Следуй за мной

Его глаза сверкают, как у Бога Гроз;

Уверенность его рвёт небеса на клочья.

Он на сизых волнах с младенчества возрос,

Своим присутствием не опорочив почву.

Он судно матерью считал своей священной,

А ветер был отцом, что парусами правил,

Указывая путь и заливая пеной.

С ними на уровень он сам себя поставил.

Он царь морей и бурь, король зловонных волн,

Что потопили сотни мореходов…

Он подчинил себе их волю — даже чёлн

Его во время шторма не потонет.

***

      Открыв глаза, Дюма увидел перед собой лишь абсолютную темноту. Голова трещала, и каждая мысль, пытающаяся проникнуть в его разум, отдавалась дополнительной вспышкой боли. Ныло тело, будто покрывшееся синяками. Через несколько мгновений Дюма почувствовал холодящую сырость под собой. Вся одежда была промокшей, замёрзшей, и по коже пробежали мурашки. Сумев приподняться на локтях, мужчина постарался осмотреться. Глаза должны быстро привыкнуть к темноте, как-никак, он уже не один год живёт на судне. Взгляд резко наткнулся на совсем маленькое окошко в стене, из которой исходил ослепляюще яркий свет, заставивший Посредника прищуриться и отвернуться. Значит, с момента выхода из бара прошло несколько часов, как минимум. Потребовалось около двух минут, чтобы глаза всё-таки привыкли к сумраку неизвестной комнаты, и только тогда Дюма поднялся и подошёл к замеченному ранее окошку, осторожно в него выглянув. Снаружи он увидел порт Ардеана, практически самый его центр. Люди в спешке сновали туда-сюда: кто перетаскивал необходимые для работы инструменты и материалы, а кто всматривался в чертежи, и указывал первым, куда идти. Шум волн почти полностью перекрывал шум работящей толпы, и Дюма знал наверняка, что его никто отсюда не услышит, даже если он начнёт кричать. Снаружи помощи не попросить. Хотя, скорее всего, Наполеон уже поднял всех на уши и ищет его. Только сделать ему это будет трудно, и Дюма переживал, что всё это закончится очень плохо. Жукову явно нужен не он. И настроен он крайне недружелюбно и решительно. Отойдя от щели, мужчина осмотрел комнату. Тёмная, сырая, пыльная. Вдоль стен располагались огромные бочки, настолько старые, что покрытые ржавчиной и пылью стальные обручи на них не отражали ни лучика света. Всё это создавало крайне неприятный запах, царящий в помещении. И хотя на корабле Наполеона также были подобные комнаты, Дюма старался никогда не заходить в них, уж слишком он не любил всю эту грязь. В другом конце он заметил дверь и ведущую к ней лесенку в несколько ступенек. Дюма тут же направился к выходу. Не обращая внимания на скрип некоторых из них, он со всей силы неоднократно ударил кулаком по дереву, получив несколько заноз. Заперто. — Это какая-то ошибка! — громко прокричал он. — Мы можем договориться! Но ответа не последовало. Ни единого звука не раздалось с другой стороны двери.

***

— Мы не можем выйти из порта сейчас, — непривычно строгим голосом сказал Бальзак, следуя за капитаном по узким коридорам фрегата. Жуков был уверен, что Наполеон объявится уже к вечеру, не позднее, и тогда они сразу же покинут город. Люди Наполеона, как и он сам, по мнению Маршала, не отличаются высоким интеллектом, и последний боится, что они могут начать бой прямо в порту. В свою очередь, это может закончиться запретом на въезд не только в Ардеан, но и в другие города, а такой исход совершенно не привлекал мужичину. Да и биться пока что он не хотел — только после разговора, если это можно так назвать, с Наполеоном, после того, как он покажет, кто является королём этих морей. Однако уверенности в том, что во время этого разговора с Наполеоном команда последнего будет бездействовать, совершенно не было. Значит, нужно было брать пленника и немедленно покидать город. Такой план высказал Жуков голосом, не терпящим возражений, вернувшись прошедшей ночью на судно. Бальзак же не видел смысла в излишней жестокости, а тем более в плене и побеге. План рискованный, даже очень, но сам риск — привычное дело. Раздражало мужчину больше то, что можно было обойтись и без этого. — Нам нужно ещё три дня, иначе далеко уйти мы не сможем, — вновь попытался переубедить его старпом. — Моё судно продержится на плаву столько, сколько мне надо, — прорычал в ответ Жуков, и Бальзак закатил глаза. Капитан совершенно не слушал логических доводов. — И как вы собираетесь уйти? — саркастически вопросил он. — Паруса не будут готовы к вечеру, даже при сильном попутном ветре мы не сможем уйти достаточно быстро. И вы видели паруса на их судне? Нам и через три дня будет сложно от них оторваться. Однако было понятно, что, как бы ним старался старпом, Жуков продолжит стоять на своём. Критика невероятно раздражало, когда капитан пребывал в таком состоянии, лишённый рассудка злостью и действующий только исходя из своих прихотей. Он мог подвергнуть их совершенно бессмысленным рискам, невзирая на то, что есть варианты гораздо более разумные. — Мы пройдём через Эдланский шлюз, — решительно произнёс Маршал, и Бальзак даже замер на несколько мгновений от абсурдности услышанного. Эдланский шлюз создан только для стражей порядка государства, в котором они сейчас пребывали, да для персон высоких кровей. Все они ходят известными маршрутами, распланированными по часам. Это сооружение представляет собой канал длиной около двухсот километров, на одном из концов которого находится море, на другом — плотина. В определённое время, когда к шлюзу подходит одно из вышеназванных судов, воду пускают в канал и по нему можно пройти. В остальное — уровень слишком низок, и пытаться преодолеть это расстояние крайне опасно. Шлюз расположен всего в нескольких десятках километров от Ардеана, и если члены экипажа Наполеона не рискнут войти в канал — а они, Жуков был уверен, не рискнут, — то оторваться от них получится. — Мы не сможем пройти там! — догнав Жукова, возмутился старпом. — Стражи ходят в до полудня, к вечеру уровень воды достигнет метров двух, не больше, мы просто не проползём там! — старался он воззвать к последней крупице разума своего капитана. Но тот был глух. — Нужно будет лишь быть аккуратнее, — мрачно ответил Маршал и закрыл дверь каюты перед носом старпома, прервав тем самым неприятный для него разговор. Бальзак вновь закатил глаза и тяжело вздохнул. — Ты погубишь всех нас из-за своей мести, — негромко пробормотал он, после чего, развернувшись на 180 градусов, направился на палубу прочь от двери капитана.

***

Дюма, несколько часов просидев на наиболее чистой ступеньке, соскочил с места, услышав, что в замочную скважину двери вставляется ключ. Несколько громких оборотов — и та открывается, а на пороге появляется крупный мужчина, держащий фонарь и миску. — Принёс жратвы тебе, пацан, — низким, но добродушным басом произнёс незнакомец. Впрочем, всё добродушие голоса меркла на фоне его тона. — Но мы же враги, — осторожно заметил Дюма, стараясь даже не дышать в присутствии великана. От страха тело заледенело ещё сильнее, чем прежде, и застыло, словно околдованное. — Прокляни меня медуза, если я оставлю кого-то на своём судне сидеть голодным, пока я тут кок! — ответил мужчина и засмеялся, и смех его звучал как раскаты грома в самую ненастную погоду. Закрыв дверь, уверенными широкими шагами тот зашёл в комнату, и тёплый свет фонаря разогнал густой мрак. Дюма хотел забиться в угол или хотя бы сделать несколько шагов в сторону от незнакомца, но ноги не слушались, вросши в пол. Сердце клокотало, стремясь выпрыгнуть вон из груди, больно ударяясь об кости. — Ты не боись, пацан, — со смешком произнёс мужчина, подходя к Посреднику. — Меня Гюго звать, — представился он и протянул широченную ладонь, очевидно, для рукопожатия. — Дюма, — почти шёпотом ответил пленник, и трясущейся рукой сжал ладонь Гюго. — Да ты не бойся меня, не акула, не сожру, — весёлым голосом сказал мужчина, и протянул Дюме миску, в которой была варёная картошка с куском какого-то мяса. — Вот, жратва, — пояснил он. Дюма усилием воли заставил тело шевелиться и взял миску, обжегши ладони. Окинув комнату взглядом, Гюго поставил фонарь на пол и сел рядом с ним. Посредник осторожно опустился по другую сторону, поставив миску на колени — через плотные штаны жар от неё ощущался не так остро. Взяв вилку, он зацепил немного еды и с подозрением посмотрел на неё. — Не отравлена, вкусная, — хмыкнул Энтузиаст, почувствовав опасения пленника. После этих слов Дюма решился и попробовал стряпню здешнего кока — и та оказалась действительно очень вкусной. — Спасибо, Гюго, — произнёс он уже более уверенно и расслабленно, теперь практически не ощущая угрозы от здоровяка, после чего начал уплетать обед. — Знаешь, я ведь хочу забегаловку свою, — через некоторое время заговорил Энтузиаст. — Где-нить подальше от воды и всего остального. Простой спокойной жизни. — Тебе не нравится здесь? — спросил Дюма, проглотив очередную порцию картошки. Впрочем, ему и самому здесь не нравится. — Да нравится, но устал, — ответил кок. — Слишком много годов провёл в море, осточертела бессмысленная резня и вечные угрозы. Хочется отдыха, да только вряд ли отпустят меня так просто. Никто ведь не хочет коком быть, молодым лишь бы ножами махать, да кишки пускать, да золото грести, но никак не жратву варить, — Дюма кивал, слушая негодование Гюго. С этим сложно было поспорить, Наполеон и сам с огромным трудом отыскал подходящего человека. Все хотят быть матросами, а ещё лучше — капитанами. — Ещё и кэп наш, Жуков, решил через Эдланский шлюз переться, вот те незадача, — посетовал он, но резко замолчал, поняв, что сказал лишнего. Он повернулся к Дюме, схватив того за плечо, чтобы их глаза встретились, и во взгляде Гюго читался страх. — Слушай, я не рассказывал тебе этого, и ты никому не говори, ладно? Дюма испуганно кивнул, но информацию прочно запомнил. С огромной вероятностью она потом очень сильно выручит. Через несколько секунд Гюго поднялся и направился к двери, оставив и фонарь, и уже опустевшую миску. Ничего не говоря, он вышел, и раздались уже знакомые щелчки — комната снова заперта.

***

Когда солнце краем своего диска коснулось кромки воды, в порту Ардеана царила тишина. Даже шум ударяющихся о берег волн глушился напряжённостью, витающей в воздухе. С дальних гор, разрезающих небо своими высокими заснеженными пиками, на город спускались чёрные грозовые тучи, подгоняемые всё усиливающимся ветром. Филира была также напряжена. То поднимаясь, то опускаясь, она поскрипывала при сильных ударах об её корпус. Паруса — точнее, то, что успели установить за сутки, — нервно раскачивались под потоками ветра, но якорь не позволял кораблю сойти с места. Экипаж фрегата волновался не меньше; многие его члены с трудом удерживались на ногах — слишком сильной была качка. Однако капитан, стоящий прямо на вершине трапа, был непоколебим, как скала. Нахмурив густые брови, он всматривался в пространство перед собой, точно зная, что вот-вот, ещё несколько минут, — и его план будет воплощён в реальность. Внутри всё клокотало от триумфа, хотя Жуков старался сдерживаться — пока что рано, Наполеон ещё не в камере, Филира не в безопасности. Но он был уверен, что всё пройдёт так, как хочет он. Старпом стоял рядом с ним, напоминая своим видом приближающуюся тучу, чёрную и мрачную, не несущую ничего хорошего. Ему совершенно не нравилось всё происходящее. Он точно знал, что, как минимум, до утра подачи воды в канал ожидать не стоит, а утром они окажутся в ловушке — с одной стороны шлюз, через который их попросту не пропустят, с другой — судно, и повезёт, если оно будет всего одно и принадлежать будет не стражам. Спрятаться там негде, Бальзак на протяжении дня изучал карту, которую сумел раздобыть — в обычных картографических магазинах её не приобрести, уж слишком узконаправлена она. И сама идея ползти ночью по мелководью казалась Критику далеко не самой разумной. Парнишку-пленника, руки которого крепко обмотали жёсткой верёвкой, держал на середине палубы один из коренастых матросов. Но тот и не пытался сбежать, понимая, что это бесполезно и что Наполеон всё равно явится, как бы глупо это ни было. И он был прав. — Идёт! — воскликнул один из моряков, но смысла в сообщении не было, потому как взгляды всех членов экипажа Филиры и так были направлены в сторону приближающегося уверенными широкими шагами молодого мужчину с огненными волосами. Его белая блуза, под порывами ветра лоснящаяся на стройном теле, и светлая кожа заметно выделялись на фоне почерневшего неба, готовящегося разверзнуться штормом, и покрывшихся мраком улиц. Губы Жукова расплылись в победной улыбке. Бальзак же нахмурился. Если Наполеон явился, то прохода по Эдланскому каналу этой ночью им не избежать. — Эй, ворьё гнилое, — усмехнувшись, громко произнёс капитан, обращаясь к уже приблизившемуся к началу трапа Политику. И после плюнул ему под ноги, однако тот успел остановиться немного раньше, будто предсказывая действия Жукова. — Если я — гниль, то кто ты? — спросил Наполеон. Его голос был мягче, чем у Маршала, но решительности и уверенности в нём было не меньше. Бальзак почувствовал себя так, будто перед ним столкнулись две штормовые волны. Была в этом огненном мужчине какая-то внутренняя сила, словно способная противостоять грубой силе Жукова. Он вызывал уважение. Испугавшись своих мыслей, Критик моментально отогнал их. Это практически измена — подумать, что кто-то может сравниться по силе с Жуковым. Всего на мгновение Бальзак поймал на себе взгляд Наполеона. Такой взгляд, от которого сердце непроизвольно ухнуло в пятки. Капитан вражеского судна определённо узнал его с той вечерней встречи в порту. И взгляд его был… разочарованным? Тут же злость на самого себя захлестнула старпома: какое ему дело до того, не разочаровал ли он человека, который следующего дня может не увидеть? Откуда вообще взялась эта горечь у него, рассудительного и невозмутимого, как штиль? — Подкараулить и взять в плен того, кто слабее тебя, — действительно гордый поступок грозного капитана пиратского судна, — со смешком продолжил Наполеон, возвращая Бальзака к действительности. В груди у Жукова заклокотало от негодования. Он не мог понять, как эта букашка, находясь в самом невыгодном состоянии, смеет насмехаться над ним. Махом руки Жуков приказал подвести пленника к нему и, когда приказ был выполнен, схватил того за горло одной рукой, второй ловко достав из ножен лезвие и приставив его к коже члена команды противника. — Либо ты закроешь пасть и подчинишься, либо это недоразумение сдохнет у моих ног, — с ухмылкой прорычал он, и острие кинжала проткнуло кожу пленника. — Отпусти его, — резко став в разы более серьёзным, сказал Наполеон и сделал пару шагов в сторону трапа, показывая, что он согласен на любые условия, которые может выдвинуть Жуков. — Капитан, оно не стоит того, — негромко пролепетал Дюма, понимая, что его слова не окажут на капитана никакого действия, но всё ещё надеясь на его разумность. Однако тот сделал вид, что даже не услышал матроса. — Стоило, — тут же прервал своего матроса Политик. — Я поднимаюсь, — предупредил он вражескую команду, после чего двинулся вдоль трапа медленным шагом, чтобы не никого спровоцировать и суметь помочь товарищу. Бальзак старался вновь поймать взгляд его зелёных глаз, однако Наполеон был всецело сосредоточен на Жукове и Дюме, на лице которого застыл ужас. Как только мужчина оказался на палубе, Жуков лично подошёл оказать ему «тёплый» приём, с размаху ударив того кулаком в живот. Наполеон согнулся от боли, хрипло выдохнув, однако, к удивлению Бальзака, знающего о силе удара своего капитана, выпрямился, вытерев рукавом белой шёлковой рубахи кровь с уголка рта. Ярость, затмила взгляд Жукова. — Отпусти моего человека, — охрипшим голосом выдавил Политик. От происходящего по спине Критика пробежали мурашки, он точно знал, что не хотел бы видеть дальнейшее развитие событий, когда они выйдут из порта, однако даже не это столь взбудоражило его, сколь достоинство, с которым держался их пленник. Всеми силами Бальзак старался подавить в себе бушевавшие эмоции, в особенности искреннее восхищение, которые вызывал в нём Наполеон, и надеялся, что, по крайней мере, внешне он не подал ни единого признака их присутствия. Однако внутри разразилась буря. Он ощущал, что предаёт свою команду, своего капитана, самого себя, но не мог ничего поделать со своими мыслями и чувствами, возможно, впервые за всю его сознательню жизнь так прочно вцепившиеся в его разум. В голову прокралась мысль, от которой захотелось взвыть. «В этой битве я не за Жукова».       — Наручники! — рявкнул Маршал, не отводя своего страшного взора от нового пленника. В них выражались одновременно и ярость, и желание мести, и торжество от победы. Это — человек, из-за которого полегла половина команды Жукова. Человек, из-за которого они лишились добычи и попали в шторм. Из-за которого капитан, возможно, впервые за всю свою карьеру почувствовал себя уязвлённым.       Бальзак вздрогнул, вспомнив, что по плану он должен был сковать пленника. Оставаясь совершенно невозмутимым снаружи, он широкими шагами приблизился к мужчине, остановившись в полуметре от него.       — Руки за спину, — произнёс старпом холодно, не выражая ни единой эмоции. Как всегда.       Наполеон бросил на него короткий взгляд, который мужчина не успел понять, прежде чем повернуться к нему спиной и выполнить указание. Бальзак не хотел следовать плану, и он никогда не чувствовал, чтобы его нежелание было настолько сильно. Однако именно в этот раз мнение старпома не имело никакого значения.       Он решительно сомкнул металлические путы на запястьях пленника.       В этот же момент Жуков, продолжая смотреть в глаза пленнику, резко вскинул руку и нанёс всё ещё стоящему перед ним на коленях Дюме удар в голову рукояткой ножа. Потеряв сознание, первый пленник упал на деревянный пол. Наполеон отчаянно рванулся в его сторону, однако Бальзак, действуя инстинктивно, крепко схватил того под локоть, не позволив приблизиться к капитану. Тот же, в свою очередь, с брезгливостью отодвинул от себя бессознательное тело пинком носа сапога.       — Убрать эту падаль с моего судна, — со зловешей ухмылкой приказал Жуков. — Ты убил моих парней, и ты пожалеешь об этом, — убрав улыбку с лица, добавил он, глядя на встревоженного противника, пока один из матросов за шиворот волочил тело пострадавшего моряка.