leise, mein herz

31 января 1943       Фельдмаршал Фридрих Паулюс остро пожалел, что не застрелился, как того требовал Гитлер, а сдался в плен, когда его вели на первый допрос. Паулюс согласился сдать личное оружие только тому, кто вынудил его сдаться, окружив и поймав в «кольцо», словно глупого голубя, генералу Рокоссовскому. В голове настойчиво крутилась, вихляя и дергаясь, как белка в колесе, мысль, что если выхватить пистолет и нажать на курок, прижав холодное дуло к виску, еще можно успеть свести счеты с жизнью. Дело нескольких секунд, и ни один из солдат не сможет остановить его, почти решившегося на крайний шаг, а потому стремительного и быстрого, как молния.       Пистолета он не выхватил, не выстрелил, и даже не попытался — уходить гордо, бросая своих подчиненных на произвол судьбы, а судьба в их конкретном случае означает русских, нужно было в ледяном Сталинграде, теперь уже поздно. И кто может знать, что сделают эти русские звери с остатками его несчастной, поредевшей более чем в половину шестой армии? Хотя Паулюс лучше многих понимал, что старательно раздуваемые ветром пропаганды ужасы о плену русских разумеется преувеличены, (конечно!) раскрашены самыми жуткими красками, какие господин Геббельс и его подчиненные только могли найти в своих головах, и во многих случаях просто выдуманы. Но это Паулюс знал, и некоторые его приближенных тоже знали, а простые солдаты — нет. Не положено им. Если бы фельдмаршал только мог сказать что-нибудь своим людям, он попросил бы их просто не бояться, уверив: плен у русских не будет соответствовать тому, что старательно и педантично несколько лет вкладывал в головы солдат гений гитлеровской пропаганды. Расстрел за поленницей уж точно не грозит. Нет, страшнее, чем в ледяном Сталинградском аду уж точно не будет. Это врагов русские ненавидят и губят, а пленные — не враги. Больше нет.       Конвоир ввел Паулюса в небольшой бревенчатый дом, аккуратно придержав за локоть при подъеме на несколько занесенных снегом ступенек, и, как только душная теплая темнота сеней поглотила их, Паулюсу, позволившему стянуть с себя толстую тяжелую шинель, пришлось вцепиться правой рукой в холодную бревенчатую стену — так велико было желание сейчас, в этом полумраке прострелить себе голову. Сдерживало только странное, с детства привитое, чувство долга, сейчас непонятно зачем поднявшее голову где-то глубоко внутри: «если начал, иди до конца».       Окунувшись в вязкое, печное тепло дома, как на дно озера, питающегося теплыми водами ключей, Паулюс прошел короткий коридор, так сосредоточенно глядя себе под ноги, словно пытался пересчитать все доски, из которых был сделан скрипучий, но надежный пол. Солдат остановил его у одной из дверей, мельком оглядел, потом, немного помедлив, ткнул указательным пальцем себе на шапку, стрельнув глазами на ту, что еще оставалась у Паулюса на голове. Подавив короткий вздох, фельдмаршал снял шапку и аккуратно передал ее своему сопровождающему, тот сразу сунул её другому и снова осмотрел своего важного пленника, снова коротко помялся и, протянув руки, начал расправлять складки на чужой форме, поправлять все медали и знаки отличия, недовольно поджимая губы и явно считая, что это ниже достоинства хорошего русского солдата — приводить в порядок внешний вид немца, врага, прикасаясь ко всем этим его орлам, железным крестам и свастикам, неприятно брякающим в такт чужим торопливым движениям. Паулюс, распознав брезгливость на лице солдата, поджал губы точно так же, показывая, что и он не в восторге от столь близкого знакомства с крупными грубыми лапами русского звереныша, может, уже достаточно обстрелянного в боях и оттого опытного, но все еще слишком молодого для хоть сколько-нибудь значимого звания, а значит не являющегося ему, фельдмаршалу, ровней.       Закончив, дотошный конвоир отошел на полшага и открыл дверь, перед которой топтался все это время. Фридрих выпрямился в полный рост и, глянув напоследок на наглого сопровождающего, посмевшего облапить его форму, сверху вниз, словно показывая, что, несмотря на грубую, позволенную от безысходности вольность и свой статус пленника, остается на недосягаемой высоте для молодого безымянного солдата, которому посчастливилось прикоснуться к персоне фельдмаршала только с милостивого разрешения последнего, шагнул в залитую горячим светом комнату, позволив ей поглотить себя, так же, как до этого отдался теплой ласковой темноте в сенях.       Как только Паулюс вошел в комнату, первым подорвался фотограф и тут же застыл, остановившись из-за короткого жеста одного из двух сидящих за столом людей, все ещё сжимая в руках свой фотоаппарат, ещё более громоздкий и устрашающий, чем обычно. Следом за фотографом быстро поднялся переводчик, указал на третий стул, приставленный к столу специально для фельдмаршала, и предложил сесть, после чего представил сидящих: маршал артиллерии Николай Воронов и генерал-полковник Константин Рокоссовский. Паулюс без особого интереса скользнул взглядом по маршалу артиллерии и, переведя взгляд на Рокоссовского, застыл, как застыл до этого остановленный коротким жестом Воронова фотограф, понимая, что узнал бы этого человека даже без представления, потому что совершенно очевидно, только такой и мог окружить 6-ю армию и изловить его, Паулюса, вынудив сдаться в плен. Мельком в сознании мелькнул солдат-звереныш, стоящий сейчас за дверью, и стало очевидно, что настоящий русский зверь здесь, сидит перед Паулюсом и смотрит на него своими прозрачными глазами, таящими на глубине ожесточенную злобу, успокоенную сейчас теплом и гордым ощущением победы, сытый, здоровый и сильный, с покатыми широкими плечами и крупными руками, свободно лежащими на столе. Рокоссовский смотрел, не отрываясь, и Паулюс отвечал ему тем же, с той лишь разницей, что не смог бы отвести взгляд даже под дулом пистолета. Горькие мысли о несостоявшемся самоубийстве ушли и больше не возвращались, ведь если и стоило сдаться хоть кому-то из русских варваров, то только этому.       Воронов придвинул Фридриху пачку папирос, с тихим скрежещущим шорохом проехавшись коробком спичек по белой скатерти, и через переводчика дал добро: «Курите, господин фельдмаршал», а Паулюс, едва уловив смысл фразы, отвратительно искаженной русским акцентом переводчика, пытался избавиться от крутившейся в голове просьбы — пусть позовут наглого русского звереныша из коридора, пусть он силой повернет голову фельдмаршала к Воронову или хоть закроет Фридриху глаза своей большой лапой, чтобы только прервать как-нибудь этот зрительный контакт и спрятать немца от ледяного света глаз Рокоссовского, приковавшего к себе все существо Паулюса. Невероятным усилием воли фельдмаршал заставил себя сначала моргнуть, а потом опустить взгляд, найдя на белоснежной скатерти темнеющий квадрат сигаретной пачки с возвышающимся на ней коробком спичек. Паулюс осторожно оторвал руку, лежащую до этого на коленях, медленно поднял и положил на стол, внутренне вздрогнул от щелкнувшего где-то сбоку фотоаппарата и, поблагодарив Воронова, но не поднимая к нему лица, выудил из пачки одну папиросу. Все терпеливо ждали, давая Паулюсу минуту-другую на то, чтобы прийти в себя. Со спичками началась война: первая просто выскользнула из дрожащих, как сам себя Паулюс уверял, от холода, пальцев на пол, вторая неловко сломалась, и фельдмаршал, смутившись собственной недостойной неуклюжести, вложил её обратно в коробок, только бы она не осталась на столе, демонстрируя своим сломанным телом всем присутствующим внутренний раздрай, тщательно скрываемый Паулюсом, а третья никак не желала загораться, бесполезно чиркая о коричневый шершавый бок коробка. Паулюс не уловил момент, в который папироса вдруг выскользнула из его губ, аккуратно взятая пальцами Рокоссовского, который, зажав её во рту, забрал из холодных подрагивающих рук фельдмаршала спички, зажег с одного ловкого и быстрого движения, прикурил и протянул Фридриху обратно фильтром вперед, игнорируя сдержанную усмешку Воронова. Паулюс потянулся к папиросе, постоянно повторяя про себя «только не смотри, не смотри, не смотри русскому зверю в глаза», и, конечно, посмотрел. И сразу, пока не успел привязаться намертво, опустил взгляд, успев все-таки уловить снисходительно-надменную усмешку Рокоссовского. Короткую благодарность Фридрих говорил уже столу, после чего отвернулся к Воронову, спросившему, не нужно ли господину фельдмаршалу чего-нибудь еще. А поймав его пустой, совершенно растерянный взгляд, сразу, не делая паузы, уточнил, что имеет в виду чай. Паулюс кивнул, думая, что занять руки чем-то, кроме папиросы, хоть чашкой, будет хорошей идеей, и пока ждал, чтобы перед ним поставили дымящуюся кружку, затянулся сигаретой, чувствуя, как измученные долгой простудой легкие сжимаются, словно отказываясь принимать в себя горький густой дым. Через силу вдохнув и выдохнув, Фридрих крепко сцепил зубы, не позволяя себе закашляться — это было бы совсем некрасиво. А потом в голове вихрем завертелась мысль, что этот сероглазый русский прикасался губами к этому горчащему фильтру, точно как сам Паулюс сейчас, и кровь прилила к лицу, едва не лишая остатков самообладания. Кружка с чаем на столе появилась словно из ниоткуда, хотя это сам Фридрих, на мгновение оглушенный своим внезапным открытием, не заметил, как кто-то поставил чай ему под нос. Сделав первый глоток, Паулюс несильно, но звонко ударился зубами о толстый керамический край, так у него задрожали руки, и этим, как ему показалось, выдал себя с потрохами. Занять чем-то руки было плохой идеей.       После минутной паузы Воронов пошевелился на жалобно заскрипевшем стуле чтобы привлечь к себе внимание пленника, снова уставившегося в стол, и сообщил, что знает о болезни фельдмаршала, а потому интересуется, какой режим питания ему нужен, чтобы не навредить ослабленному организму. Подняв к нему лицо, Паулюс, даже немного задетый таким предложением, через переводчика ответил, что его единственное желание заключается в том, чтобы о его подчиненных позаботились. Воронов после секундной заминки уверил, что для пленных будет сделано все возможное, и было понятно, что маршал артиллерии кривит душой. Рокоссовский перехватил взгляд Паулюса, отвернувшегося от Воронова и переводчика, и вообще от стола, чтобы выдохнуть дым, и едва заметно кивнул. «Вот это он понимает, — подумал Паулюс, выдыхая вниз и в сторону густой белесый дым, раздирающий горло, но не вызывающий больше кашля, — заботу о подчиненных даже русский зверь понимает».       Как только Фридрих повернулся обратно к сидящим, Воронов, видимо, в глубине души недовольный тем, что большая часть внимания пленного фельдмаршала отдается Рокоссовскому, а не ему самому, заговорил снова, пока Паулюс не успел опять вцепиться глазами в генерала-полковника:       — Оружие, господин фельдмаршал. Личное оружие сдайте, — и добился ровно противоположного эффекта, так как Паулюс, отложив папиросу в пепельницу и поднявшись, снова весь был повернут к Рокоссовскому, игнорируя весь мир за своей спиной, с достоинством отстегнул пистолет в кобуре, хранящей тепло живого тела, и, разрядив, положил на стол прямо перед Рокоссовским, снова кивнувшим и сверкающим пониманием в глазах, бесконечным, как вся вселенная. Воронов только разочарованно выдохнул, видимо, думая, что весь допрос целиком надо было повесить на Рокоссовского, хотя, возможно, тогда Паулюс из природной немецкой вредности игнорировал бы его, пялясь исключительно на маршала артиллерии.       Дальше Воронов предложил Паулюсу отозвать северную группировку немцев, сидевших еще в Сталинграде и продолжающих бессмысленное сопротивление, и склонить их к сдаче, но фельдмаршал только покачал головой, отвечая, что он в плену, а значит, его приказы не имеют никакой силы. Чуть подумав, Паулюс негромко выразил надежду, что маршал артиллерии не будет задавать ему вопросов, которые могут привести к нарушению присяги, на что получил слащавое утверждение «Конечно, конечно, господин фельдмаршал, можете не беспокоиться».       Последующих вопросов Паулюс практически не запомнил, давая на них короткие ответы и все время стараясь удержать взгляд на Воронове или переводчике, и каждый раз безуспешно проигрывал самому себе, оборачиваясь на молчавшего Константина Константиновича. Вскоре Воронов объявил, что допрос окончен, и Паулюс с облегчением поднялся, одернул на себе форму и, сам того не ожидая от себя, спросил у Рокоссовского, что с ним теперь будет.       — Вас поселят в дом с охраной, господин фельдмаршал, — тоже поднявшись, ответил Рокоссовский, и Фридрих почувствовал, как у него подкашиваются ноги от этого мягкого, шелестящего голоса, словно сотканного из шуршания осенних листьев и нежного переката морских волн на песчаном берегу. Кто же мог представить, что у этого русского зверя, высокого и статного, как столетний могучий дуб, может быть такой глубокий мягкий голос, словно сливающийся со стелющимся по полу теплом и дрожащим желтым светом. — Не беспокойтесь, за вами будут присматривать.       Паулюс выдохнул, только сейчас осознав, что не дышал все время, пока русский генерал говорил, словно боясь нарушить малейшим шумом звучание его голоса.       — Присматривайте как следует, господин Рокоссовский, — не оборачиваясь на переводчика, зная, что и так все будет переведено, ответил Паулюс, глядя этому диковинному русскому зверю в глаза, как в последний раз, потому что, скорее всего, это и есть последний, ведь вряд ли они еще встретятся, а значит, надо насмотреться на всю жизнь вперед, чтобы хватило, — лично присматривайте.       Договорив, Паулюс развернулся и вышел, снисходительно глянув на встретившего его солдатского зверёныша, успев сохранить в памяти короткую дрожь сдерживаемой улыбки, мелькнувшей на лице Рокоссовского в самый последний миг, и игнорируя до грубости несдержанное удивление на породистом лице маршала Воронова, упершееся Фридриху в спину как незаряженное ружье, неприятное, но не опасное, а потому являющееся тем, чем можно пренебречь.