Жизнь сурка

глеб бросить жить никак не может пытается который год недельку полежит в могиле вылазит и давай опять

Ягами Лайт был самым обычным японским школьником. Разве что, слишком умным и занудным для своего возраста. Он хронически страдал от скуки и считал, что мир прогнил. Так было, пока ранним утром 28 ноября 2003 года он не проснулся с дикой, сводящей с ума головной болью и воспоминаниями о событиях, которых не было.

***

#1, Прокурор Переодетый в чистый смокинг и запакованный в лаковые туфли, загримированный и причесанный, L был совершенно непохож на себя, такого, каким был при жизни. Теперь это был скорее манекен. Напомаженная оболочка. Великий детектив, разумеется, был атеистом. Лайт тоже не верил ни в одного из богов по профессиональным соображениям: верующий юрист звучит почти как «верующий биолог». Или «верующий физик». Хотя инквизитором он бы, наверное, мог стать отменным: ни один из пойманных в Канто уголовников не желал нарваться на прокурора Ягами в суде. Наследники L тоже ни во что не верили. Тем удивительнее было, что прощание проводилось в классической англиканской церкви, по всем канонам. Рувье, вредный старикашка, настоял. Собственно, сам старый идиот стоял впереди и крестился в нужных местах. Отец Иоанн зачитывал молитвы за душу «невинно убиенного раба божия Эла Лоулайта», а близкие люди усопшего, включая Лайта, стояли позади Рувье мрачным стройным рядком. Мэтт нагло попыхивал сигариллой, сам Лайт прикладывался к фляжке с виски, закрепленной в противовес кобуре под левым плечом. Ниа... Ниа был «хорошим мальчиком»: прямо держал спину и не игрался с куклами (иначе святой отец бы только больше проникся подозрениями к странной компании, ведь Ниа, несмотря на свои странные пристрастия, выглядел ровно на свои тридцать два). Мелло... самое большое разочарование L стояло по правую руку от своего лучшего друга, и пальцы у него заметно подрагивали. Лайт лениво прикидывал, сколько примерно осталось жить неуравновешенному блондинчику. Выходило около полугода, не больше, а там уже Мелло либо не сможет пережить ломку, либо загнется от передоза. Чудо что он вообще так долго протянул. Лайт мог бы теперь стать вторым L (да и Лоулайт настаивал), но он решительно отказался. Из тех, кто остался в организации L, Лайту был симпатичен разве что тихий, саркастичный Мэтт, а вот постоянно работать с остальными желания не было. Да и в детектива он уже наигрался. Ниа прервал его мысли на эту тему, тихо поинтересовавшись: — Все еще хочешь остаться в прокуратуре? Смотри, Ягами, это последний шанс передумать. На это Лайт только фыркнул: — Считай себя новым Шерлоком, Ниа. А меня — Майкрофтом, которому надоели детские игры. Ниа понимающе усмехнулся на эту шпильку. — Хочешь стать неофициальным мировым правительством? — Возможно, — фыркнул Лайт, поднося к губам фляжку. Тогда он подумал, что было бы намного интереснее быть соперником L, а не другом. Но быстро выкинул эти мысли из головы просто потому, что они бы больше подошли адреналиновому маньяку, а не заслуженному деятелю юридических искусств.

***

Ниа не особенно сопротивлялся, а Лайт все продолжал бить: больно, точно, до кровавых соплей. — Какого-какого-хрена-ты-же-чертов-новый-L! — Я-то-тебе-поверил-жалкая-пародия! — Я не собираюсь успокаиваться! — Я забираю у тебя это дело! — Нет. Лайт наконец-то замер. — Что? Ниа стер рукавом кровь под носом и с почти научным интересом посмотрел на красные пятна. — Как близкий родственник двух жертв, ты не можешь принимать участие в расследовании. — Наплевать! Вопить. Крушить все, что попадется под руку. Убить кого-нибудь. — Ты не в состоянии мыслить здраво. Собственно, данный инцидент это только подтверждает. Ниа, держась за стенку, подошел к креслу и тяжело рухнул на подушки. Взгляд у него стал почти нормальным. Почти человеческим. Лайт смотрел ему в глаза и глубоко дышал, пытаясь прийти в себя, не наброситься снова. Изувеченные тела Саю и ее дочери, Айри, снова и снова вставали перед глазами, не давая успокоиться. — Ягами, меньше всего я хотел видеть твою сестру среди жертв. Сейчас я действительно ничего не могу сделать. Но тот, кто это с ней сотворил, отведает немного твоего любимого правосудия. Ни для кого не было секретом, что Лайт предпочитал «давить» на присяжных, если таковые были на суде, и неизменно добивался высшей меры для убийц — особенно серийников. А Ниа обычно настаивал на пожизненном заключении, когда сдавал кого-то полиции: предпочитал потом использовать «пойманные кадры». Обычно. Не в этом случае. Вспомнилось, как L-Первый когда-то хихикал по поводу того, что младшая сестренка Лайта очень понравилась его «крестнику-аутисту» (в те времена он предпочитал именно этот термин броскому «наследник»). Видимо, не просто понравилась. И не в прошедшем времени. Ну да, с чего бы еще этот инфантил так просто позволил себя избивать. Лайт развернулся к двери и все еще дрожащим от ярости голосом бросил, уходя: — Как найдешь ублюдка — сразу же звони.

***

Лайт мечтал сомкнуть пальцы на горле Федерико Сантоцци, который еще при первой встрече так ему не понравился. Но, увы и ах, руки были заняты: он обнимал Киеми. Последнюю немилосердно трясло. Ни она, ни Лайт и не предполагали, что им когда-либо придется проходить через такое испытание, как похороны единственной дочери. Слова падре доносились как сквозь толстый слой ваты. — Прах к праху... Мико, в отличие от атеиста Лоулайта, действительно во что-то верила, носила крестик... Замуж за этого ублюдка Федерико, который изменял ей со своими студентками, выходила в соборе. Клятвы, кольца, платье белое. Верила в эту хрень, и все равно пошла на «страшный грех»: самоубийство. — Хорошо, что... она будет лежать здесь. Ей... так нравилась Сицилия... — Киеми кусала платок, заглушая рвущийся изнутри вой. Лайт крепко обнимал ее и молчал. А еще он физически чувствовал, как седеет.

***

Последней в списке умерших друзей и родственников стала Курода Миса, в девичестве Амане. С этой милой дамой Лайт познакомился, когда работал в полиции: ему только исполнилось тридцать, и он возглавлял отдел по борьбе с организованной преступностью, периодически выбираясь на слушания. Он как раз копал под клан Курода, когда к нему в квартиру вежливо постучались «шкафчики» в черных костюмах. «Шкафчики», у которых из-под рукавов недвусмысленно выглядывали специфические татуировки, сопровождали милую, миниатюрную ане-сан в строгом деловом костюме. Как Лайт выяснил позже, ане-сан была вдовой бывшего главы клана, которая, несмотря на недовольство братьев покойного супруга, довольно быстро прибрала все дела к рукам. — Видите ли, господин Ягами... — она послала ему профессиональную, отточенную улыбку, которая больше годилась для красной ковровой дорожки, чем для переговоров, в ходе которых одна сторона угрожает другой. — Большая часть нашего бизнеса вполне законна. — А что насчет меньшей части? — поднял бровь Лайт. — Небольшая ферма со специфической посадкой. И сеть стрип-баров с дополнительными услугами. Мои девочки работают добровольно, если вас это волнует. Я думаю, при определенных условиях вы не откажетесь закрыть глаза на эти небольшие правонарушения. Лайт уже приготовился выслушивать угрозы, когда госпожа Курода сделала ему вполне выгодное предложение. — Вы получите доступ к информации относительно кланов, которые занимаются заказными убийствами и торговлей людьми. — Она шкодливо, по-девчоночьи ухмыльнулась. — А также, тех, у кого размеры наркотрафика больше нашего. — То есть, вы станете моим информатором? — Лайт почувствовал, как помимо воли начинает улыбаться в ответ. Госпожа Курода заправила за ухо выбившуюся из хвоста смоляную прядь. — Именно. Я бы, конечно, могла бы начать с угроз жизни и здоровью членов вашей семьи, но это так... — протянула она, прищелкнув пальцами, — грубо и по-мужски. Я предпочитаю работать по-другому. Лайт уже открыто смеялся. — Я думаю, мы сработаемся. Миса с удовольствием пожала протянутую руку. Выпустить из сетей меньшее зло, чтобы потом уничтожить большее. Неприятно, но жить с этим можно. После сорока, когда седины в волосах стало слишком много, Миса подстриглась под каре и снова начала краситься в блондинку, как во времена работы моделью. Светлую макушку было отлично видно из-за спинки офисного кресла. — Вечер, Миса. Она вздрогнула, и Лайт увидел, как на пол падает черная тетрадь. — Ты бы хоть стучался. Здравствуй, проклятый прокурор. — Миса подобрала тетрадь с пола и развернулась. Лайт сел напротив и насмешливо кивнул на тетрадку. — Все еще доверяешь бумаге в век электронных документов? Взгляд старой подруги был пугающе серьезным. — Если бы это была только тетрадка, Лайт. Она раскрыла тетрадь ближе к середине и подала ему через стол. Там было имя того маньяка, который убил Саю и Айри. Когда Ниа наконец вычислил убийцу, тот пустился в бега. Две недели розыска ничего не дали. А потом Миса позвонила Лайту и пригласила «повеселиться». Лайт так и не смог тогда выпытать у нее, как ее люди нашли этого ублюдка. «Ичиносе Мацуо. Смерть от пулевого ранения в голову, 22.10.2027. 17 октября напиться в баре «Смешные девочки» и начать рассказывать бармену о том как, когда и при каких обстоятельствах убивал людей. Не сопротивляться, когда наденут наручники и потащат в машину. Подвергается многочисленным пыткам в течение пяти дней, но не умирает и не теряет сознания. Смерть наступает 22 октября в 17:15». Ту пулю сам Лайт выпустил, причем он не хотел стрелять, но что-то его подтолкнуло... Он зажмурился на секунду, но строчки не исчезли. А ниже стояло имечко его зятя-итальяшки, из-за которого Мико спрыгнула с крыши. Лайт уже три года как его не видел, с похорон. Федерико правильно делал, что больше не ездил в Японию: Лайт, зная себя, не мог ручаться за жизнь и здоровье ублюдка, если с ним пересечется. Причина смерти: самосожжение. И текущая дата. Время — Лайт сверился с часами — три часа назад, если он правильно посчитал часовые пояса. Миса понимающе улыбалась. — Это — тетрадь Бога Смерти. Напишешь в ней имя, и человек умрет. Считай это маленьким подарочком от старушки Мисы-Мисы. Ты позвони, убедишься. Лайт, не отрывая взгляда от Мисы, вытащил телефон. — Buongiorno. Chiama Federico, per fav... Cosa?.. Morto?.. Лайт подрагивающим пальцем нажал на «отбой». Миса тем временем подошла к сейфу, набрала код и вытащила еще одну черную тетрадь, только с другими письменами на обложке. — Я просто подумала... должна же я кому-то это рассказать. Выпить хочешь? — Миса поставила перед Лайтом широкий стакан и щедро плеснула туда виски: предпочтения своего старого приятеля она знала. Лайт опрокинул в себя огненное пойло. В голове прояснилось, хоть и ненамного. Миса тем временем вернулась в свое кресло и сложила ноги на стол, поглаживая вторую тетрадь по обложке. — Я должна была умереть еще в апреле две тысячи четвертого. Я тогда была моделькой, и у меня было много поклонников... Один из них был сумасшедшим. Напал на меня с ножом. Я подумала было, что мне конец, но внезапно он как-то обмяк, развернулся и ушел. А дома... я увидела на полу вот эту тетрадь. — Миса постучала пальчиком по обложке той тетради, которую достала из сейфа. — Прикоснувшись к ней, я увидела огромное, перебинтованное чудище. Это был Бог Смерти. Ее звали Рем. Она рассказала мне, что за мной наблюдал другой Бог Смерти, и что когда на меня напали, он записал имя убийцы в свою тетрадь. Именно убийцы, Лайт. Я должна была умереть, а тот Бог, Джелос, меня спас. — Миса улыбнулась скептическому выражению лица Лайта и продолжила. — Но, видишь ли, во всем этом была загвоздка. Боги Смерти должны укорачивать жизнь людям, а не продлевать. И поэтому Джелос, продлив мне жизнь, умер сам. Рем видела, что произошло, взяла его тетрадь и спустилась в мир людей, чтобы отдать ее мне. Джелос подарил мне дополнительные десять лет жизни... Двадцать лет назад меня пытались убить. Снова, в этот раз — «партнеры по бизнесу». Рем не дала им этого сделать. Эта тетрадь, — она ткнула наманикюренным пальцем в открытую страницу, — все, что от нее осталось. С минуту они оба молчали. А затем Лайт, сглотнув, хрипло спросил: — Зачем ты рассказываешь это мне? Миса обезоруживающе улыбнулась: — Ты ведь мой лучший друг. — Она посерьезнела. — Рем сделала мне еще один подарок перед смертью. Она все равно умирала, ей бы уже ничего не было за нарушение законов Богов Смерти... Так что она сказала мне, когда я умру. Лайт с дурным предчувствием жестом велел ей продолжать. — Сегодня, в полдвенадцатого. Лайт через силу улыбнулся. — И какие у тебя планы на оставшиеся три часа? Миса со вздохом сложила тетрадки вместе. — Сжечь. Люди не должны обладать такой силой, как думаешь? Представь себе, если Тетради попадут не в те руки... Завещание я написала. Мой старший уже вполне готов принять у меня дела... А потом... давай пойдем в «Корону». — Она встала с кресла и бодро нацепила туфли. — Двадцать пять лет в караоке не была. Помирать — так с музыкой. Лайт не мог поверить до самого конца. Даже когда из камина повалил черный дым от дьявольских тетрадок, а Миса вдруг забыла, что они делали, зачем, и что говорила насчет того, сколько ей осталось жить. В голове щелкнуло осознание того, что Миса не бредила, только когда в караоке она осела у него на руках, хватаясь за сердце. Ровно в одиннадцать-тридцать.

***

Лайт лежал в машине скорой помощи и отмахивался от студентов-ординаторов, когда на него пытались нацепить кислородную маску. — Дети, не надо пичкать меня этим бредом, вы все равно меня не спасете. — Он уже кашлял кровью, горло сжимало, ноги теряли чувствительность; кровь толчками, но словно бы лениво покидала тело. — Я бывший полицейский, с такими ранами не живут, особенно в моем возрасте. Лучше бы морфин вкололи. Медсестра удивленно посмотрела ему в лицо и ахнула. — Прокурор Ягами! Она колебалась секунду, а затем, оставив возмущенно крикнувшего напарника зажимать раны, вытащила заготовленный специально для «тяжелых случаев» шприц с морфином. — Я вас из-за усов не узнала сначала. — Она послала ему быструю улыбку. — Вы посадили убийцу моего брата. Все до последнего думали, что он отвертится. Лайт прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд: очки остались лежать там, где его подстрелили. — А, я тебя помню. У тебя еще косички смешные были, и ты на всех волком смотрела на суде. Медбрат хмуро прилаживал капельницу с донорской кровью, пока Лайт свободной рукой доставал телефон и включал запись. — Я, Ягами Лайт, в трезвом уме и здравой памяти завещаю свое имущество команде скорой помощи в лице Мидзуно Юрико... — он дал телефон удивленно хлопающему глазами медбрату. Тот назвался, и по жесту Лайта дал телефон водителю. — Да-да, именно им. Двадцать пятое августа, две тысячи пятьдесят пятый год. И проклятый прокурор, оставляя на экране кровавые отпечатки, включил «Highway to Hell», под которую двадцать два года назад ушла из жизни Курода Миса. В аду, если таковой существует, его ждут как минимум два человека: глава якудза и самоубийца. Неплохая компания, чтобы скоротать вечность. Смерть наконец-то услышала его желание и забрала Ягами Лайта ровно через три минуты, на последних аккордах.

***

Головная боль резко отступила, и Лайт открыл глаза, тяжело дыша. Было? Или не было? Он осторожно потрогал лоб. Движение словно послужило спусковым крючком: в ушах зазвенел хорошо поставленный голос с хрипотцой: «Меня зовут Лайт Ягами, и я — самый старый человек на Земле». Воспоминания прижились, как собственные. Лайт потер виски и почувствовал что-то похожее на стенки, блоки в собственной памяти. Одной жизнью все не ограничивалось, было что-то еще. Если это, конечно, не сумасшествие.

***

Завтрак выдался странным до крайности. Две ветки воспоминаний перемешивались между собой, создавая в голове салат из картинок. Вроде бы он разговаривал с родителями и сестрой еще вчера вечером, но ощущение ностальгии, возвращения в детство, не пропадало, будто он и правда свою семью не видел уже много лет. Впрочем, его ошалелый взгляд и молчаливость остались незамеченными, так что Лайт, решив принять наполнившие его голову воспоминания за истину, мог спокойно разложить все по полочкам и поразмышлять. Шефа Ягами когда-то, шесть лет тому вперед, убила гипертония. С учетом характера его работы, это было неудивительно. С колокольни своего опыта и с учетом послезнания, «проклятый прокурор» мог сказать, что как отец Соитиро был... скажем так, «не фонтан». Конечно, он любил своих детей, но дома его никогда не было, а воспитание ограничивалось фразами «как дела в школе?» за ужином. Не то чтобы Лайт его в чем-то обвинял (и сам когда-то таким был), но недоразумение это надо было исправлять. Соитиро в семью и тягачом не затащишь, но с Саю надо что-то делать, дабы она не начала искать себе другого «папочку». Лайту не хотелось во второй раз выдавать ее замуж за отцовского сослуживца на семнадцать лет старше. Познакомить ее с кем-нибудь надежным, что ли... Заплатить Ямамото, чтобы он ей с математикой помогал, например. Саю прервала его мысли, чему-то громко засмеявшись, и Лайт, подняв на нее взгляд, вздрогнул. Он видел до чертиков много страшных ран и искореженных трупов за годы своей практики сначала в роли детектива, затем — прокурора, но самым жутким из того, что он видел, для него так и осталась «улыбка клоуна»: разорванный и сшитый заново накрашенный алым рот на мертвом, застывшем восковой маской лице сестры. С неестественно огромными стеклянными глазами вместо настоящих. В венах вскипела было злость, но Лайт усилием воли подавил приступ: будущий убийца его сестренки, японский Джокер, сейчас разве что в начальную школу ходит. Почему его вернули именно в этот день? Лайт не мог вспомнить ничего значительного, что могло бы произойти. Он сыто выдохнул, поставил тарелку в посудомоечную машину и пошел собирать сумку, мысленно составляя список дел. Во-первых, проверить, насколько правдивы его воспоминания о будущем. Найти ту же Киеми, с которой он на данный момент еще не знаком. Или забраться в компьютер к L. Во-вторых, если все подтвердится, деньги. «Взрослого» Лайта ощутимо передернуло, когда отец поинтересовался, не подкинуть ли ему немного наличных. Даже немного пожив самостоятельно начинаешь привыкать полагаться на себя, а уж если ты всю жизнь избегал долгов и умудрился не взять ни одного кредита... Чем меньше ему придется залезать к родителям в карман, тем лучше. А лучше бы и вообще без этого обойтись. Только каким образом? Можно намекнуть главе одного клана якудза, кто из коррумпированных политиков, состоящих у него на довольствии, зажимает бабки. Опасно, но не так сильно меняет историю, как если бы Лайт, например, создал Facebook и Twitter. А вот в акции вложиться можно. В-третьих, плеер. Мэтт, сменив Ниа в качестве третьего L, возобновил плотное сотрудничество с Лайтом и невольно заразил парой своих давних увлечений: киберспортом и музыкой. Гром в ушах вполне мог успешно отвлечь Лайта от оливье из воспоминаний в мозгах. И последнее, собрать «чемоданчик первой необходимости». Прикидывая примерное содержимое чемоданчика, Лайт подумал, что нулевые могли стать его любимым временем еще тогда, если бы он не был таким занудой. Доайфоновская, в меру цифровая эпоха коротких юбок, ранних Мьюз и Линкин Парк, мягкой цензуры и дешевых сигарет. Да, он отлично развлечется, если все подтвердится. Ставить себе диагноз желания не было совершенно. К тому же, сумасшествие сумасшествием, но в этих навязчивых картинках было слишком много деталей.

***

Английский с дерьмовым преподавателем по дерьмовым учебникам. А Лайт сидит у подоконника «и думает о нем». Об университете. Пойти, что ли, еще раз на юриста? Лайту нравился цирк на юридическом, да и лица все знакомые. Единственная загвоздка: там же будет учиться Киеми. Он ее хорошо знал; она была неглупой и симпатичной — «мисс Тодай», опять же. Но заново знакомиться с ней Лайт не хотел. Слишком много общих плохих воспоминаний. Что ж, она на гражданском праве, а он специализировался на уголовном, так что видеться им только на поточках... в случае если он все-таки туда пойдет, конечно. Ибо на данный момент университет казался всего лишь потерей времени — слишком просто Лайту было даже в первый раз, а уж во второй, с его многолетней прокурорской практикой... И, выбирая из абсолютно профанских для себя специальностей, он с удивлением понял, что из глубины сознания выплывают довольно специфические знания: например, о сборе двигателей для самолетов подтипа «катер», или о том, как делать пересадку сердца. Что же тогда скрывается за блоками в памяти?.. Хоть на микробиологию иди. Внезапно в небе мелькнула вспышка, и в пыль школьного двора с неба упал какой-то предмет. Лайт сощурился, присматриваясь. В тени около газона лежала черная тетрадь. «Знакомая тетрадка. Если это то, что я думаю... твою-то мать!» Лайт подорвался с места и побежал во двор, пока не прозвучал звонок на перемену, и тетрадку не подобрал кто-нибудь другой. Тетрадь Смерти, упавшая с неба во двор его школы. Это как раз объясняло таинственную цепочку тех самоубийств и несчастных случаев в Тайкоку, которые случились незадолго до его выпуска. Только бы успеть. Только бы ее не подобрал психопат, который тогда устроил в школе кровавую баню. Тетрадь лежала на месте. Черная, линованная. Только на обложке была скромная, говорящая надпись «Death Note», а не странные письмена, как на тетрадях Мисы. О, и инструкцию написали. Интересно, не показались ли Мисе те Боги Смерти, о которых она говорила... Словно в ответ на его мысль, один из блоков в памяти рухнул, и Лайт еле успел спрятать Тетрадь в сумку, прежде чем на него накатил уже знакомый приступ головной боли, и из носа потекла кровь.

***

#2, Фараон, примерно 1289 год до н.э. …Рамсеса он часто называл маленьким дьяволом и избалованной скотиной, и «за все хорошее» наследник престола нередко получал от фараона Сети по бритой голове. Особенно часто Рамсес получал на орехи после того, как любящий папа нашел у него папирус со знакомыми еще по первой жизни символами. Будущий великий фараон вопил, плакал и имел наглость заявлять, что папирус он хотел использовать на благо государства. К «папирусу смерти» был приставлен божок с головой волка, который, как подозревал Сети, и капал на мозги Рамсесу, чтобы тот «не был девчонкой» и «убил еще кого-нибудь, наконец». Божка, к слову, звали Анубис. — Хорошо хоть не Сет, — цинично сказал Сети, поднося папирус к огню. — Я бы этого не пережил. Рамсес сидел в углу и наматывал сопли на кулак, божок скалился. Сети далеко не сразу понял, что это улыбка. — Странно у тебя имя пишется, Мен-маат-Ра. Я никогда таких значков не видел. — О чем это ты? — нахмурился Сети, так и не кинув папирус в огонь. Анубис залаял. Смеется. — Никаких четких рисунков, просто черточки. — Анубис поднес коготь к чаше с песком и что-то начертил. Сети покачал головой. — Если еще будешь здесь вертеться — сделаю так, что ты умрешь. К твоему несчастью, — Сети пугающе улыбнулся; от этой улыбки полководцы противника обычно начинали дрожать и без дальнейших разговоров соглашались на условия мирного договора, — я знаю, как можно убить Бога Смерти. Он бросил папирус в огонь, и божок исчез из поля зрения. Пока Рамсес пытался вспомнить, почему он так расстроился, Сети подошел к чаше с песком. Анубис коряво, но очень верно начертил в песке три японских иероглифа, которые еще много сотен лет никто прочесть не сможет: «Ягами Лайт».

***

Лайту потребовалось много лет, чтобы понять, что спасать людей ему нравится намного больше, чем наказывать. Наверное, он нашел Тетрадь слишком поздно. Еще лет двадцать назад он бы наверняка устроил бы преступному миру бразильский карнавал. А может быть, и хорошо, что он нашел ее только в «глубокой старости», зная многое наперед. Например, имена членов многих террористических группировок. Какие связанные с преступностью политики пролоббируют законы, смягчающие наказания за убийства и заказы. Имена маньяков, которых так и не поймали. Имена тех, кто развязывал войны когда-то, двадцать и более лет тому вперед. Ягами Соитиро торчит на работе. Ягами Сатико стоит у плиты: сегодня на ужин будут якитори. Ягами Саю занимается математикой с языкастым, саркастичным очкариком Ямамото. Ягами Лайт берет в пальцы ручку и пытается сделать мир чуточку лучше.

***

Находящиеся в розыске преступники внезапно начинают умирать. Даже если бы причины смерти были разнообразными, как древнеегипетские пытки (а этого добра Лайт повидал немало), до людей рано или поздно дошло бы, что божественное правосудие тут не при чем. А за сердечными приступами можно скрыть умирающих от болезней, или в результате несчастных случаев политиков. В интернете поднимается шум уже на третий день. «Спаситель», «божественный убийца». Лайт уже был Богом на Земле в лице небезызвестного фараона, пока не был убит вторым хозяином папируса, Моисеем, и потому ехидно скалился, читая громкие титулы. Поклонение прельщает только амбициозных юнцов, Лайт же «всего лишь» хотел навести порядок. Обычный японский школьник остался в прошлом: воспоминания прижились и уже не ощущались чем-то чужеродным. Лайт начал ловить себя на том, что все чаще двигается и выражается как прокурор Ягами, а не как нормальный мальчишка семнадцати лет. Хорошо еще, что фараон Сети себя так сильно не проявлял — повадки повелителя верхнего и нижнего Египта в исполнении этого тела и в этой эпохе выглядели бы совсем дико. Создание вирусного ролика из фильмов и пары песен занимает у Лайта часа полтора, а еще через час его уже обсуждают на всех форумах. «Не нужно считать меня богом. И не называйте меня спасителем. Я хочу мира во всем мире. Я хочу, чтобы никто не боялся ходить по безлюдным переулкам. Хочу, чтобы исчезло такое понятие как «криминальные районы». Я — законопослушный гражданин, который узнал слишком много, но я делаю все, что могу, чтобы хорошие люди могли спать спокойно». После этого лаконичное «Гражданин» прилепляется к нему намертво.

***

— Вижу, тебе понравилась моя тетрадь. — А я все думал, когда ты появишься. Лайт отложил Тетрадь и повернулся к Богу Смерти. Латекс, черепушки, черный цвет — прелесть-то какая. Длинные красные губы округлились в удивлении: человечек даже не испугался. Возможно, этому божку стало немного обидно. — Как тебя зовут? — Лайт изобразил свою самую доброжелательную улыбку. — Рюук. Что-то в этом создании было пугающе знакомым, как будто Лайт знал кого-то похожего. С глупой улыбкой, волосами торчком и одетого во все черное...

***

#4, «Ведьма», 1499 год Огненно-рыжая монашка наигрывала на органе хулиганские куплеты про экзорциста, отца Юлиана, периодически с улыбкой оглядываясь на стоявшего справа молодого мужчину. Мелодия была нагло слизана с «Охотников за привидениями», но никто (кроме, собственно, сестры Лючии) этого не знал. — Ведьма погубила урожай? Соседей искусил Нечистый? Отец Юлиан! Зови отца Юлиана! Отец Юлиан — наш лучший экзорцист! Я не боюсь Лукавого, со мной отец Юлиан! — Отец бы на тебя за такое епитимью наложил, — хмыкнул молодой человек. — Всегда подозревала, что у синьора Родриго отсутствует чувство юмора. В этом теле Лайт, наверное, проснулся слишком поздно. С одной стороны, его не так сильно коробило отсутствие всяческих «удобств» (и это после сорока лет на высокотехнологичном Марсе), что было несомненным плюсом. С другой, выработанное за шестнадцать лет «девочковое» сознание не желало отягощать себя мыслями о последствиях своих действий. Что было в некоторой степени опасно: Инквизиция вела охоту на ведьм, а Лайт в этой инкарнации оказался симпатичной рыжей девочкой. У него, конечно, был шанс уехать в Ирландию с сынком какого-то лорда, но замуж ему на тот момент страшно не хотелось. Так что он сделал ход конем и ушел в монастырь. Правда, всю последнюю неделю он немного жалел, что пару лет назад отверг предложение лорда О'Рурка: в Сан-Систо стало слишком много Борджиа. Аж двое, и это на два больше, чем должно было быть. Сестра Лючия, может, и дружила с Лукрецией, но вся эта авантюра с «беременной девственницей» вызывала у нее здоровое «бу-га-га». А теперь еще и ее братец в монастырь пожаловал, неофициальный homme fatale всея Италии. — Объявить Лукрецию девственницей было его идеей, между прочим. — Хорошо, хорошо, беру свои слова назад. Шел бы ты отсюда, пока тебя мать-настоятельница не увидела. Лючия трагически наиграла на органе «Имперский марш». Ее визави нагло проигнорировал предупреждение и присел на скамеечку к Лючии, хитро всматриваясь в ее лицо. — Что? — Ты слишком красивая, чтобы быть монашкой. — Синьор, покиньте монастырь. — Слушаю и повинуюсь, о, прекраснейшая. Молодой человек поднялся со скамейки, картинно поклонился и, когда Лючия утратила бдительность, запечатлел поцелуй на ее скуле. — ПОШЕЛ ВОН!

***

Лайт потянулся за платком — немного поздно, кровь успела оставить пару пятен на ковре. — Так это был ты. Ты был хозяином Пергамента. Рюук поднял брови. По шее бежали мурашки, как будто он встретил призрака из своего прошлого, которого он не помнил. Ни один Бог Смерти не помнил ничего до момента, как просыпался в зале Короля. — Что? Человечек, вытирая кровь под носом, усмехнулся. — Неудивительно, что ты меня не помнишь. Я тогда был ниже. И рыжее. Впрочем, я тебя тоже не сразу узнал. Рюук почесал в затылке. — Ты думаешь, что мы были знакомы? Что я был человеком? Если и так, то это было больше пятисот лет назад. Лайт бы посмеялся, но кровь все никак не хотела останавливаться. И перешел на выплывший из-под блока итальянский старого образца. — Я и говорю о том, что было больше пятисот лет назад, Чезаре Борджиа. Имя резануло слух, как что-то до боли знакомое. А человечек тем временем продолжал взывать к памяти, которую Рюук когда-то потерял. — Монашка. Лайт уже не улыбался, а иероглифы над его головой расплылись, меняясь на латинское сочетание. У человека не может быть двух имен. Рюук видел, и не верил. Но чему можно верить, если не собственным глазам? — Которую твой отец отправил на костер. У этого человека изменилось имя, и у него были старые глаза. Старые, как у Армонии Джастина, который устраивал стихийные бедствия уже сколько, три тысячи лет? — Помнишь? Орган, смеющиеся глаза, дурацкие куплеты... Лайт менялся и оставался тем же, перед глазами Бога Смерти было два образа, слившихся в один, и в уши врезался полузабытый звонкий женский голос, на родном Рюуку старом итальянском, современный вариант которого он и сам бы не всегда понимал, если бы не заклятие Короля: — Я сожгла Орудие Смерти, которое увидела у твоего отца, но он ничего не забыл! Меня пытали в Инквизиции из-за обвинения в колдовстве, по его приказу! Я сгорела на костре, Чезаре! Почему ты не отказался от права на Пергамент, когда отдал его Папе Александру? Лайт чувствовал, что с ним происходит что-то неладное, но это было мелочью по сравнению с метаморфозами, которые происходили со скрючившимся перед ним Богом Смерти. Значит, все владельцы Орудий Смерти когда-то были людьми, но ничего не помнили об этом. Конечно, это было разумно, божества должны быть беспристрастными — хотя в данном случае это означало «вредить всем подряд, а не только избранным». Фигура в черном все уменьшалась, и через минуту в ногах у Лайта лежал человек. Вполне конкретный человек, буквально призрак прошлого, с дополнением в виде непропорционально длинных крыльев. Бог Смерти поднялся, опираясь на стол, и Лайт встретился взглядом со знакомыми темными глазами Чезаре Борджиа. — Знаешь, Лючия, маленькой и рыжей ты мне нравилась больше, — через силу усмехнулся Чезаре. — Ну еще бы. — Лайт откинулся на спинку стула и задумчиво похлопал Тетрадью по ладони. — Монашка, сожженная по обвинению в колдовстве. Самое бесполезное воплощение, какое я только могу себе представить. — И как мне тебя теперь называть? Лайт тихо хмыкнул: по иронии, их с синьориной Ферраро даже можно считать тезками. — Лайт. — Он окинул Чезаре изучающим взглядом и располагающе улыбнулся. — Хотя «о, прекраснейшая» мне тоже нравилось.

***

— Глаза Бога Смерти. — Что? — Ты спросил, почему я тогда не отказался от Пергамента. Так вот, использовал его мой отец. А я... отдал половину своей оставшейся жизни и купил у Далил глаза, которые позволяют видеть имя и срок жизни, просто посмотрев человеку в лицо. — Синьор Родриго тебя использовал. Чезаре поморщился. — Да, но я сам согласился. Лайт, нахмурившись, отпил немного кофе и задумчиво проговорил: — Полезная вещь. Ты можешь мне их продать? — Что? Лючи... Лайт, ты меня плохо слышал? Цена глаз Бога Смерти — половина оставшейся жизни! Чезаре, в котором после трансформации проснулся вполне человеческий (италийский) темперамент, стал нервно мерить шагами комнату; крылья безжизненно подметали ковер у него за спиной, словно мантия, подбитая дешевым боа. — У меня достаточно времени. Я знаю, когда я умру. И поверь мне, я не против сократить этот срок пусть даже и вчетверо. Я... я очень устал, Чезаре. Я хочу исправить то, что в моих силах, но потом... Знаешь, придет момент, когда я запишу свое имя в твоей Тетради. Чезаре медленно подошел к нему и прижался губами ко лбу — словно Лайт все еще был той рыжей монашкой. — С удовольствием поприветствую тебя после твоей смерти.