Гидра

— Лэнс, ты сегодня принял свои лекарства? Лэнс отвернулся к окну. Смотреть на крошечные капли начинавшегося дождя, стекавшие по стеклу, было куда приятнее, чем в глаза Такаши, взгляд которых был тяжелый и пустой. Впрочем, такие жутковатые глаза были у всех людей, окружавших Лэнса, так что он даже не вздрогнул, поймав тусклый взгляд Широ. Но всё равно было… неприятно. Капли стекали, образуя изменчивые узоры, собираясь в орнамент, и это приводило Лэнса в восхищение. Он наблюдал, затаив дыхание, как будто ничего подобного он прежде не видел.  — …нет. Не принял. Такаши тяжело вздохнул, потер переносицу и порылся в своей папке, до отказа забитой бумагами с кучей печатей. Вытащив одну, он сунул ее под нос Лэнсу.  — Ты знаешь, что это такое, МакКлейн, — сухо и мерно произнес он. — Это штраф за отказ от государственной терапии. Лэнс перевел взгляд на бумажку. Небольшая квитанция, отпечатанная на желтоватой бумаге — и протокол, и наказание.  — Ты прекрасно знаешь, что отказ от терапии наказывается административно. Единственная причина, по которой я тебе этот штраф не выписываю, это то, что вы с Китом друзья, — так же размерено продолжил Такаши. Лэнс моргнул, подавляя в себе желание поморщиться, а то и заткнуть уши. Монотонный голос Широгане — впрочем, как и не менее размеренные голоса родителей — заставлял желудок сжиматься от беспокойства.  — Я не по собственному желанию пропустил дозу, — без запинки солгал он. — «Медведь» кончился быстрее, чем мы думали, а он денег стоит. У нас большая семья, как ты знаешь, супервайзер, и мы не то чтобы очень богатые.  — Лэнс, — вздохнул Такаши. — Пообещай мне, что ты возобновишь терапию, как только сможешь. Ты же сам знаешь, что ее не просто так ввели в принудительном порядке…  — Ага, потому что облажались с предыдущей попыткой подсаживания всего мира на другую дрянь, — фыркнул Лэнс и повернулся к мужчине. Тот — кажется, впервые на его памяти — выглядел искренне обеспокоенным. Впрочем, Лэнс мог и ошибаться — за годы употребления «Медведя» он запросто мог разучиться различать чужие эмоции. Лэнс закрыл глаза и, подняв ладони в примирительном жесте, продолжил: — Хорошо, супервайзер, я возобновлю терапию. Такаши облегченно кивнул и улыбнулся уголками губ. Встав, он снял со спинки стула свой форменный синий пиджак и уже на пороге обратился к Лэнсу снова, неловко, но явно пытаясь пошутить:  — Спасибо за ваше сотрудничество, мистер МакКлейн.  — Иди уже отсюда, Широ, у меня официоз поперек желудка уже встал, — дружелюбно отмахнулся Лэнс, давя в себе порыв улыбнуться — всё-таки Широ был действительно славным парнем и настоящим душкой, несмотря на свой пост супервайзера. Когда Такаши ушел, Лэнс остался у окна, созерцая капли дождя на стекле. Стул был жёстким и неудобным, от ткани воротника рубашки нестерпимо хотелось почесать шею, от старого окна тянуло сыростью — но это всё было так ново, так непривычно и ярко, что Лэнс даже терялся, в буквальном смысле пытаясь объять необъятное. Эта благословленная созерцательная тишина продлилась совсем недолго — до того момента, пока к нему в комнату не ворвался весёлым ураганом маленький брат. Глупый маленький брат — сразу же отреагировало сознание, выдав полузабытую ассоциацию, от которой хотелось хихикнуть.  — Лэнси, Лэнси, глянь! Мальчик бесцеремонно пихнул Лэнсу под нос вторую бумажку за последние полчаса. Лэнс поморщился от такого стремительного вторжения в личное пространство, но рисунок из пальчиков брата послушно взял. На листке был рисунок: восемь кружочно-палочных фигур, в которых с трудом угадывалась вся семья МакКлейн.  — Это баба, это мама, это папа, а это ты и я! Это близнецы! — заворковал малыш, забравшись к Лэнсу на коленки и вдохновленно тыкая пальцем в фигурки. — А это Ариана! Он ткнул пальцем в фигуру в небрежно раскрашенном синем платье. Старшая сестра Лэнса, уехавшая на другой конец страны, на рисунке отличалась художественно растрёпанной причёской, делавшей ее похожей на Медузу Горгону. И это было смешно, потому что Ариана всегда носила очень аккуратные и строгие причёски.  — Салли, ты молодец, — с искренней улыбкой похвалил малыша Лэнс и потрепал его мягкие русые волосики. Салли серьёзно посмотрел на Лэнса своими внимательными детскими глазками.  — Почему приходил мистер Широгане? Лэнс вздохнул. Как объяснить малышу, что к нему изволят цепляться обличённые властью лица потому, что он перестал принимать «Медведя» и уже три дня чувствует себя прекрасно? Салли шесть лет, ему это только предстоит: обследование, назначение терапии, большая горькая белая таблетка каждые два дня с утра натощак. Ни страха, ни стресса, даже боль приглушена, как сквозь вату. То же самое, что испытывает вся страна: до конца жизни — никаких реальных чувств, лишь фальшивые привычные улыбки и дежурная монотонная вежливость. Как у роботов. «Медведь» давит всё. И в свои восемнадцать лет, всего лишь за три дня без химии, Лэнс чётко осознал, что ему осточертели эти тусклые краски. Теперь даже серое небо и капли дождя были ярче, чем память о выпускном, на котором молодёжь творила странности только потому, что так принято. Потому что так было до «Медведя» Теперь даже прохладный дождь должен был ощущаться… как?  — Знаешь, малыш, я скоро приду, — выпалил Лэнс, стоило только мелькнуть в его голове очередной дурацкой идее, соскакивая со стула и устремляясь к входной двери, на бегу накидывая первую попавшуюся куртку. В этот самый момент желание оказаться под дождем, ощутить холодные капли на своем лице подавило все остальные желания и здравый смысл заодно. Сейчас дробный шелест капель дождя манил к себе словно песни сирен из древнегреческих мифов. По лестнице Лэнс едва не скатился кубарем, но даже это вызвало у него лишь улыбку. Стоя под серым небом с закрытыми глазами и позволяя прохладной воде стекать с лица за воротник куртки, Лэнс наслаждался и в то же время напряжённо размышлял над тем, о чем раньше даже не задумывался. Зачем кому-то вообще понадобилось подсаживать весь мир на какое-то непонятное лекарство, подавляющее чувства? Была, конечно же, официальная версия — некая «астма Слингера», у которой от обычной астмы одно название. Но только дурак верит официальным версиям.  — Что это вообще за ерунда? Этим вообще хоть кто-нибудь болел? — спросил себя тихонько Лэнс, и пара капель скользнуло ему в рот. — Неужели все так плохо, что за отказ от терапии нужен штраф? Неужели положительный анализ на Слингера — действительно приговор? А если отказываться от терапии — то ещё и самоубийство? В этот момент над ним с глухим звуком тенью раскрылся зонт. Лэнс открыл глаза, любопытствуя, кто мог быть этим добрым самаритянином.  — Ты чего тут стоишь? — раздался знакомый тихий и чуть раздраженный голос.  — Привет, Кит, — обернулся к нежданному собеседнику Лэнс. Кит стоял прямо перед ним — непривычно хмурый, с тряпичным капюшоном на голове. Из-под ткани небрежно выглядывала влажная прядка чёрных волос, прилипшая ко лбу, и Лэнс поймал себя на мысли, что это кажется ему очаровательным.  — Привет, — отозвался Кит чуть дружелюбнее, даже уголки его рта, кажется, дрогнули в намёке на улыбку. — К тебе сегодня Широ приходил? Несмотря на вопросительную интонацию, фраза совершенно точно была утверждением. Лэнс кивнул. Капля сорвалась с кончика его носа и улетела куда-то вниз. Лэнс сморщил нос и мимолётно подумал, что, его, оказывается, всегда бесила такая манера Кита вести разговор. А ещё он подумал, что ему хочется делать глупости. И, не придумав ничего лучше, он брякнул, что вертелось на языке:  — Я «Медведя» три дня как бросил. Брови Кита взлетели в явном изумлении.  — Зачем? Лэнс, ты же знаешь…  — Зачем? Затем! — возмутился Лэнс — ему почему-то хотелось кричать — и взмахнул руками. — Я впервые за шесть лет обратил внимание на дождь, Кит. Я съел все печенье в банке, потому что оно вкусное, а не потому что мне нужна была глюкоза, и это, чёрт возьми, было вкуснее, чем даже те пирожные на выставке, ну, куда нас гоняли чтобы создать массовость! Как будто я… проснулся после долгого сна. Кит приблизился к Лэнсу так, чтобы зонт накрывал их обоих, и МакКлейн вдруг увидел, что глаза у него странно-притягательного сиреневого цвета, а зрачки чуть расширены. Дождь усилился, забарабанил по ткани зонта часто-часто.  — То есть ты хочешь сказать, что не боишься этой мифической болячки… астмы, или как её там? — ехидно и негромко процедил Кит прямо в лицо Лэнса, шумно выдохнув и обдав его волной теплого дыхания.  — Нет. Или это полная ерунда и грандиозная мистификация, или я умру счастливым, — отозвался Лэнс с широкой улыбкой, пытаясь скрыть неизвестно откуда взявшееся волнение, холодным уколом ёкнувшее где-то под рёбрами.  — Умереть счастливым — звучит как неплохой план, — хмыкнул Кит, сощурился, будто высматривая в Лэнсе что-то ведомое лишь ему одному, и вдруг, что-то решив для себя, крепко схватил Лэнса за руку. — Пошли!  — Куда?! — даже слегка растерянно воскликнул Лэнс, когда Кит с силой и упрямством, присущими ему одному, резко сорвался с места и потащил его куда-то в лишь ему ведомом направлении.  — Улыбаться и прыгать с крыш, конечно же! — саркастично отозвался Кит, вновь в намёке на улыбку дрогнув уголками губ. — Не боись, я просто тебе покажу одно место… Лэнс замолчал, пытаясь поспевать за Китом, и перехватил его ужасно теплую и мягкую руку покрепче. Мысли роились в его голове словно потревоженные осы. Кит был ему скорее соперником, чем другом. Они с Лэнсом постоянно соревновались — за лучшие оценки в таблицах, за самые высокие показатели, даже в том, кто больше классов посещает. Так было с самого первого дня, когда Лэнс поступил в колледж, где впервые увидел Кита. У них все время шла борьба, что удивляло всех, даже Широ, даже родителей Лэнса. В груди у Лэнса полыхало странное и неистребимое желание доказать всем, что он умнее какого-то патлатого зазнайки, который только в двадцать лет добрался до колледжа, и даже «Медведь» не мог задавить это стремление. Со временем помимо бесконечных состязаний они стали обедать вместе, затем — гулять, да и общение перестало сводиться только к «привет-пока» и пренебрежительным фырканьям. И всё равно Лэнс не знал о Ките почти ничего: ни чем он живет, ни как он к нему по-настоящему относится. Даже то, что он любит есть и какую музыку он слушает в своем небольшом плеере, оставалось загадкой. И всё же все вокруг считали их друзьями. Возможно, Кит тоже так думал. Правды Лэнс не знал, а сейчас не понимал и подавно, что в их мире можно назвать дружбой. Но почему-то прямо сейчас это невероятное чувство близости Кита, его прикосновения вызывали в нем непонятное беспокойство. Это не было неприятно, но ярко, странно и… непонятно. По лужам, задорно плескающим и брызгающим под каждым шагом, и вверх по старой громыхающей металлической лестнице с кое-где облупившейся зелёной краской Кит привел Лэнса на мост. Под стонущей на ветру, холодной, мокрой от дождя конструкцией из металла и бетона пролегало оживленное шоссе. Оно напоминало широкую реку со светящимися водами, несущимися сквозь плотный туман. Внизу, в сером мареве дождя мелькали сотни и тысячи огоньков фар автомобилей, вдали сияли подсветки рекламных щитов, и они все как-то блекли на фоне спокойного серого неба. Лэнс почувствовал, как его наполняет восхищение. Кит отпустил его руку — то, что он сделал это только сейчас, Лэнс понял слишком поздно. Достав из внутреннего кармана куртки небольшой цифровой фотоаппарат, Кит покрутил его в руках и обратился к Лэнсу, поясняя что-то, кажется, в первый раз за всё время их знакомства:  — Я сюда прихожу думать.  — И набираться вдохновения? Я могу понять почему — очень живописное место, — ответил Лэнс. Секунду помолчав, он всё-таки решил сказать то, что вертелось на языке: — Я и не знал, что тебе нравится фотографировать. Кит пожал плечами, отдал зонт Лэнсу и включил камеру. МакКлейн ожидал, что он сейчас запечатлеет раскинувшуюся под ними автостраду, но тот неожиданно навел объектив на Лэнса и щелкнул затвором. Лэнс озадаченно моргнул, пытаясь понять, что это сейчас произошло.  — Дело не в живописности, — сказал Кит, внимательно рассмотрев получившееся фото на экране и удовлетворённо кивнув. — Атмосфера — вот что главное. Краски-то везде одни — один и тот же серый цвет. Лэнс, не ответив, оперся спиной о штакетник и на миг ощутил легкий укол страха, как будто он вот-вот упадёт за эту оградку и полетит вниз на мокрый асфальт, прямо под колеса машин. Глядя на худое, в чём-то неуловимо необычное лицо Кита, на крошечные капли, замершие на его щеках, и на влажные пряди угольных волос, прилипшие ко лбу, Лэнс с ужасом понял, что любуется им.  — Кит, — тихо позвал его Лэнс. Тот ответил тем, что поднял на него свои невероятного цвета глаза, и у Лэнса в одно мгновение из головы вылетело всё, о чем он хотел узнать. Вместо этого он задал неожиданный для себя вопрос: — Кит, почему у тебя глаза сиреневые?  — Не знаю, — с ноткой раздражения ответил он, излишне резко, как Лэнсу показалось, пожав плечами, и поспешил перевести тему. — Скажи мне. Тебе нравится это место? Лэнс молча кивнул и снова посмотрел вниз, на шоссе. Шум двигателей автомобилей, шуршание шин смешивались с шумом от дождя. Огоньки от фар, словно выстроенные колонной бешеные светлячки, проносились в водяном тумане куда-то вдаль и таяли в серой мокрой взвеси, скрадывающей горизонт. Кажется, он понял, что Кит имел ввиду, когда говорил про важность атмосферы. Здесь — на мосту, под черным зонтиком, рядом со своим «другом» — Лэнс чувствовал себя немного печально, но на удивление уютно.  — Я давно хотел тебе его показать, — перейдя на спокойный тон, продолжил Кит, так же вглядываясь в оживлённую, но такую при этом размеренно-правильную автостраду. — А теперь, когда ты не принимаешь «Медведя», ты… ты чувствуешь.  — Неужели у тебя, кроме меня, вообще нет знакомых, которые не сидят на «Медведе»? — слегка смутившись от неожиданного откровения, спросил Лэнс и поежился — то ли от порыва холодного ветра, то ли от осознания, какую глупость он сказал. Конечно же, нет. Штраф платить — немаленький, между прочим — дураков нет. Разгребать последствия — тоже. Только он, Лэнс, самый настоящий дурак.  — Нет, — сипло и даже с каким-то еле заметным надрывом ответил Кит. — Если ты не заметил, я, мягко говоря, не самый общительный человек.  — Очень мягко говоря, — согласился МакКлейн, поражаясь тому, откуда вообще взялось в его голосе ехидство. Чувства, всё новые и новые частички эмоций пробуждались в нем безо всякого предупреждения, и он не переставал удивляться этому. Лэнс был тронут словами Кита — настолько, что на секунду почувствовал его роднее и ближе, чем вся его семья. Кит, обычно настолько непонятный, настолько другой — отстраненный, вечно в своих мыслях, частенько черкающий что-то на задних страницах своих тетрадей. Больше из окружающих так не делал никто, и порой Лэнс задавался вопросом — неужели «Медведь» не в состоянии полностью подавить его? Глядя на то, как Кит оживает, с каким пламенем в глазах строчит тесты только затем, чтобы уделать его, как торжествующе смотрит, когда выигрывает очередное состязание, Лэнс приходил к выводу — да, не подавляет, и это невольно вызывало восхищение даже тогда, когда из всех чувств самым ярким было сухое равнодушие. А сейчас и подавно, Лэнс с чистой совестью мог признать, что личности в его сокурснике было больше, чем у всего остального потока вместе взятого.  — В любом случае, мне пора идти, — произнес Кит, вырывая Лэнса из потока размышлений. — Увидимся завтра. Дождь закончился незаметно, лишь иногда с неба падали последние капли. Кит сложил зонт и кивнул Лэнсу на прощание. Лэнс кивнул в ответ и словно в трансе проводил взглядом его удаляющуюся фигуру, а затем тихо шепнул себе под нос:  — Увидимся. Взглянув на свинцовое небо и втянув носом влажный воздух, Лэнс чертыхнулся и быстро зашагал домой, надеясь, что почти-пробежка сквозь холодный ветер поможет успокоить водоворот чувств, бурлящий в груди. Придя домой, он тихо, стараясь не обнаружить себя, скользнул в свою комнату, закрыл дверь поплотнее и, небрежно побросав одежду на стул, нырнул под одеяло. Под дождем он замерз, и тепло от одеяла — тоже, казалось бы, такое обыденное — показалось благословением свыше. Лэнс закрыл глаза. За стеной в гостиной в очередной раз шел оживленный спор на повышенных тонах: его родители опять что-то не поделили. Английские слова обыденно перемежались с испанскими, а вопли — с оскорблениями. Лэнс не стал вслушиваться и вникать в причину сцены. Он знал, что родители ссорятся не потому, что мама купила младшему сыну «совершенно ненужные» сапоги, а потому, что они просто-напросто устали друг от друга. Лэнс в очередной раз почувствовал обиду и сожаление — но он, к сожалению, ничем не мог помочь. Как жаль, что «Медведь» не в состоянии задавить злобу. Под подушкой зажужжало, и Лэнс пошарил рукой и нашел под ней свой мобильный телефон, сообщающий, что с ним кто-то хочет связаться. Лэнс открыл социальную сеть и мимолётно просмотрел переписки. Групповой чат сокурсников — как и всегда, каждый день одинаковые обсуждения домашнего задания и вежливые вопросы о том, как дела у некой Холт и куда она пропала. Переписка с Арианой — сестра отправляла пару недель назад несколько снимков из Сан-Франциско и спрашивала, как дела в семье. Ничего, в общем-то, нового. И Кит, который и прислал ему сообщение, и даже прямо сейчас что-то писал вдогонку. Телефон снова коротко зажужжал, сигнализируя о еще одном сообщении. Лэнс открыл переписку. «Обработал твою морду, подправил контраст». «Наслаждайся». Ко второму сообщению была прикреплена фотография, которую сделал Кит несколькими часами ранее. Лэнс удивился тому, что его удивленное лицо в этом случайно пойманном кадре в кои-то веки не выглядит по-идиотски, а даже неплохо смотрится. Фотография была чёрно-белой, выразительной и четкой. Лэнс улыбнулся сам себе — у Кита определённо есть и талант, и свое особое видение. Не раздумывая, он напечатал ответ: «Это офигенно, чел». Кит прочитал сообщение, но отвечать не стал. Лэнс покрутил телефон в руках, словно не зная, что с ним делать, и зашел на страницу Кита. Ничего, кроме фотографий, там интересного не было, и все фотографии были в таких же чёрно-белых оттенках. Лэнс снова улыбнулся, засмотревшись на явный автопортрет Кита, стоящий на аватаре: его белое лицо, обрамленное черными волосами, на фоне бетонной стены. Строго, но определённо притягательно.  — Чёрт, а он тут реально красивый, — шепнул сам себе Лэнс и неожиданно смутился, осознав, что именно он только что сказал. Время шло к ночи, и Лэнс, увлёкшись рассматриванием фотографий, в каждой из которых совершенно определённо была поймана своя неповторимая атмосфера, сам не заметил, как стрелки его настенных часов указали на одиннадцать. Вздохнув от разочарования — осталось просмотреть ещё с десяток фотографий, — он всё-таки отложил телефон и свернулся калачиком под одеялом. Предвкушая встречу с Китом на завтрашней лекции по античной истории, он быстро уснул. Просыпаясь, Лэнс ощутил невероятную тяжесть в голове, как будто он залил в уши цемент. Ему было невероятно холодно, хоть он закутался в одеяло с головой. Тяжело вздохнув и поморщившись от прилившей к вискам ноющей боли, Лэнс сел на кровати и нашарил телефон. Экран зажегся, и МакКлейн отупело уставился в тонкие цифры на экране: на часах было без двадцати минут два часа дня.  — Твою дивизию! — вполголоса выдохнул Лэнс. Тут его внимание приковал синяк пониже запястья руки, которой он держал телефон, живописной сине-жёлтой полоской с размытыми краями, наискось протянувшейся на коже. Ткнув его пальцем, дабы удостовериться в его реальности, и поморщившись от тупой и слабой, но настоящей боли, Лэнс вяло прикинул, где он успел удариться. Не найдя в своей памяти внятного ответа, он сполз с кровати и, пошатываясь, направился в ванную. В зеркале он увидел лицо. Точнее, своё лицо, каким бы оно было, если бы он не спал, скажем, всю предыдущую неделю. С глубокими и тёмными синяками под глазами, припухшими верхними веками, и пересохшими, покрытыми белесой коркой губами, оно выглядело настолько жутковато болезненным, что Лэнс даже подпрыгнул от неожиданности, спросонья не поняв, что это вообще в зеркале отразилось. Постояв с полминуты перед зеркалом, созерцая свой болезненный вид, Лэнс вздохнул, покачал головой и вернулся в комнату. Вдобавок к ноющей и больной голове отозвались гудящим неприятным чувством потревоженные ходьбой ноги. Суставы заныли, как будто сдавленные. Вяло прикинув, что такие симптомы характерны для лихорадки, Лэнс попытался вспомнить, где у них хранятся лекарства. Вялые размышления прервались, когда его телефон, предусмотрительно снятый с вибро-режима, разразился ужасно раздражающей и бьющей по ушам мелодией. Лэнс, даже не взглянув на экран, поднял трубку.  — Алло.  — Лэнс! — раздался на том конце провода голос Кита, и по его интонациям Лэнс даже не смог определить, злился он или беспокоился.– Где тебя носит? Почему тебя не было на истории? Лэнс озадаченно закусил губу, попытавшись отодрать зубами кусочек сухой кожи, а затем предельно честно ответил своим осипшим голосом:  — Я заболел.  — Серьёзно? — Кит уже явно волновался. — Простыл что ли после дождя?  — Скорее всего, — буркнул Лэнс, касаясь своего холодного и покрытого липкой испариной лба.  — Чёрт. Хорошо, я уведомлю отдел по контролю, чтобы они тебе не названивали. Кит помедлил пару секунд, а Лэнс ощутил, как его наполняет благодарность.  — Выздоравливай, — наконец произнес Кит с неожиданной теплотой в голосе. — Если ты не появишься на контрольной по европейской истории и культуре через неделю, я тебя из-под земли достану, поэтому лечись и не отлынивай.  — Спасибо, Кит, из тебя определённо выйдет прекрасный некромант, — как можно бодрее отозвался Лэнс, но севший голос определённо ослабил желаемый эффект. — Или вампир. Кит хмыкнул и отключился. Лэнс еще несколько секунд смотрел на экран телефона, ошалевший от неизвестно откуда взявшегося ощущения счастья. Вдруг его грудь словно тисками сжала острая боль. Согнувшись в три погибели, Лэнс с ужасом понял, что это точно не обычная простуда. Боль отозвалась еще одним мучительным уколом, но спустя минуту отступила, оставив Лэнса в разрозненных чувствах. За те два дня, которые Лэнс провел дома в компании лекарств, странная боль не возвращалась, поэтому он смог спокойно привести себя в порядок. На третий день он чувствовал себя вполне здоровым — разве что смущал очень плохо сходящий синяк на руке — и даже немного отдохнувшим. Перед обеденным перерывом он выловил Кита из потока спешащих куда-то студентов и усадил его рядом с собой на свой любимый обеденный подоконник.  — Рад, что мне всё-таки не пришлось искать по книжным магазинам Книгу Мертвых, — хмыкнул Кит, располагаясь поудобнее на старой, но старательно выкрашенной доске.  — Не дождёшься, — весело отозвался Лэнс, протягивая Киту сэндвич, завернутый в фольгу. Жизнь была прекрасна, и даже память о том приступе несколько дней назад, которому Лэнс до сих пор не мог найти объяснения, не мог её испортить. Следующие занятие у них было в разных аудиториях, и увидеться они могли только завтра. Кит в полуобороте махнул рукой на прощание и еле заметно улыбнулся, прежде чем слиться с толпой. Лэнс проводил его взглядом и уже собрался зайти в аудиторию, как вдруг ощутил знакомые тиски и снова согнулся, чувствуя, что задыхается. Горло рефлекторно сжалось, и Лэнс глухо и надрывно раскашлялся, закрыв рот ладонью. Когда коридор перед аудиторией более-менее опустел, Лэнс шмыгнул в пустой туалет, облокотился об раковину и перевёл дыхание. Приступ дался ему тяжелее, чем в прошлый раз, и сейчас ему определённо необходимо было умыться — лоб снова, как и неделю назад, взмок и был на ощупь просто ледяным, щёки по ощущениям буквально горели изнутри, а под ребрами по прежнему фантомно кололо. В мутноватом зеркале над раковиной снова отразилось его лицо — не такое страшное, как три дня назад, но всё равно очень бледное… И снова будто бы усталое. Включив воду, Лэнс было протянул под струю белой воды ладонь, но вдруг осекся. На ней вместе со следами слюны было что-то еще. Не сразу разглядев, что это, Лэнс поднес ладонь поближе, и то, что он обнаружил у себя на ладони вместе со слюной, по ощущениям просто прибило его к полу. На его ладони лежало несколько маленьких кусочков чего-то, очень похожего на лепестки крошечных цветов. «Лепестки» были нежно-синего цвета с прожилками фиолетового, но пахли неприятно, остро и тухло, совсем не как настоящие цветы.  — Господи, — негромко сказал в никуда Лэнс, сжимая и разжимая ладонь со странными лепестками и глядя на них, словно надеясь, что они исчезнут. «Это точно не простуда, Кит». Эта мысль пронеслась у Лэнса в голове с ноткой горечи, и он снова закашлялся — грудь так же сдавило болью, но больше из его легких не вышло ничего необычного. Лэнс, пытаясь унять дрожащие руки, аккуратно вымыл ладони, вытер их об брюки, неловко достал из кармана свой телефон и зашёл с него в интернет. Всего лишь спустя пятнадцать минут со страниц всемирной сети, из бесконечных постов медицинских форумов и сайтов клиник, где по отмеченным в тесте симптомам выдавались возможные болячки, на него взглянула суровая истина. Одними губами Лэнс зачитал единственную строчку, издевательски и неумолимо мигающую в результатах теста, зачитал сам себе вслух, не веря в реальность происходящего:  — Астма Слингера, первая стадия, синий тип.