер танцем.       Тэхён, повинуясь чужой воле, ищет осторожным взглядом Нини, что по-прежнему оробело прячется за матерью. Подавая девушке руку, он делает пару несмелых шагов вниз по ступеням, дожидаясь, пока та соберётся с духом и ответит взаимностью. В её встревоженных глазах — ни малейшего желания идти за ним следом, но она покорна как никогда прежде. Ступает принцесса в липкой тишине зала медленно, невесомо — даже робкий стук каблуков оказывается бесшумен, — идёт на казнь, а не танцевать со своим будущим женихом. Король оказывается выше неё на целых полторы головы: он ещё ни разу не чувствовал себя таким крупным и могучим по сравнению с кем-то другим.       Фарфоровая ручка тонет в его ладони с первыми аккордами оркестра, который, наконец, рушит ненавистную тишину, затмевает бестолковый шёпот и выстрелы сотни любопытных глаз. Первые шаги даются нелегко обоим: Тэхён отменно танцует, у Нини это в крови, но двое не могут подстроиться друг под друга, то и дело путаясь в ногах, страшась коснуться руками. Каждое касание обжигает, кажется неправильным. Королю не хочется её трогать — боится ненароком сломать драгоценную хрупкость, что не заслуживает к себе такого отношения. Нини не поднимает тусклых глаз, глядя куда-то мимо или вниз, упрямо отворачивается, когда её несколько раз легко кружат вокруг оси, отчего серебристый подол струится сказочным блеском.       Тэхён чувствует, как нечто острое, когтистое, нестерпимо сжимает сопротивляющееся сердце, а то вопреки бьётся слишком быстро, как птица, в клетку захваченная, отчаянно ищущая выхода. Он знает, что обязан выглядеть спокойным, величественным, достойным — идеальным супругом для изящной принцессы, но внутри всё стонет неистово. Каждое их движение, каждое прикосновение, молчаливое напряжение кричит о том, что это — не иначе как фарс. Ложь, созданная ради мира, ради спокойствия, ради сохранения Праосвена в его борьбе против Севера.       Пытка вскоре заканчивается: Нини приседает в глубоком реверансе, Тэхён — низко кланяется толпе, содрогающейся от аплодисментов и приторно сладких пожеланий. Неловкая тишина снова заполняется музыкой, весёлой и задорной, что заставляет гостей пуститься в шебутной гавот. Король и принцесса покорно замирают в покровительской тени семьи Бэ. Тэхён скользит взглядом по лицу Нини — изящному, как выточенная из слоновой кости маска, — и под этой безукоризненной красотой замечает то, что хватает за глотку изнутри: её сдержанную боль, почти незаметное дрожание ресниц, едва уловимый признак того, что она, как и он, хотела бы быть где угодно, только не здесь.       — Вы выглядите обеспокоенным, Ваше Величество, — тихо проговаривает Нини, смело решив нарушить тяготящую тишину. Она дарит ему взгляд глаз, двух холодных звёзд. — Что-то не так?       — Прошу меня простить, Ваше Высочество, — Тэхён одёргивает себя, возвращая лику собранность и улыбчивость. — Сегодня важный день. Я немного задумался.       Она кивает, по-прежнему неловко пряча одетые в кружево ладони в подоле платья.       — Я понимаю, — заключает звездоглазка, окинув равнодушно шумящую светскую аристократию. — Для меня этот день тоже тяжёлый.       Нини кажется столь хрупкой, как стеклянная кукла, но в её словах — сила, которую он не ожидает услышать.       — Вы не обязаны притворяться.       И Тэхён впервые видит, как девушка, взглянув на него чуть менее чуждо, улыбается. Робко, но одновременно — облегчённо, расслабив изгиб тонких бровей.       — Спасибо, Ваше Величество.       Снег за высокими окнами продолжает кружиться в бесконечности: небо ретиво пытается спрятать под белым покровом все грехи сего мира. Король старается согреть принцессу улыбкой, ни к чему не обязывающей, тепля внутри надежду о спасении их обоих от того, что ждёт впереди.

⚔ ⚔ ⚔

      Праздничное торжество продолжается с роскошным великолепием, словно каждый его миг создан для того, чтобы затмить реальность. Зал сверкает золотом и хрусталём в свете огней факелов и свечей, гости непрерывно кружат в танцах: их шаги сливаются в единый ритм с мелодией оркестра, звучащей то нежно, то стремительно, будто сама музыка управляет их движениями. Голоса тонут в беседах, сплетнях, лица придворных освещены искусственными улыбками, а слова, кажется, лишены всякой искренности. На столах громоздятся блюда экзотических фруктов, янтарное вино переливается в хрустальных кубках, но всё это великолепие оставляет Тэхёна равнодушным. Стоило ослушаться Чанёля, который настаивал на большом празднике, якобы необходимом для королевского статуса и развития событий. Стоило вновь провести Рождество в родном одиночестве.       К нему то и дело подходят люди, осыпая дежурными поздравлениями и поверхностными замечаниями: кто-то спрашивает о будущей жизни, кто-то — восхищается его красотой и силой, но абсолютно на всё Тэхён отвечает с присущей немногословной вежливостью. К третьему часу вечера ему хочется уйти, и как только он порывается это сделать, в толпе замечает взбудораженного Бэкхёна. Тот, ровно также поймав взгляд Короля, срывается на бег.       — Тэхён, — запыхавшись, зовёт парень, совершенно не заботясь о напускной субординации, — Люми убежала. Нигде не могу её найти.       Королевское сердце в груди вздрагивает, всё происходящее вокруг тотчас теряет интенсивность. Тэхён с секунду растерянно моргает своими большими глазами, после, поклонившись собеседникам, и, заверив, что скоро вернётся, стремительно срывается с места — настолько, что Бэкхён еле поспевает рысью следом.       — Чем вы занимались? — резко бросает Король по пути на выход из зала, не обращая ни малейшего внимания на чужие возгласы и любопытные взоры повсюду, что невидимыми стрелами впиваются в спину ровно до того момента, пока двое не скрываются на лестнице.       — Гуляли во дворе, играли... Да всё как обычно! — Бэкхён, тяжело дыша, семенит по следам, стараясь на наступить на королевскую мантию, струящуюся следом. — Я... я отвлёкся всего на секунду, заобщался с охраной, думал, она пока поваляется в снегу или притащит мне ещё хвороста, а её — след простыл. Я даже лая не слышал!..       Ему больше не отвечают: Тэхён поспешно несётся вперёд, но куда — сам не знает. Во дворе его встречает пара охранников, видимо, тех самых, с кем трепался Бэкхён во время ценной пропажи. Люми к своим четырём годам оставалась диковатой с чужими, но никогда ранее не сбегала, что уж там — она ни на шаг не отходила от своего отца, именно поэтому тот, чувствуя себя потерянно, настолько напуган. Он знает, его боевая девочка ровно так же может испугаться и, вопреки своей натуре волкодава, спрятаться где-нибудь в ожидании, пока папа отыщет её. Тэхён корит только себя одного, корит за то, что позволил себе отдать Люми на попечение другого человека и тем самым за ней не уследил. Должно быть, она очень напугалась.       — Осмотрите округу, я поищу в саду, — Тэхён спешит, не заботясь о дорогой мантии: скидывает ту прямо на пушистый снег, тут же принимая из рук слуги полушубок.       Свита, не смея ослушаться, покорно расступается перед ним, позволяя ринуться прямиком в большой сад. Бэкхён не успевает попросить быть осторожным, не успевает предпринять хоть что-нибудь, поэтому, охваченный суматохой, пропаще машет рукой и приказывает охране следовать за ним, во тьму.       Ночь застилает королевский сад плотным покрывалом метели, и белые вихри снега, мечущиеся в лунном свете, пытаются скрыть от глаз всё живое. Накрыв глаза ладонью от колючих снежинок, Тэхён выбегает на ледяной воздух, почти сразу чувствуя, как холод сковывает жаркое дыхание, превращая то в облака пара. Люми пропала. Эта мысль стальной иглой впивается в сознание, не отпуская, мешая дышать: он кличет её, кричит, стремясь заглушить собственный страх. Голос срывается на хрип, но ответа так и нет. Тэхён сам не понимает, почему голова отказывается трезво мыслить, пропав в панике.       — Lūmi! Mīn dīerling! — его отчаянный крик растворяется в ночной черноте.       Каждый шаг даётся с трудом, ноги вязнут в сугробах, но он продолжает идти, не волнуясь о ледяных иглах, которые жестокая метель швыряет в лицо. Ответная тишина после каждого крика сильнее давит на плечи. Тэхён ощущает себя маленьким мальчишкой, потерявшимся в темноте, когда фантазия рисует самые нелицеприятные образы. Его сердце успевает надорваться от боли за те минуты, проведённые в полнейшем незнании, где же сейчас его маленькая девочка. И он находит её совсем скоро: Люми, услышав родной голос, сама вылезает из-под припорошенной снегом лавки и на полных парах несётся к нему. Король еле успевает раскрыть свои руки, как оказывается повален прямо в высокие сугробы.       — Mīn dīerling Lūmene! Mīn dīerling lufu! I wæs swǣ afraien þæt I lous ēow... — зарывшись замёрзшим, разрумянившимся лицом в мокрую шерсть, шепчет он, на что собака, придавив к земле своей пушистой тушей, ни на мгновение не прекращает довольно поскуливать и нализывать его золотые локоны. — Forġiefan mē, ætta maþu missta... Forġiefan mē.       Волкодав, будто понимая каждое слово, толкает покрасневшие от холода руки носом, жмётся к горячей груди, когда он всё же садится на снегу, не отпуская её ни на секунду. Его маленькая девочка, что, на самом-то деле, оказывается больше и выше него в таком положении, свесив язык на сторону, довольно глядит на него. Прежний испуг улетучился. Тэхён, не заботясь ни о возвращении на бал, где его наверняка ищут, ни о морозе, ни о крупных хлопьях снега, что не прекращают свой вальс, стискивает её морду в руках, крепко целуя в большой чёрный нос, и упирается лбом в её, мокрый, со спутавшейся шерстью.       — Hwǣr habban ēow ġebēon? Hwǣm habban ēow mētan?       Люми игриво рычит в ответ, лизнув его красный нос. Тэхён поглаживает мягкую шерсть, расплетая пальцами колтуны, заботливо вынимая из неё запутавшиеся мелкие веточки и прутики, а затем замечает, как за ошейником, сияющим в сумерках золотым гербом Леодрафта, прячется бумажка, в несколько раз крепко обмотанная вокруг кожаного ремешка. Осторожно достав ту, промокшую и смятую, трясущимися пальцами, он с трепетом разворачивает её и с большим усилием разбирает тщательно высеченное углём, успевшее местами расплыться:

      «‎i waiten for ēow æt ūre plæċe hwǣr ēow ġift mē ēower lufu.

mīn ‎lȳtel heorte, cuman ġif ēow stillī Þu min»

      Его рот тут же безвольно приоткрывается, и из него вырывается дикий вопль, полный вселенского отчаяния. Тэхён вскрикивает, тут же судорожно зажимая губы ладонью, кусая ту до боли, до глубоких насечек, и жмурит глаза, которые начинает жечь так остро и сильно, что не остаётся ничего, кроме как бесповоротно зарыдать. Он не понимает, начинает плакать навзрыд от боли или от облегчения — оба чувства захватывают его с головой. Грудь оказывается скована тисками истерики намертво, дышать становится невозможно: дрожащая глотка, нервно сокращающиеся лёгкие до краев заполняются рвущимися наружу криками-всхлипами, и никакой мороз не способен их остудить. Тэхён не может поверить своим глазам. Он снова читает чужие слова и заходится новым приступом болезненной истерики. То, что так долго томилось внутри, отпускается ныне наружу задушенной птицей и её похоронной песней, тающей в вихре метели.       Он, полный опустошающего бессилия, в агонии глодающих руки, ноги, грудь чувств, валится на снег, сжимая в кулаке бумагу, и протяжно стонет болезненное, отчаянное:       — Junġkōōk...       Ничто на свете не способно в эту секунду привести его в чувства. Вот и у Люми, вскочившей на дыбы, пытающейся поднять отца со снега своим мощным телом, ничего не выходит. Она вьётся вокруг него волчком, тащит за шубу, мордой тычется под бок, тщетно стараясь хотя бы за руки взвалить на себя и поволочь по снегу к замку. Тэхён не может собрать себя ни физически, ни морально: осознание, что Чонгук совсем рядом, на львиной земле, ждёт его, одного-единственного спустя столько лет трусливого молчания, изничтожает. Он хочет подняться на ноги, но опять, охваченный истерикой, падает в снег и ползёт уже по земле, не прекращая плакать. Не замечает, как оставляет на земле свою драгоценную корону.       Королевская охрана и Бэкхён во главе с ней, освещающий тусклый мерцающий путь фонарём, замечает Короля и его попытки встать. Их привлекает громкий собачий лай: Люми одновременно рвётся и к ним, за подмогой, и назад к нему, пытаясь взвалить на себя своего раздавленного внезапной истерикой отца. Бён, заслышав чужие рыдания, предупреждающе вытягивает руку, молча приказывая военным остановиться, и, вручив одному фонарь, бежит к другу сам. Он несколько раз поскальзывается на снегу и чуть не падает, жмурит глаза от крупного снега, но всё же настигает Тэхёна, позволяя спасительно рухнуть в свои руки.       — Что случилось? Тэхён! — перепуганный крик встряхивает парализованный разум. Король чувствует, как его торопливо сгребают в тёплые объятия, но оторвать от земли не спешат, страшась, что ранен. — Боже, ты весь взмок... Да что стряслось?! Тебя ранили?! Где болит?!       Везде... везде болит...       Тэхён, найдя в себе остатки сил, отрицательно мотает головой, цепляясь за друга замёрзшими руками, а пальцы его, тонкие и крупно дрожащие, отказываются сгибаться. Отдалённо, сквозь морок истерии, он понимает, что Бэкхёну знать о находке не стоит, поэтому, с трудом прервав очередной душераздирающий всхлип, судорожно шепчет:       — Я боялся, что потерял её...       — Это всё из-за Люми? — в его голосе слышно облегчение. Бэкхён всё-таки помогает ему подняться с земли и, убедившись, что Король сам стоит на ногах, отряхивает его испачканную шубу. — Ты так напугал меня... Я уже не знал, что думать, когда услышал твои вопли! Пойдём скорее в замок, тебе нужно согреться...       — Нет, — резко отрезает Тэхён, словно ему предложили нечто абсурдное, и делает несколько самостоятельных решительных шагов навстречу выходу из сада. — Иди один. Забери Люми с собой и не отпускай ни на шаг. Я немного пройдусь, приду в себя, приведу в порядок и вернусь. Обещаю.       — С ума сошёл, дурья башка? В таком состоянии я не пущу тебя одного никуда, — Бэкхён негодующе хватает его за ладони и, отряхнув те от снега, растирает в руках перед тем, как натянуть свои тёплые перчатки. — Пошли-пошли, тебя все потеряли. Пиявка Пак растерян, семья Бэ недовольна...       — Да плевать мне, — он продолжает мотать головой, будто пытаясь вытряхнуть из неё лишние мысли, и упрямо бредёт дальше своей дорогой. — Придумай что-то, прикрой меня... Я не могу сейчас вернуться. Мне нужно прийти в себя... прийти в себя...       ...Что кажется невозможным. Он напрочь отказывается мыслить разумно, случившееся не просто сбивает его с толку: оно без всякого предупреждения безжалостно бьёт под дых и не оставляет ни малейшего выбора. Чонгук сейчас здесь, в Леодрафте, совсем рядом с ним. Если праосвенца обнаружит кто-то другой, могут быть большие проблемы, не исключено, что дело может дойти до крупного конфликта. Тэхёну жизненно необходимо найти его. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что это действительно он.       Бэкхён догоняет упрямца уже у ворот и насильно втискивает в его ладонь собачий поводок.       — Без Люми не ходи, не позволю. Она защитит, если рядом будет опасность, и выведет к замку, если заблудишься, — твёрдо чеканит он, отчитывая словно непослушного мальчишку. — Я молю тебя, дурья башка, не ходи далеко. Там темно и холодно. Я буду ждать тебя здесь, на этом месте, и если не явишься через полчаса, подниму на уши весь замок, клянусь.       Король благодарно кивает ему, утирая с лица успевшие высохнуть слёзы, что стягивают кожу. Лицо ноет от мороза и застывшей соли, но Тэхён это упрямо игнорирует — внутри всё болит гораздо сильнее. Он плетётся за ворота вместе с Люми, пообещав другу, что дойдёт до озера по их обычной тропе и тут же вернётся. Волкодав смирно бредёт рядом, и как только они отходят на приличное от дворца расстояние, распознав настроение отца, задирает морду к засыпанному звёздами чёрному небу.       — Bringan mē tō sumon hwā wearmēd ēower heorte, — глядя своей спутнице в чёрные пуговки, пускает Тэхён шёпотом по ветру, и Люми послушно ускоряет мягкие шажки по снегу, уводя Короля всё дальше в лес.       Ноги сами плетутся следом, рука безвольно тянется за поводком, когда волкодав ускоряется, видимо, почуяв успевший стать знакомым запах чужеземца. Тэхён понятия не имеет, каким чудом Чонгуку удалось приручить его зверя, обычно относящегося с опаской к каждому чужому, особенно тому, кто прибыл издалека. Он слышит, как под ногами скрипит снег: высокие сапоги протестующе вязнут в нём, пытаясь Короля остановить от поспешных решений, когда они сбиваются с протоптанной тропы и устремляются вглубь тьмы. Между голых высоких деревьев мелькает полная красавица-луна, освещающая путь им двоим, и с каждым новым шагом Тэхён начинает понимать, куда его ведут. Люми приводит его в то место, откуда когда-то они с Чонгуком отправились в Праосвен после побега. Туда, где он, коснувшись трепетными губами губ врага, вверил ему свою преданную, наивную и дорогую любовь, что обоим стоила мучений на долгие годы вперёд.       Его грудь не перестаёт сжиматься от частых вздохов, редких всхлипов отголосков истерики. Волкодав замирает на месте, завиляв хвостом и осмотревшись по сторонам, но рядом никого не видно. Король оглядывается вокруг, меж стройных рядов деревьев видя призрачно мелькающий замок Леодрафта. Ещё не поздно вернуться назад, прирезать на корню столь необдуманное и порывистое решение, но Тэхён, будто вкопанный, остаётся на месте. Холодно до ужаса, он не чувствует ног; его золотые локоны давно в снегу и инее. Слышит лишь собственное дыхание и видит, как ввысь устремляются клубы горячего пара изо рта. Кажется, рядом совсем никого нет. Кажется, он не успел.       Вдалеке раздаётся тревожный скрип снега. В груди всё волнительно сжимается: ощущается это так ярко и остро, что Тэхён невольно кладёт ладонь на грудину и сбивает в кулак шубу. Люми вращает вертлявой головой в сторону источника шума, порывается сорваться с места навстречу новому знакомому, но не решается оставить своего Короля в одиночестве. Чонгук, сокрытый чёрными плащами и грудой мехов, призрачной тенью воспоминаний появляется из своего укрытия и не скрывает блестящих глаз. Двое замирают на расстоянии жалких десяти метров друг от друга: молча, осторожно, трепетно.       У праосвенца хватает смелости скинуть с головы увесистый капюшон, явить своё честное лицо, искажённое гримасой боли, отчаяния, сожаления; заставить леодрафца видеть каждую из этих эмоций, прочувствовать их и осознать, какую ошибку они совершили. По пути в Леодрафт он думал, что справится, сможет удержать себя в руках, выстоять против чувств, обязательно настигнувших после пяти лет разлуки; что сможет прямо и ясно смотреть в родные васильковые очи напротив. Но видеть Тэхёна даже на безопасном расстоянии оказывается невыносимо.       Чонгук считал, что за эти годы выплакал абсолютно все слёзы. Однако, глаза вновь предательски плывут обжигающей горечью.       — Ēalā, mīn ‎lȳtel heorte. I missan ēow eġefull.       И Тэхён не сразу понимает, что за ощутимый треск заполняет каждую клеточку его тела. Разбитое сердце — всего лишь метафора, но он готов поклясться, что в этот самый момент чувствует, как его собственное, фарфоровое, ухнувшее смело куда-то вниз, превращается в груду осколков. Он по нему не плачет, не рыдает; лишь смотрит ошеломлённо перед собой и пытается не прекращать дышать, готовый захлёбываться глубокими волнами приближающейся агонии.       Чтобы задушить душераздирающий крик, приходится наглухо заткнуть ладонью рот. Лицо кривится, ведь Тэхён вот-вот сорвётся и громко разрыдается. Праосвенец разбито улыбается ему, столь тоскливо и болезненно, что не остаётся никаких сил. Тэхён роняет стропу на снег, пошатнувшись, оступается на месте, в неверии отчаянно замотав головой. Делает всего один маленький шажок навстречу, но этого хватает для того, чтобы Чонгук, не раздумывая ни секунды, решительно сорвался с места и преодолел девять оставшихся.       Секунда, и Тэхён, не способный себя сдержать, опускается на колени, вовсе оседает на холодную землю, зарыв лицо в трясущиеся ладони. Никогда прежде Король не думал, что может стать настолько больно. Наивно полагал, что постиг все градации боли в прошлом, но новая настигла внезапно.       Чонгук, прытко метнувшийся к нему, к своему Королю, неосторожно поскальзывается, падает и поспешно ползёт уже по снегу. Тэхён рыдает в голос, сотрясаясь от рвущих нутро обоим всхлипов, когда его несдержанно крепко обнимают, надёжно прижимают к себе хрупкого, измучившегося человечка, сломавшегося под гнётом короны и регалий окончательно. Праосвенец обнимает его двумя руками с такой силой, что чуть не задыхается; не замечает, как сам начинает тихо плакать, продолжая упрямо смаргивать вероломную влагу, стискивать зубы до скрипа. Тэхён в руках, не способный обнажить перед ним своё лживое лицо, весь сжимается и переходит на глухой нечеловеческий вопль, пытаясь хоть как-то справиться с этой болью, так долго ждавшей выхода. Проходят секунды, минуты, а та, жестокая, беспощадная, не меркнет. Его полный бессилия крик тонет в чужом плече, но их боль, разделённая на двоих, всё равно оказывается громче.       — Не плачь, моя любовь, не плачь... — молит Чонгук шёпотом, бережно поглаживая ворох золота на его голове, а сам своими немигающими глазами выжигает пустоту. Те смягчаются облегчением. — Mīn ‎lȳtel heorte... mīn ‎lȳtel bræve heorte... ēower tēars teran mīn sāwol.       — I eam nōht bræve... eam blōdiġ earg...       Слёзы его Короля, повисшего сломанной куклой на руках, действительно уничтожают праосвенца, делают безоружным, ослабевшим как никогда прежде. Чонгук не может плакать, но влага продолжает непокорно бежать по его острым щекам, застывая блестящими на холоде дорожками молчаливой агонии.       — Junġkōōk...       — Я здесь. С тобой.       Тэхён, вопреки всем своим устоям, триптихам заветов, которых придерживался всё это время, остервенело хватает его за шею и крепко обнимает, искренне страшась, что иначе тот исчезнет. В эту священную ночь он не может позволить себе потерять его снова.       — Зачем ты пришёл?..       У Чонгука хватает смелости обнять его лицо сразу двумя ладонями, чтобы согреть. Прикосновения столь осторожные, чуткие, ему не свойственные, и Тэхёна бросает в дрожь от каждого. Он принимается легонько дышать на красную кожу леодрафца, мягко оглаживая обветренные щёки, и упёрто старается игнорировать болезненно тусклые глаза, что бессильно смотрят на него в ответ.       — I missan ēow. Cunnan nōht lifian wiþūtan mīn kitoun, — честно признаётся праосвенец дрожащим шёпотом, улыбаясь вопреки соли, что жжёт чёрные глаза и упрямые скулы. — Сколько можно прятаться от меня, моя любовь...       Одичало и судорожно разглядывая родное лицо, которое не успел позабыть, Чонгук продолжает поглаживать грубыми пальцами его бархатные щёки: все мягкие черты в памяти высечены намертво, ведь, пропитавшие собою чертоги памяти, не раз помогали подниматься с колен вновь и вновь, когда он оказывался на дне. Только ныне в самых любимых на свете глазах он не видит даривших покой сердцу небоснежных цветков: те оказываются под корень выжжены горячей солёной водой.       — Не надо... — Тэхён безнадёжно жмурит веки, утопая в его тёплых объятиях. — Не надо... не зови меня так. Столько лет прошло...       — Прошло. И с каждым годом я любил тебя всё больше и больше, — Чонгуку не хочется слышать его сомнения, поэтому, подняв с земли их двоих рывком, он крепче стискивает драгоценного Короля в руках, прижимаясь носом ко впалой щеке.       — Ты приехал просить?..       — Просить?       — О помощи. У вас война с Андеферой.       — Я приехал, чтобы увидеть тебя, — Чонгук способен мастерски обращаться с разным оружием, но самое его главное — честность, которая Тэхёна молниеносно дробит на мелкие осколки. — Я прошёл сотни миль, метелей и буранов, стоптал всю обувь, растерял всё оружие, продрог и опустел, но добрался до тебя. Моя земля стонет от войны, а меня, бесчестную сволочь, волнуешь лишь ты, за это мой отец давно придушил бы меня... Я приехал сюда, чтобы увидеть тебя хотя бы на мгновение. Думал, что сдохну. Даже если ты прогонишь, даже если будешь умолять убраться к чёрту, я... я уйду... но позволь мне подержать тебя в своих руках ещё немного... I dīeġan wiþūtan ēow...       Тэхён не знает, как заставить его замолчать, поэтому выдаёт то, что давно стоит остриём лезвия поперёк охрипшей глотки:       — Я женюсь.       И, вопреки его самым страшным ожиданиям, Чонгук отвечает не менее тихое, но более болезненное:       — Я знаю.       Это слегка отрезвляет. Король отрывается от него, опрометчиво заглянув в бездонные омуты напротив, которые до краёв заполонены липкой тоской, насквозь пронзающей ледяным ветром. В глазах его беззвёздная ночь без света, лишь чёрная всепоглощающая бесконечность. Память безудержно отравляет, вытягивая на поверхность призраки утраченного счастья.       — Думаешь, я стану меньше тебя любить? Прошло пять лет. И ни один день из них не прошёл без мыслей о тебе, о том, как ты тут справляешься. Не плачь, посмотри на меня. Посмотри, — Чонгук, его мрачный Король увядших сердец, чьё второе имя — война, любовно улыбается ему, насухо утирая окрашенные багряным щёки. — Я написал тебе сотни писем, но не получил ни одного ответа. Mīn bræve heorte, почему ты молчал? Почему оставил меня одного с моей безнадёжной любовью к тебе?..       Он задаёт вопросы, на которые, признаться честно, ответа не требует. Губы Тэхёна кривятся предательской дрожью, отражающей всю его боль, безликие очи вновь увлажняются, брови собираются... Ему так больно смотреть в глаза напротив и тратить пустые попытки себя сдержать. Кровоцвет, проросший в груди на месте того, что когда-то давно взросло, грелось и оказалось под корень уничтожено, заполняет собой каждую клетку изнемогающего тела.       — Ты читал их? Читал то, о чём я писал?       Держась за его грузные, укутанные в дикие меха плечи, Тэхён выдыхает бессильное:       — Я не смог. I eam earg þæt dōn nōht dēsērven ēow.       Чонгук не судит, хотя имеет полную власть. Только снова тоскливо улыбается, убирая с лица вьющиеся, намокшие от снега кудри и веточки жемчуга, выбившиеся из его причёски. Тэхён не может оторвать от его лика, успевшего огрубеть ещё больше за годы их разлуки, жадного взгляда. Ловит им каждую родинку, морщинку, каждое эхо войны в виде шрамов, прежде незнакомых, ссадин, ран. Одна такая кровавым цветком, чуть увядшим и почерневшим, застыла на губе, и Тэхён, не в силах совладать с собой, снимает перчатку, чтобы коснуться её кончиками робких пальцев.       — Ты так изменился. Я вижу перед собой человека, который не знает ничего, кроме войны. Неужели это всё, что у тебя осталось? — со столь очевидным сожалением, что плещется в глазах тревожным штормом, спрашивает он почти бесшумно. — Когда ты прекратишь губить себя? Когда сложишь оружие и перестанешь подвергать себя опасности?       Чужие уста с аккуратной галочкой кривятся в очередной несдержанной улыбке, ответным гулом отзывающейся в преданной мышце, так отчётливо бьющейся меж рёбер. Чонгук безрадостно улыбается одним ртом, отчего ранка, совсем свежая, чёрт знает как ему доставшаяся уже на львиной земле, лопается. Королевские тонкие пальцы мгновенно накрывают её, забирая лёгкую боль.       — Когда найду покой.       — И где его искать?       — Вот тут.       Праосвенец мягко берёт его за запястье, прижимается губами к нему, затем — к тыльной стороне хрупкой ладони, после — ко внутренней части, крепко-крепко. Целует то, что способно приласкать, усыпить, упокоить его демонов внутри. Очередная порция отравляющих слёз не заставляет себя долго ждать: Тэхён задыхается от того кровоцвета, цветки его распирают грудь, вырывают рёбра одно за другим. Чонгук сейчас так близко к нему, но вместе с этим — так непозволительно далеко, кажется ускользающим из рук уже сейчас. Стоя друг напротив друга посреди звёзд, они почти не дышат, один другого закрывает от знойной метели.       — Спасибо, что спас меня тогда, — шепчет Тэхён замёрзшими губами и обнимает холодной ладонью лицо своего воина. — Я навеки обязан тебе жизнью.       — Folisch, — чертыхается Чонгук в ответ, — я спас тебя, чтобы ты жил, — и, смиренно прикрыв веки, смелее тянется к нему, осторожно касаясь носом чужого, — но ничего живого в тебе не вижу.       Двое, спрятанные в тени увязшего в безмолвной тишине, укрытого ночным покрывалом зимнего леса, замершие в крепких объятиях друг друга под роковой звездой, они протяжно молчат, выдыхая столь нужный обоим горячий воздух в приоткрытые губы. Чонгук не убирает с лица повесившуюся кроткую улыбку, ведь насмотреться на своего львиного Короля не может.       — Magan I cyssan ēow? — просит он на грани слышимости.       — Зачем ты спрашиваешь? — Тэхён прикрывает тяжёлые веки, столкнувшись лбом о его губы.       — Боюсь сделать тебе больно.       У него каким-то чудом выходит улыбнуться в ответ. Невыносимо тускло.       — Но ты же всё равно сделаешь.       Чонгук ласково придерживает щеку большой ладонью, заглядывая в самую сердцевину сизых глаз.       — Я исчезну, если ты прикажешь, — каждое слово остаётся внутри кровоточащей насечкой. — Если скажешь мне убраться отсюда, не порочить твою землю своим присутствием, я уйду и больше никогда тебя не потревожу. Если отдашь приказ своим военным убить меня, я сдамся сам, без боя. Подниму руки вверх и позволю разорвать себя на части, только бы не мучить тебя, и если...       — Замолчи. Сейчас же, — Тэхён кладёт ладонь на его рот, прервав бред одержимого, а после, всего жалкое мгновение поколебавшись, прижимается губами к его так сильно и жадно, будто без этого не представляет своей жизни.       Внутри нечто меркнет, не вспыхивает, не согревает — старая рана оказывается жестоко вскрыта. У обоих болезненно тянет в груди, схватывает неумолимой судорогой от касаний, дыхания, которое становится одно на двоих. Тэхён так долго этого ждал, пусть и не совсем осознанно, что от этого происходящее кажется вздорным сном, выдумкой, обязательно рассеющейся с приходом пресного утра. В глазах по-прежнему упрямо застрявшие слёзы — те самые, которые он все эти годы не позволял себе проливать, восседая на холодном троне, окружённый советниками и свитой, под прицелами людских взглядов, ни капли не жалеющих. Теперь хрусталь бежит по щекам свободно и оказывается трепетно пойман пусть и огрубевшими, но заботливыми руками праосвенца.       Между ними зарождается она — надежда. Такая хрупкая, крохотная, она тает снежинками на губах, пока они продолжают остервенело дико целовать друг друга с былым трепетом и всё той же непреодолимой тягой.       — Forġiefan mē, forġiefan... — сквозь чувственные, неустанные касания их изголодавшихся друг по другу губ, Чонгук слышит сорванный шёпот, полный не иначе как живокричащего отчаяния. — За каждый день нашей разлуки. I beginnan ēow...       Рухнуть на землю в бессилии не дают сильные объятия, так тесно сжимающие и прижимающие, Тэхёну остаётся только цепляться за широкие плечи и слепо тыкаться носом в изгиб чужой шеи, требуя хоть каплю родного тепла. Он зарывает лицо в мокрые от снега меха, совершенно не волнуясь ни о влаге, ни о холоде. Голова его под завязку забита мыслями о том, что Чонгука отпустить невозможно, будет равносильно смерти, а ведь он уже сотни раз умирал внутри себя за всё это жестокое время. Пальцы продолжают безустанно царапать его спину, пока праосвенец, прижавшись подбородком к мягкой макушке Короля и закрыв глаза, прислушивается к свисту ветра. Люми, с любопытством вьющаяся вокруг них, изредка поскуливает, но совсем не торопит: новый знакомый ей понравился, значит, любимому ætta опасность не угрожает.       Они не знают, сколько времени проводят в руках друг друга. Сказать хочется так много всего, но вместе с этим абсолютно каждое слово кажется бессмысленным, пустым против того, что оба переживают в эту драгоценную секунду, страшась окончания мимолётной встречи. Зимний мороз, тот ещё разлучник, не жалеет обоих, никакие тёплые одежды с ним не справляются, когда тело прекращает двигаться. Чонгук чувствует ощутимую дрожь Тэхёна, чей лёгкий полушубок — откровенная шутка против декабрьского жгучего холода, поэтому заставляет того оторваться от себя хотя бы на мгновение и, заметив в выразительных глазах очевидный протест, оглаживает лицо ладонью. Следом тянется в свою походную сумку, достаёт оттуда аккуратно сложенный платок.       — Пусть он согреет тебя, когда меня не будет рядом, — и, расправив на ветру, накидывает шерстяную шаль леодрафцу на плечи.       Пепельное кружево, сияющее серебром в сумерках зимнего леса, в тусклом свете луны, бережно укрывает от холода королевские золотые локоны, изгиб острых плеч, стройную спину. Становится гораздо теплее, только Тэхён на подарок не смотрит — не может оторвать полного горечи взгляда от Чонгука, который, наоборот, его в упор пытается не замечать. Слова оставляют очередной ожог, эхом трещат в ушах. Праосвенец заботливо заправляет платок в шубу, чтобы ненароком не оказался вырван ветрами, и тут же стремится снова поцеловать, как его останавливают.       — Ты пришёл, чтобы оставить меня вновь? — спрашивает Тэхён не своим голосом, хотя сам всё понимает.       Чонгука давно не ранили глубоко, но к сегодняшней битве он был готов заранее, поэтому и вопрос, стрелой прошивший душу без живого места, принимает стойко. Он всё-таки склоняется и почти невесомо целует Тэхёна в приоткрытые губы.       — Хочешь, чтобы я остался?       Звучит просто и легко, на деле — не решаемо. Тэхён сглатывает, морщась столь сильно, видимо, проглотив нечто острое, а потом выдаёт спешно, будто боясь, что передумает:       — А̅bufan eall elles.       Отвечают ему всё той же тоской, изгибающей уста в удивительной улыбке.       — У тебя на носу свадьба, у меня — война. Ты же знаешь, я не смогу остаться с тобой, как бы этого ни хотели мы оба, — Чонгук замечает, как взор родных глаз напротив становится жёстче.       — А если это приказ?       Он усмехается, Тэхён же лишь крепче берёт его за ладони, кажется, не шутя.       — Главное, чтобы дело не дошло до очередной войны. Против тебя воевать я не выдержу, капитулирую до начала, E̅ower formīdābilis Māiestās. Кстати, может, познакомишь? — кивком головы Чонгук указывает на Люми, притихшую рядом, словно в ожидании, что её всё же представят. — Вижу, у тебя появилась подружка.       Это настолько греет его, что Король не может не улыбнуться, отчего застывшие прежде слёзы всё-таки опять срываются вниз по щекам. Он опускается вниз, подтягивая виляющего хвостом волкодава ближе к себе, обнимая двумя руками, и отряхивает пушистую морду от снега.       — Þis Lūmene, mīn ġestrēon hwelċ I ġietan fēower winter āgān. Lūmene, — Тэхён вдруг обращает полный нежности взгляд на Чонгука, заставляя того задержать дыхание, — Jeōn Junġkōōk. Mīn eall līf lufu.       Тот склоняется, садясь на колени, тянет руку к собачьей морде, и та тут же, будто понимая каждое отцовское слово, тычется мокрым носом в ладонь.       — Она очень редко позволяет другим себя трогать и тем более — быть рядом со мной, — тихо рассказывает Тэхён, не прекращая наглаживать довольную исходом событий Люми, не отрывающую от праосвенца умных глаз. Чонгук же не в силах оторвать свои от леодрафца. — Должно быть, ты ей очень понравился.       — Мы подружились сразу. Если бы не она, не знаю, как бы смог тебя встретить, — с лёгкой улыбкой заключает он, поправив мелькающий золотом ошейник с гербом. Раскрыв ладонь, Чонгук с упоением отмечает, как скоро Люми смышлёно закидывает на неё лапу. — Þancung, m'lādy.       Поднявшись на ноги, оба осматриваются, словно позабыв, где находятся. Тэхён, явно не намеренный отпускать, тянет праосвенца на себя и, крепко схватив под руку, заставляет пойти за ним в совершенно противоположную сторону: не туда, откуда он сам пришёл, в тёмный лес, а к замку. Снег под ногами особенно громко хрустит в ночной тишине. Люми мгновенно подрывается с места, раззадоренная от того, что они наконец-то сдвинулись, и принимается нарезать круги вокруг двоих, убегать на несколько сотен метров вперёд, тут же игриво возвращаясь.       — Куда ты меня ведёшь? — Чонгук рукой накрывает королевские ладони, цепко и уверенно сжимающие его предплечье. — Никак на бал? Я ведь совсем не умею танцевать, да и наряд у меня не подходящий, — шутит он, но леодрафцу не до смеха: по его сосредоточенному лицу ясно, что в голове у него идут нешуточные бои.       — Я не могу отпустить тебя, не сейчас, не так скоро, — отвечает Тэхён, глядя куда-то себе под ноги, пока они пробираются по снегу к протоптанной тропе. Впервые за длительное время он действует по инерции, не обдумывая, так, как велит качающий кровь подселенец меж рёбер. — Останься хотя бы на эту ночь здесь, со мной. На улице мороз, ты прошёл чёрт знает сколько миль, замёрз, наверняка голоден и до смерти устал. Разве ты пришёл только ради того, чтобы каких-то несколько минут поговорить со мной?       — На такое я не мог рассчитывать. Увидеть тебя было верхом моих желаний, — признаётся тот без капли лжи. — Я приехал в Леодрафт не один. Чимин тоже здесь, мы остановились в хижине того дитя природы, Хосока, помнишь?.. Брат, наша няня — меня будут искать, если не явлюсь до рассвета.       — Меня тоже будут искать, если не вернусь в замок. И, знаешь, — Тэхён вдруг останавливается, воспалённым от слёз взором цепляясь за его, вопрошая внимание, — я правда готов сбежать. В эту секунду я готов пойти на это. Прежде, чем начну жалеть и сомневаться, прежде, чем мою пропажу заметят, отправят лошадей... Если ты пришёл незамеченным, значит, мы сможем уйти в тишине, — шёпот умалишённого у него поспешный, судорожный, ведь мысли мелькают слишком быстро, а язык за ними еле поспевает. — Давай убежим, Чонгук? Не в Праосвен. Куда-нибудь. Я и ты. И гори оно всё огнём, каждый сантиметр этих земель, я...       — Nō, quiēte, — Чонгук не может отвести глаз от этих напротив, в которых ярко отражается круглая луна, окружённая сонмами сияющих ледяных звёзд. Он обхватывает чужой затылок, силой прижимая королевскую голову к своим губам и оставляя тёплый поцелуй на лбу. — Я мечтал услышать это с тех пор, как встретил тебя. Но не нужно таких громких слов. Ты продолжаешь говорить и себя не слышишь, я не хочу, чтобы после ты терзал себя мыслями. Как бы мне этого ни хотелось, это невозможно.       Слова, поцелуй оказываются способны привести в чувства, остудить расшатанный прорвавшими плотину выдержки эмоциями разум. У Тэхёна появляется ощущение, что у него высокая температура, что горит он заживо. Король путается в собственных думах, шагах, на которые так опрометчиво готов пойти, но сухие губы возвращают его в реальность, укрощают, оберегают от порывистых решений, которые могут стать смертельными для обоих. В эту секунду становится смешно с самого себя, со своего сердца, вроде бы, треснувшего, но ещё способного биться в унисон благодаря тому, что заковано в доспехи. С каждым мгновением единения душ оно замедляется всё отчетливее, разжимая тиски волнения, распускает необходимое успокоение по веточкам вен.       — Я так растерян, — шепчет Тэхён честно, совсем не заботясь, что лес их больше не скрывает — они замирают у большого, застывшего толстым льдом озера Леодрафт, которое было главным местом силы отца. Оказываются почти на ладони у всего замка. — Я... во мне столько всего сейчас, что в груди болит невыносимо... Мне хочется выть от этой боли, от того, что тебя придётся отпустить, и вместе с тем от желания бороться за то, чтобы наши души сплелись воедино. Я верил в то, что преодолел это, в то, что смогу справиться с чувствами к тебе, но всё это... всё это сильнее меня в миллионы раз... — он возводит свой стойкий взгляд, полный слёз, ввысь, разглядывая чёрное полотно над головой. Чонгук не может им налюбоваться. — Небо услышало мои мольбы: я держу тебя в своих руках. Может, оно когда-нибудь услышит меня снова?       — Оно к нам милосердно, — снова она — его улыбка. Снова, упрямая, ранит. — Magan wē mētan āġēan?..       — Уже прощаешься?       Тэхён тянется к нему, касаясь носом его, но тронуть губы так и не решается.       — У нас есть немного времени. Спрячь нас где-нибудь, где никто не найдёт. Я уйду на рассвете, — краем уха Чонгук распознает, как судорожно Король вздыхает. — Dōnōht sorh, mīn pretiōsus lufu...              Поцелуй стирает слова. Так легче дышать.

⚔ ⚔ ⚔

jóhann jóhannsson — desire xiao man

      Привести Чонгука в замок казалось не столько опасным, сколько безрассудным: у него бы запросто получилось добраться до своих покоев незамеченным, однако лишний раз рисковать и тратить на это время не стоило. Советник Пак наверняка был готов броситься на поиски Короля хотя бы из-за возмущений семьи Бэ, вызванных внезапным отсутствием правителя. Выбор уединения пал на старый, забытый богом охотничий домик отца, сокрытый в лесах неподалёку, куда давно не ступала ничья нога, даже королевская. Первое время после смерти папы Тэхён часто проводил там время, потому что каждая вещь, будь то рыболовная сеть или покрывшиеся пылью времени картины, — всё напоминало о Ким Ёчжуне. Сначала это приносило нужное ему тогда успокоение, после постепенно переросло в отравляющую сознание проказу, что мешала мыслить самостоятельно и перестать следовать заветам отца. Тот осуждал его в мыслях, в отражении зеркала, преследовал невидимой тенью, куда бы он ни заходил, с кем бы ни разговаривал. Тэхёну было тяжело расстаться со всем этим и распотрошить старые вещи ради трезвости разума, однако он справился с этим пару лет назад и, в какой-то мере, освободился.       Оставив Чонгука одного с Люми, Король отправился на встречу с Бэкхёном, который по-прежнему послушно ждал его у главных ворот, изредка отмахиваясь от надоедливых гостей и прислушиваясь к тишине округи. Тэхён, выслушав непродолжительную, но гневную тираду, заверил, что всё в порядке, только чувствует он себя паршиво: соврал, будто успел простыть. Приказал сочинить историю для советника, повесил обязанность объясниться, куда же исчез Король. Бэкхён, решивший, что Тэхён просто испугался предстоящей помолвки, долго препирался, клялся, что тот ему будет должен, а когда он уходил, бросил в спину: «‎никакой свадьбы тебе не видать». Как будто это было не очевидно. По пути к хижине, где его ждал самый дорогой человек на всём белом свете, он ощутил в себе прежний трепет тех дней, которые хранили в себе сокровенную тайну пленного и пажа.       Чонгук терпеливо ожидал его наедине со своей новой подругой, с трудом справляясь с нахлынувшим предвкушением происходящего: скинув мокрую одежду, сначала выхаживал кругами по комнатке, после принялся за разведение огня в маленькой печи, чтобы прогреть дом и согреться самому. Стоило леодрафцу появиться в дверях, всё стороннее молниеносно померкло, потерялось, стало не достойным внимания. Ни голод, ни усталость, ни желание отмокнуть в купели не волновали его; ему не нужна ни еда, заботливо принесённая Тэхёном, ни тёплые сухие одежды. Ему нужен только он сам, всецело, без остатка. Поэтому как только тот, наконец, сняв с себя праздничные одеяния, оказался рядом, Чонгук порывисто утянул его в свои объятия жадной пантеры, что изголодалась по родному льву.       Вокруг так тихо, слышен лишь робкий треск разгорающегося пламени, чьё тепло скоро заполнит промёрзшую хижину и согреет двух Королей, но пока они, разместившись на небольшой постели прямо в остатках сухой одежды, греются в руках друг друга. Тэхён, уложив голову на мерно вздымающейся груди праосвенца, мгновенно закрывает глаза, не в силах поверить, что находится сейчас не в суматохе бессмысленного празднества, а в кольце рук того, без кого себя не представляет. И ни капли осуждения, переживаний, тревоги он не чувствует.       — Почему ты молчал? — спрашивает шёпотом Чонгук, не обременяя обязанностью отвечать. Король сжимается, даже дышать перестаёт, но всё же находит в себе силы вскинуть на него чадный взгляд. — В какой-то момент я решил, что письма мои идут в никуда. Но всё равно продолжал писать.       — Спасибо тебе, — голос у Тэхёна слегка дрожит. — Спасибо, что продолжал. Так я понимал, что ты жив. Что ненавидишь меня, может быть, немного меньше, чем мог бы.       — Ненавидеть тебя? Я скорее умру, чем познаю это чувство, — прежде спокойные губы Чонгука дёргаются, шёпот бежит рябью; душащие за горло слёзы мучают не только леодрафца.       — Я ждал нового письма каждый месяц, и если то задерживалось, не мог найти себе места. Однажды ты долго не писал, шёл третий месяц. Тогда я даже написал тебе ответ, но так и не смог отправить, — он прикрывает глаза снова, прислушиваясь к чужому сердцебиению прямо под ухом.       — Что ты делал с письмами?       — Сжигал. Одно за другим. Так меньше болело, — честность не даёт покоя обоим. — Прости меня. Моей вины перед тобой нет ни конца, ни края. И будет всегда.       — Не смей извиняться передо мной за такое. Я не имею права судить тебя за это. Значит, так было нужно. Значит, нам было суждено расстаться и пережить это, — Чонгук невольно улыбается, заметив, с каким неподдельным трепетом, тем самым, что сиял в голубых глазах в день их первой встречи, на него смотрит Король.       — С каких пор ты начал верить в судьбу? — выходит с нежной усмешкой.       — С тех самых, когда встретил тебя.       Подтянув ближе к себе, Чонгук чувствует, как Тэхён запускает пальцы в его безбожно отросшие чёрные волосы, распутывая косички, и всякое напряжение покидает его тело от этого прикосновения родных рук. В густых вихрах находится та самая жемчужина, подаренная леодрафцем когда-то давно, ныне намертво вплетённая вместе с другими серебряными украшениями праосвенца. Это была и есть самая дорогая сердцу вещь. Синие глаза, не способные оторваться от Чонгука, спешно увлажняются хрустальной солью, губы озаряются дрожащей улыбкой, робкие пальцы любовно обнимают острое лицо. Прошло пять жестоких лет разлуки, которые оказались не в состоянии убить их любовь.       — Я боялся, — тишина вокруг, их уединение вдали от всего мира, развязывает руки. Приходит время быть честным перед самим собой и его родной душой, внимающей каждому слову, томившемуся внутри всё это время. — Боялся того, что будет, если я снова отвечу. Боялся вернуться назад, в то время, когда был слабым, ведомым, не способным править. Боялся самого себя, своих чувств, того, что они сделают меня беспомощным без тебя. Одни мысли о тебе заставляли меня слабеть, ровно так же, как сейчас — в твоих руках, — бархат голоса сходит на «‎нет», говорить становится изничтожающей пыткой. К горлу снова подступает ком, но Тэхён старается себя держать. — В твоих руках я забываю о том, кем должен быть, и это пугает меня больше всего...       — Должен быть? Разве ты кому-то что-то должен? — Чонгук не даёт ему отвернуться, поглаживая бархатный подбородок большим пальцем. — Я понимаю вес нашей доли, но она не может забрать у нас всё живое, — он задумчиво смотрит на голову леодрафца, где сейчас нет короны. — Ты вырос, так сильно вырос. И я так тобой горжусь, mīn bræve heorte. Твои, казалось бы, хрупкие плечики столько всего на себе вынесли, твои прекрасные голубые глаза столько всего видели, твоё большое, горячее сердце... оно столько всего стерпело, пережило. Люди, твой народ, боготворят тебя, благодарят, молятся в твою честь; молвят, что только благодаря тебе Леодрафт снова воспрял, — Чонгук делает паузу, сглотнув трепет чувств. Тэхён не сводит с него горького взора. — Ты не хотел становиться Королём, но стал лучшим из лучших.       Приходится мельком собрать отчаянные слёзы, не перестающие копиться в уголках безотрывно смотрящих на него глаз, в которых туманный шторм, крушащий корабль сознания, не оставляющий от него ничего, кроме просоленных обломков, не успокаивается.       — Его Величество Ким Тэхён. Великий Король Леодрафта, — шёпот Чонгука ласкает слух, но терзает душу. — А что стало с Ким Тэхёном, тем самым, которого я повстречал? Которого я полюбил так сильно, что любовь эта, прежде чуждая, но незнакомо сильная, смогла стать частью меня? Избавиться от неё равносильно тому, чтобы взять и оторвать от себя кусок, — Тэхён судорожно смаргивает влагу, мотнув головой в отрицании. Честные слова оказываются тем ещё испытанием. — Где мой Ким Тэхён?       По щекам королевским бегут слёзы, Чонгук собирает те губами. Тэхён нуждающе крепко обнимает за шею, чувствуя, как его усаживают на коленях, и зарывается носом в вороновы вихры, пытаясь найти покой. Праосвенец прижимает к себе с былой силой, защищая своего фарфорового Короля от всего мира, убаюкивает в руках вольную истерию, что благодаря им так и не случается. Тэхён плачет бесшумно, не вздрагивает, не всхлипывает, пережёвывая внутри себя отдающее обжигающей горечью осознание того, к чему они оба пришли.       — Мы так легко можем потерять друг друга, — выдаёт он сорванным стоном отчаяния, зарыв лицо в ладонь, чтобы унять жестокие чувства, не боящиеся приказов. — Но я всё равно продолжал убеждать себя, что мне это не нужно. Я мог потерять тебя навсегда, Чонгук... eam swelċ ān ydiote...       Почему-то столь очевидное настигает его только в эту секунду, когда он с былой нежностью держит в руках своего чёрного Короля, живого и почти невредимого, если не считать изрубленной на лоскуты души и еле трепыхающегося в болотных топях увядшего сердца.       — Я не переставал любить тебя ни на секунду. Ни на одну жалкую секунду, — шепчет сбивчиво Тэхён, когда его целуют в шею.       — Я знаю. Иначе война ничего бы от меня не оставила.       Грубые пальцы праосвенца скользят по шёлковой сорочке, расправляя, чтобы та, бесполезная, хоть как-то согрела Короля. Дорогой шёлк совсем не подходит неотёсанному льну, диким мехам, но так теплее, надёжнее, роднее. И речь ведь вовсе не об одежде.       — Когда твоя свадьба?       Вопрос застаёт врасплох. Тэхён, если быть честным, успел позабыть о том, что ему ещё предстоит пережить с приходом разлучающего два сердца рассвета. Услышанное и раньше казалось ему чем-то абсурдным, вздорным, но всё же успевшим сродниться с претящим нутром ради благой цели; однако сейчас оглушает, бьёт обухом по голове и заставляет чувствовать перед Чонгуком огромную вину. Свадьба — не благородный поступок, в чём себя убеждал всё это время. Свадьба — предательство.       — Зачем ты спрашиваешь об этом сейчас? — Тэхён перестаёт его касаться, упираясь руками в мощные плечи.       — Разве я не должен знать? — прочувствовав чужой настрой, Чонгук принимается успокаивающе поглаживать изгиб стройной спины, даже в таком положении держащей статную осанку. — Зачем ты это сделал?       — Ради рода.       — Рода? — праосвенец давит ироничную усмешку. — Я не тот человек, кому ты можешь лгать. Скажешь, полюбил девчонку? Дочь ублюдка, что пошёл на меня войной? Это — ход конём ради того, чтобы защитить Праосвен?       Тэхён нервно облизывает пересохшие губы и, наконец, обращает к нему взгляд, прежде Чонгуку незнакомый. Стойкий, уверенный, властный — королевский, что заставляет сердце остановиться. Сердце Короля земель, народа, чьё кредо — «рождены, чтобы убивать», чей ‎гимн — неустанный звон боевых копий и визг стрел, тормозит, чтобы преклониться перед своим правителем.       — Это попытка закончить твою войну за тебя.       Ответить Чонгук не может: в глотке упрямо застревает каждое из слов. Он лишь непривычно растерянно смотрит на него, повзрослевшего, возмужавшего ещё больше, окончательно превратившегося в того, кем так рьяно стремился стать — в Короля великой империи, господствующей на континенте.       Сказанное Тэхёном — не укор, но упрямым эхом заползает в сознание, проникая в самые потаённые уголки. И хотя слова, казалось бы, предназначены для его поддержки, Чонгук чувствует, как те безжалостно вскрывают старые раны, напоминая ему о том, что он уже давно не тот человек, каким был в день своей коронации. Когда-то давно, двенадцать лет назад, его силой усадили на трон, он стал Королём в четырнадцать против своей воли. Это не было честью, это не было выбором — это стало святой обязанностью, возложенной на плечи мальчишки, ещё не совсем понимавшего, что значит быть правителем. Он до отчаяния ненавидел свой новый титул так же, как ненавидел тех, кто оставил его сиротой. Но время, как искусный скульптор, сформировало из него достойного короля; годы, полные жестокого одиночества в его унынии, научили терпению, умению принимать сложные решения и смотреть в лицо врагу, старухе-смерти без тени страха. Продолжать род Чон, дело любимого отца, мстить за смерть своего клана до последнего вздоха убийц, держать в своём могучем кулаке весь Праосвен и быть главным сыном Чёрной пантеры стало равносильно жизни.       Но война с Леодрафтом и её последствия изменили всё: без толики жалости выжгли его изнутри, забрав то, что когда-то питало распалявшую огонь жизни ярость. После подписания мира понадобились годы, чтобы научиться снова быть королём, а не полководцем, управлять миром оказалось куда сложнее, чем вести его в бой. Чонгук воевал столько, сколько себя помнил, и, Тэхён оказался прав, ничего, кроме войны, не знал и не знает до сих пор.       Леодрафец замечает, как робко приоткрываются мелко дрожащие губы, как подрагивает Адамово яблоко, когда Чонгук порывается что-то сказать, но долго собирается с мыслями. Он ощущает, как подступает к грани, за которой нет пути назад, и впервые за долгие годы не боится этого шага. Тишина вздрагивает от признания, что выбивает из лёгких всякий воздух:       — Я собираюсь отдать корону брату.       Тэхёну требуется время, чтобы распознать слова. Изгиб его светлых бровей хмурится, синие глаза в неверии разражаются порывом тревоги, который Король тут же пытается умело подавить. Чонгук не шутит.       — Что?..       — Я хочу, чтобы Чимин стал королём Праосвена, — продолжает он, замечая, как Тэхён поджимает губы, словно он сам в этом виноват. — У него получится то, чего не вышло ни у наших родителей, ни у меня: исцелить нашу землю от боли, иссушить её от людской крови, что погибали во имя пустого. Я не хочу войн, не хочу, чтобы люди страдали, но мои руки всё рушат. Я не способен ни на что, кроме убийств. И мне не место на троне.       Новый приступ боли накрывает за доли секунды. Чонгук продолжает говорить, вроде бы ровно и осознанно, только честные слёзы, тяжёлые, как капли расплавленного металла, сжигающего его изнутри, текут неустанно. Каждая из них топит броню, которую он годами возводил вокруг себя, растаптывает его гордость, его силу, бесконечную решимость быть непоколебимым. Они — признак не слабости, а того, насколько глубока его боль, насколько долго он её скрывал. Это язык его души, которую не привык обнажать, молчаливая исповедь того, кто всегда был сильным ради других, но больше не может сдерживать ту лавину чувств, что рвут на части.       Вместо бесполезных слов Тэхён склоняется над ним и принимается усыпать мокрые щёки ворохом нежных поцелуев в надежде, что это поможет справиться со своей искренностью, которая Чонгука ломает. Он никогда прежде не видел праосвенца настолько слабым, но хочет уверить, что слабость эта — часть их жизни, не позор. Его мягкие руки успокаивающе гладят загривок, губы — целуют, куда придётся. Чонгук закрывает глаза, прижимая леодрафца крепче, будто объятия эти — самое верное лекарство.       — Ты видишь в себе только разрушение, но я вижу тебя совсем иначе, — голос Тэхёна тихий, почти шёпот, но от этого — ещё более искренний. — Ты столько лет сражался не за трон, не за власть. Ты сражался за людей, за то, что считал правильным. Ты думаешь, что твои руки способны лишь убивать, но ведь именно эти руки когда-то спасли меня. Ты держал на своих плечах не только трон, но и весь мир вокруг него. Ты устал. Это не делает тебя слабым, — он обнимает лицо ладонью, заставляя взглянуть в свои глаза. — Это делает тебя живым.       Чонгук хрипло втягивает воздух, взгляд Короля остаётся на нём — нежный, но твёрдый, как у человека, который никогда не осудит. Тэхён, вслед за словами, касается губами уголка его губ, едва ощутимо, словно боится напугать близостью, однако это не жест страсти — это обещание. Обещание, что он рядом, что больше не посмеет оставить его наедине с этой бурей.       — Чимин хочет править? — спрашивает он немного погодя, почувствовав, как чужое тело постепенно расслабляется.       — Чимин хочет свободы. Той самой, которой удалось достичь Юнги, — Чонгук укладывает их двоих на кровать, позволяя вороху кудрявого золота рассыпаться по подушкам. Тэхён обхватывает его лицо, нависшее сверху. — Но я верю, что свободу эту мы сможем обрести в Праосвене. Чимин — не я. С его приходом к власти наша земля оживёт. Ему будет тяжело, но я буду рядом, стану его правой рукой, главнокомандующим армии, и мы попробуем всё исправить.       Синие глаза Короля, сверкающие в темноте, не перестают жадно оглядывать каждый сантиметр лика напротив.       — E̅ow earon swǣ strangur, bræve, mīn heorte... — взгляд воспалённых глаз неосторожно падает вниз, прямо на кротко улыбающиеся губы. Тэхён судорожно сглатывает и, прежде чем прижаться к ним, признаётся: — I lufu ēow.       Чонгук, крепко сомкнув веки, порывисто целует его первым, чувствуя, как леодрафец просит сжать себя теснее требовательным нажатием рук на спину. Время теряет счёт, пока они находятся в объятиях друг друга, не отрываясь ни на секунду, не позволяя припухшим, заалевшим от любви губам расстаться. Сквозь окна льётся приглушённый свет луны, серебряным покрывалом обволакивающий их, за стенами свистит метель, скрывающая таинство. Где-то вдали, у замка, раздаётся глухой треск: хлопушки, разрывающие зимнюю тишину, возвещают о Рождестве. Чонгук вздрагивает, инстинктивно прижимая Тэхёна ближе, словно защищая, видит, как на дыбы вскакивает и притихшая у печи Люми, но их тревога быстро проходит. Небо украшают праздничные огни фейерверков, разукрашивая зимнюю тьму разноцветными цветами.       Тэхён отстраняется лишь на мгновение, чтобы взглянуть на мерцающее красками прежде девственное небо. Его лицо, высохшее от слёз, озаряется светом салютов, а в глазах, ныне безмятежных, светится нечто, чего Чонгук давно не видел — тихая радость и, может быть, вера.       — Кажется, мир всё-таки не разрушился от моей пропажи, — он широко улыбается, чувствуя, как его мягко целуют в подбородок. Ладонь ложится Чонгуку на грудь, туда, где прячется забившееся с новой силой сердце. — Слышишь?       — Твой народ веселится.       — Нет, — Тэхён закрывает глаза, прислушиваясь к чему-то невидимому. — Твоё сердце. Его биение такое ровное... Как будто всё в мире сейчас спокойно.       — Ты рядом. Оно спокойно.       Между ними виснет пауза, за которую Чонгук успевает прильнуть к его груди, вымученно прикрывая веки. Пальцы Тэхёна продолжают мягко поглаживать его по волосам, из-за чего крепкий сон цепляется за уставшие руки и ноги.       — Загадай желание. Но не говори вслух, — просит леодрафец в тишине. — Не сбудется, — поясняет он искренне, что вызывает усмешку.       — Моё уже сбылось, — отвечает Чонгук, ощущая, как дрёма расслабляет каждую клеточку тела. — Taē?..       Тэхён, закрыв глаза, чувствует его на незнакомом прежде уровне, поэтому улыбается краем губ:       — I cnāwan. Mē tō.       Этой ночью они впервые спят крепко и спокойно, не чувствуя ни тревоги, ни боли. В тёплых объятиях друг друга, оба видят седьмой сон, благославлённый божественной силой.

      ⚔ ⚔ ⚔

      Стылым утром Тэхён, вернувшийся в хижину из замка, не находит там праосвенца. Когда он уходил, Чонгук ещё крепко спал, и, не решившись нарушить его сон, принял решение закончить дела во дворце. Их время вместе вышло, о чём свидетельствовало окрашенное багряным заревом высокое зимнее небо. Глупо было полагать, что его дождутся, но пустая кровать всё равно кажется неожиданностью. Тэхён обходит небольшой домик с надеждой найти праосвенца, только след его действительно простыл.       Взглянув на опустевшую постель, всё ещё удерживающую тепло их ночи и ныне бережно накрытую меховым покрывалом, он нервно оглядывается. Взгляд цепляется за шерстяной платок, подарок, который хранит родной запах. Король, накинув на плечи короткую шубу, срывается с места, зовя Люми бежать за собой, и прежде чем взобраться на лошадь, даёт собаке вдохнуть аромат чужеземца. Волкодаву не нужно долго объяснять: окинув отца разумным взглядом, тот подрывается на месте и, меся лапами снег, несётся вниз по склону, прямиком в лес. Тэхён, не думая ни секунды, остервенело хлещет коня поводьями и устремляется следом.       Когда он вернулся в замок, утренний свет, мягко проникающий через окна, обнажил пустые залы, всё ещё полные отголосков праздника. Сначала не осознал, что случилось, но по настрою советника стало ясно: семья Бэ уехала. Разозленный полной оскорбительного неуважения выходкой Короля, Бэ Тэмин перед отъездом, случившимся незадолго до появления Тэхёна, заявил, что теперь помолвка под вопросом. Потребовал извинений — и письменных, и личных, в таком случае обещал подумать. Тогда Тэхён, глядя растерянному Чанёлю в глаза, без сомнений выдохнул облегчённо и приказал: «Направь письмо о разрыве соглашения. Немедленно». На вопрос Бэкхёна, что, всклокоченный, еле поспевал за ним по пути в конюшню, о здравом рассудке пообещал объясниться немного позже.       Родная лошадь несёт его вперёд необычайно быстро, как никогда прежде. Тэхён не чувствует колючего мороза, слезящихся от ветра глаз и опрометчиво раздетых рук, краснеющих от холода, но продолжающих намертво сжимать поводья. Зимний воздух, острый и свежий, режет лицо, только в душе царит странная лёгкость. Всё, что было до этого, кажется далеким и несущественным: он больше не чувствует былой тяжести долга, не задумывается о правилах, о соглашениях и обязательствах. Ветер свистит в ушах, снежинки, как маленькие звёзды, метелью искрятся мимо. Люми рьяно несётся вперёд, на запах, изредка замедляется, будто сбиваясь, но Тэхён в неё верит. Свет его жизни должен привести к его любви.       Взбесившееся сердце укалывает дозой облегчения, когда он, сквозь пушистый снег, распознает вдалеке знакомую высокую тень. Сейчас всё, что имеет значение — это Чонгук, его воинственный силуэт посреди белоснежного простора, переливающегося в лучах рассветного солнца.       — Junġkōōk!       Грудь сводит от крика, от холода, заполняющего жгучей болью лёгкие, но Тэхён лишь глубже дышит, ускоряя свою лошадь. Праосвенец молнией оглядывается, видя, с какой скоростью к нему, пересекая бескрайнее, утонувшее в снеге поле, по протоптанной дороге мчится белый конь. Когда между ними остаётся жалкая сотня метров, Король тормозит, спешно спрыгивает с лошади и бежит к нему на своих двоих, больше не боясь упасть. Чонгук, обронив сумку, делает пару шагов навстречу и успевает раскрыть руки для того, чтобы поймать Тэхёна. Приподняв хрупкую фигуру над землёй, он чувствует, как отчаянно леодрафец за него цепляется. Дышать рядом становится в разы легче, и плевать, что оба могут заболеть.       Возможно, ради всех тех пролитых слёз, что под тяжестью времени успели стать пеплом, им было суждено пройти всё заново, снова; цена — огромная, но ведь... болью ставятся точки?..       Тэхён, пропавший в чувствах, отрывается от него всего на мгновение, сбивчиво шепчет в тишине утра:       — Þu min?..                    И Чонгук, не медля ни секунды, отвечает:              — æfre.