Диагноз «Олег»

      Некоторое время всё шло прекрасно, память заботливо откладывала в глубины подсознания многочисленные триумфы на престижных конкурсах, вспышки фотоаппаратов под аплодисменты толпы, приторно улыбающиеся лица людей, которые вручали Разумовскому как победителю сертификаты на внушительные суммы, микрофоны у самого носа. Как себя чувствует самый молодой победитель «TopCoder Open»? Превосходно! Как он планирует потратить выигрыш? Построить космический корабль и свалить с этой загнивающей планеты! Хаха, какой он смешной и оригинальный мальчик. Параллельно со всем этим вовсю кипела работа над его любимым детищем, социальной сетью, которая должна была раз и навсегда внести его имя в анналы истории. Сергей даже не успевал удивляться, каким чудом при всём этом он умудряется учиться да ещё и на зависть хорошо. Больше отражения в зеркалах с ним не разговаривали, голова оставалась круглосуточно ясной и работала, как компьютер. Не было времени ковыряться в себе и в странностях своей психики, нужно было двигаться вперёд, в будущее.       А что же Олег? Олег был. Иногда звонил с не определяющихся номеров, говорил, что свою мобилу посеял, просит у каптёра позвонить за небольшие махинации по службе. Говорил, что скучает, часто видит Серёжу во сне, разок проснулся с мокрыми штанами, как пацан. Говорил, что служба идёт легко, он один из лучших, уже прапорщика получил, славится своей стрелковой подготовкой. Говорил, говорил, говорил… Сергей в основном молчал или отвечал односложно. Ему отчаянно хотелось заорать в трубку: «Твою мать, да существуешь ты или нет?!», но он понимал нелепость такого вопля, сжимал зубы и старался не ждать этих звонков. Нельзя откатываться назад и позволять давно похороненным сомнительным воспоминаниям выбивать почву у него из-под ног.       — Серёж, что-то случилось? Ты какой-то странный, напряжённый… Не хочешь со мной разговаривать?       — Да. Пожалуй, что не хочу, — Сергей яростно грызёт губы, до боли вжимая телефон в ухо. На том конце повисло молчание, а потом голос Олега садится и дрожит.       — Так мы… это… типа всё? Прошла любовь, завяли помидоры?       — Не было никаких помидоров, — и Сергею почти физически больно от этих слов, даже немного подташнивает, будто он заставляет себя давиться мерзкой детдомовской овсянкой, похожей на сопли. Олег, наверно, чувствует себя не лучше.       — Понятно. Какой затасканный сюжет, солдатика не дождались из армии, — нервное хриплое хихиканье в трубку. — Не могу сказать, что я этого не заслужил. Я ж тебя фактически бросил, удрал в армию, даже не позвонил, не предупредил. Так что всё справедливо. Но ты там это… будь счастлив, что ли. Так счастлив, как ты сам хочешь.       — Буду, не сомневайся, — «тебя ведь не существует. Я тебя выдумал. Моя дурацкая подростковая шизофрения от одиночества и желания убежать внутрь себя от всего мира. Но теперь я вылечился… и, наверно, я на самом деле никогда не буду счастлив…»       Проект «ВМесте» удался, прогремел первой весенней грозой, принёс бешеную популярность, много денег, горячее ощущение торжества внутри. Объективы камер и фотоаппаратов стали охотиться за красивым надменным лицом в обрамлении рыжей гривы, постриженной по последнему писку моды, и уже нельзя было позволять себе легкомысленные высказывания про космический корабль и загнивающую планету, нужно было принять самоуверенную позу и проявить себя старшей фигурой на шахматной доске, не какой-нибудь завалящей пешкой, а как минимум ладьёй с замахом на короля. Вместе с тем хотелось отличаться от сплошного потока одинаковых молодых бизнесменов, зажатых в костюмы и галстуки, раз и навсегда приклеивших себе на лица слащавые угоднические улыбки и готовых на каждом углу трубить о том, какая у нас хорошая власть, как чутко и трепетно относится к новым веяниям, прогрессу, начинаниям энтузиастов в разных сферах деятельности. У Сергея появилась целая коллекция футболок с вызывающими надписями, он нарочно появлялся на публике в этих футболках, потёртых джинсах, кроссовках — один раз у него прямо во время пресс-конференции оторвалась подошва от кроссовка, никто так и не понял, было ли это взаправду, или очередная вызывающая выходка «этого самого» Разумовского — и всем своим видом просто кричал: «Да, я грёбаная детдомовская шпана, таким я вырос и не собираюсь меняться только ради того, чтоб вам было удобно и привычно видеть меня типичным человеком из телевизора!»       Теперь в промежутках между работой были клубы, элитные вечеринки, встречи с прожигателями жизни, которые, в сущности, палец о палец не ударили, чтоб заработать деньги, которые пачками оставляли каждую ночь в увеселительных заведениях. Был Кирилл Гречкин, молодой горячий парень, помешанный на охоте, заводила в любой компании, похоже, до зубного скрежета влюблённый в Разумовского, но не способный даже под пытками признаться в этом, потому что ужасно боялся оказаться пидором. Они вместе мешали алкоголь с кокаином, тряслись на танцполе под бессмысленную музыку, вырубались в автомобилях представительского класса, а на следующий день Гречкин, прикладывая лёд к голове и выглядя чуть краше зомби, наблюдал с экрана компьютера бодрую, озорную, сногсшибательную улыбку неподражаемого Разумовского, оставляющего свежий видео-месседж для пользователей «ВМесте», снятый всего час назад. Как ему это удаётся? Может, у него есть брат-близнец, и, пока один из них вовсю отрывается, живя жизнью молодого горячего миллиардера, второй успешно занимается бизнесом и обретает всё больше любви соотечественников?.. Как же хотелось впиться в эти блядские красные губы жадным поцелуем на грани укуса и долго яростно втрахивать их хозяина в ближайшую горизонтальную — или вертикальную, пофиг, — поверхность, пока у того не начнут закатываться глаза и не перекроет напрочь дыхание! Но останавливала мысль, что Разумовский и сам кого угодно куда угодно втрахает, и это даже может закончиться летально. Наверно, он ведьмак. У простых смертных не бывает такого магнетизма, такой бешеной харизмы, скрывающей едва сдерживаемую агрессию, способную сметать всё на своём пути. Недаром у него такие жуткие линзы, жёлтые, хищные, светятся в темноте, так что иногда кажется, что это не линзы вовсе, а натуральный цвет глаз. Да ещё и белую ворону себе недавно купил. Будто нарочно подчёркивает свою исключительность в мире тупых приматов.       — А как насчёт поохотиться на людей? — вдруг в лоб спрашивает Сергей, посасывая соломинку в стакане очередного коктейля. Гречкин неподвижными глазами на сплошной зрачок следит за движениями его губ и языка и, кажется, не дышит.       — Как это, на людей?..       — Я расскажу тебе, как. Только уж тогда мы будем связаны одной ниточкой, Кирюша…       — Такую охоту быстро прикроют. Я не планировал сгнить в тюрьме, — но как же бегут по спине мурашки от этого томного «Кирюша»! Кажется, за одно это слово, сказанное таким голосом, можно согласиться на всё!       — Я тоже не планирую. Поэтому я предлагаю ориентироваться на дичь, которой никто не хватится. Только посмотри, сколько её бродит по городу неприкаянно, загрязняет нашу и без того нездоровую атмосферу! Нам даже спасибо скажут, не открыто, но в глубине души, за то, что мы очищаем город от этой дичи!       Снова глаза Сергея горели жёлтым ведьмовским огнём, и глаза Гречкина волей-неволей загорелись в ответ. Они действительно организовали эту дикую охоту на людей, причём Сергей не боялся привлекать новых лиц, сыпля перед ними деньгами и навешивая на них многопудовые цепи ответственности за согласие взять и отработать эти деньги. Казалось, он отчаянно искал способ что-то уложить в голове, в которой творился большой беспорядок, бесконечно рвался куда-то, ловил кураж в попытке прочувствовать себя цельным, единым, сильным… настоящим. Поэтому первое время он лично носился по своему Саду Грешников и наблюдал за мучениями бомжей в попытках спасти свои жалкие жизни, жадно пил глазами их агонию, искажал красивое лицо в какой-то неестественно злобной, чужой ухмылке. Каждый раз, видя эту ухмылку, Гречкин вздрагивал, подавлял судорожное желание перекреститься и думал, что связался с форменным психом, по которому давно Склиф плачет.       Кураж длился недолго, никакого облегчения не наступило, и Сергей ограничился наблюдениями за происходящим в Саду Грешников через многочисленные камеры и то только тогда, когда становилось скучно. Душа — или нечто иное, злобное и ненасытное, сидящее внутри, — требовала бесконечного движения, пока есть ещё куда идти. Не все высоты покорены, не все победы одержаны, не до всех уголков земли дотягивается тень его чёрных крыльев. Тут как раз подвернулась ошибка одного из тупых подельников, которой можно было удачно завершить приевшуюся охоту и начать новое дело, куда более масштабное. Как там говорится, этому городу нужен новый герой? Ну что ж, город получит того героя, которого он заслуживает! Каждый человек, пострадавший от несправедливости, в глубине души мечтает добывать справедливость радикальными методами, по закону джунглей, око за око, зуб за зуб, но далеко не у каждого есть возможность последовать этому закону, значит, кто-то должен взвалить на себя этот благородный труд. А потом волна благодарного народа вынесет Разумовского на самый пик, туда, где под триколором и грозным двуглавым орлом золотится президентский трон.       Всё шло хорошо, пока на самой финишной прямой не грянул Гром. Да так грянул, что у Сергея помутилось в глазах, весь мир заслонили чёрные грозовые тучи, а потом небо стало клетчатым. Шансы обрести внутреннее единство окончательно истаяли, особенно когда однажды напротив его лица обнаружилось второе точно такое же лицо, только куда более смелое, решительное, надменное, лицо настоящего победителя. Это оно смотрело на Сергея из зеркала и убеждало, что без него вся жизнь слабенькой хиленькой сиротки гроша ломаного не стоит. Грандиозное поражение, выбившее землю из-под ног, неспособность смириться со своим настоящим положением и ужас перед будущим довели Сергея до такого состояния, что он был согласен на всё. Даже потерять свою личность. Что он и сделал, добровольно отдав «отражению» бразды правления.       Дни сменялись неделями, недели складывались в месяца, воспоминания, ощущения и впечатления то перемешивались в сплошной хаос, то сливались в бесконечную ленту бессильной тоски. Лекарства, побои, чьи-то искажённые лица на отрезанных головах, холодная мертвенная тишина карцера и вечно горящая на фоне жажда действия и мести — из этой западни срочно нужно было искать выход. Тот, другой, «правильный» Сергей вспомнил, что на очередной вписке Гречкин подводил к нему здоровенного амбала, достойного последователя Арнольда Шварцнеггера. Говорил, мол, запомни этого типа, очень полезный тип, решает любые нерешаемые проблемы. Давал его контакты. И Разумовский понимал, что этими контактами так просто не делятся, только по большой, ха-ха, любви. И спрашивать таких вот амбалов о чём-либо, особенно о том, какие именно проблемы они решают, не принято и просто глупо. Конечно, парень наёмник. Если деньги и связи нашли на принципы, как коса на камень, звоните на наши циферки, мы народ беспринципный. Осталось только добыть аппарат для ввода этих циферок, которые память «правильного» Сергея странным образом сохранила со швейцарской точностью. А потом…       Снова что-то пошло не так. Сергей то ли очнулся, то ли, напротив, впал в забытье, но внезапно он понял, что набранный на чужом телефоне номер ему очень давно знаком. Это ведь номер Олега… И действительно, какого чёрта его память сохраняла бы контакты мельком знакомого амбала с Гречкинской вписки, а этот номер в неё слишком прочно въелся.       — О, ну надо же, какие люди обо мне вспомнили! Что стряслось, очередные помидоры завяли, и ты решил реанимировать мои?       — Олег, я в СИЗО…       На том конце замолчали на несколько секунд, потом тихо и смачно заматерились.       — Допрыгался, блять! А я как раз думал, что давно тебя не гуглил, надо бы почитать, как там у тебя дела.       — Ты приедешь?..       — Охренеть! Ты думаешь, у меня настолько всё плохо с работой, что я готов кинуться на другой конец света даже к нанимателю, у которого власти явно конфисковали последние труселя, если он торчит в тюрьме и вместо адвокатов названивает знакомым наёмникам?       — Пожалуйста… — судя по дрожащему срывающемуся голосу, великолепный Разумовский был на грани истерики.       — Спокойно, Маша, я Дубровский. Так уж и быть, поищу, где там у вас дупло.       «Правильный» Сергей, который звал себя Чумным Доктором, очень рассердился за этот звонок. Было больно в плечах, голова гудела от удара о что-то тяжёлое, под носом было то горячо, то холодно, мокро и липко от крови. Чумной Доктор сам куда-то звонил, о чём-то деловито договаривался, но Сергей, пытающийся оттереть кровь с лица, думал только о том, что скоро приедет Олег. Он обещал, он никогда не подводит. Вместе они как-нибудь справятся и с Громом, и с этим зарвавшимся диктатором.       Олег действительно приехал. Кажется, «правильный» Сергей ждал не его, но кого-то всё-таки ждал и занял целиком всю рыжую бедовую голову, мобилизовал все психические и физические резервы, готовясь сражаться по-детдомовски, как лев за свою территорию. С опозданием в десять минут дверь, которая давно должна была оплавиться от пронзительных взглядов, открылась… и «правильный» Сергей вдруг куда-то пропал. Наверно, перенапрягся с внутренней мобилизацией. Олег ощутимо повзрослел, возмужал, из волка-переярка превратился в матёрого, но всё же его трудно было бы не узнать. Яркой шумной вспышкой, пропахшей железом и затхлостью тюремных коридоров, промелькнул побег из СИЗО, Разумовский не фиксировал детали, он что-то говорил, куда-то бежал, а в груди яростно вибрировало истеричное счастье: Олег существует! Вот же он, такой блистательный, неподражаемый, пронзительно красивый, настоящий солдат, будто вышагнувший из знаменитых голливудских боевиков! Куда там этому Гречкинскому амбалу с ним тягаться! И у него появились новые детали, два клыка на толстом шнурке. Всячески подчёркивает свою «волчарость», правильно, он всегда стремился показать, что у него говорящая фамилия!       — Эй, ты меня слушаешь? — Серёжу, зависшего с бутылкой воды в руке, мягко приобняли за плечи и легонько встряхнули. Даже прикосновения рук такие знакомые, будто много лет разом отмоталось назад. — Всё пока что в порядке. Прилетел вдруг волшебник в голубом вертолёте и бесплатно показал всем кузькину мать.       — Почему в голубом вертолёте? Обычный серый, вроде…       — Так не снаружи. Внутри, — ухо опалило жаром, его почти коснулись чужие губы. — Ценного пидораса перевозим!       — Ой, а сам-то…       — Один раз не… ну, сам знаешь.       — Один раз? А как ты так быстро пятнадцать человек собрал? Я подумал, ты личный гарем по тревоге поднял.       — Серый, я тебя щас укушу! Или щекотать начну, и ты при всех будешь визжать и брыкаться!       Издалека за спасённым узником наблюдал лидер наёмников, которого обступили самые изумлённые из команды.       — Он слишком стрёмный. Забился в угол, бормочет чего-то… Может, не надо было с ним связываться?       — Мы все тут одним миром мазаны, со здоровой психикой в нашем деле долго никто не продержится. У каждого в голове свои тараканы, у этого просто очень жирные и не поддающиеся дрессировке. Пойду спрошу, что дальше-то.       — Если он вообще вспомнит, кто ты такой. И кто он сам такой…       Однако, несмотря на все сомнения в способности Разумовского воспринимать реальность, едва лидер наёмников приблизился, ему в лицо ткнули телефоном с фотографией на весь экран, и наниматель сам заговорил о планах на будущее, деловито и ужасающе. Всё-таки самое жуткое сочетание в людях — это больная фантазия и количество денег, способное воплотить её в жизнь.       Чумной Доктор бесился от злости и раздражения, закипал жгучей алой волной на задворках сознания, но ничего не мог поделать: Олег был везде, и, пока «тряпка» цеплялся за него всеми силами, контролировать ситуацию удавалось только урывками. Как-то не предугадало мудрое чудовище, что стресс от разгромного поражения и отсидки спровоцирует рецидив давней болезни. Ещё более опасной болезни, чем само это мудрое чудовище. Только «правильный» Сергей присаживался у иллюминатора бизнес-класса в самолёте, чтоб тщательно обмозговать затеянное и пафосно погонять соломинкой льдинку в бокале, как рядом обнаруживался Олег. Такой естественный, обманчиво расслабленный, но внутри всегда в полной боевой готовности, слегка язвительный, пытающийся шутить, искренне и трогательно офигевающий от того, насколько крут друг его детства: даже после наложения ареста на все счета, до которых добралась лапа правосудия, Разумовский умудряется скупать дворцы. Может, он знает секретную кнопку, по которой денежки с чужих счетов капают ему по одному нажатию? И выражение матёрой, но прекрасной физиономии Волкова при созерцании свеженькой недвижимости в Венеции очень дорогого стоит, гораздо дороже, чем пять таких дворцов. Серёжа с волнительной радостью и фоновой злостью понимал, что снова скатывается в бесконтрольное любование Олегом.       — Ух, какой ты! — сильные руки легли на плечи скорчившегося у компьютеров Разумовского, слегка сжали, провели плавным расслабляющим движением. — Твёрдый, как каменный. Прямо вспомнилось из фильма: «Кто ж его посадит? Он же памятник!» — и ласковое фырканье в ухо.       — Посадили, как видишь, — Сергей блаженно жмурился, даже яростной волне на задворках сознания это нравилось. — Когда ты научился делать массаж?       — Я не умею. Просто так, захотелось тебя пощупать.       — Флиртуешь, что ли?       — После того, как ты меня феерично кинул, пока я в армии доблестно сражался с картофельными войсками? — опять фырканье. — Что поделать, Олег преданный пёсик, поманишь — прибежит, погладишь — лизнёт руки.       — Перестань. Ты прекрасно знаешь, как много для меня значишь. Просто я… — Сергей нервно потёр переносицу. — Я сошёл с ума. Давно уже. Самый настоящий шизик. И тогда мне показалось… ну… не важно, в общем.       Олег мрачно ухмыльнулся и отвернулся. Из-за бретелек майки на его спине выглядывала большая чёрная татуировка волка. Ещё одна подчёркнуто вхарактерная деталь. И вообще… разве не с Олегом Сергей недавно разговаривал по телефону относительно судьбы Дубина? Кто же сейчас в Питере, если Олег здесь?..       Чумной Доктор брал своё по ночам. Приходил в сны, давал волю ярости, утверждал, что Олега надо просто… вылечить из головы, он тянет вниз их обоих, тормозит, мешается, как кость в горле. Сергей метался по кровати, вопил, закидывался таблетками и сам отчаянно злился на этого придурка Волкова, который не только не вылечивается, но ещё и сидит каждую ночь в кресле у его кровати, действительно как преданный пёсик, волнуется, предлагает помощь, покорно сносит все закидоны своего рыжего наказания.       — Тебе надо показаться хорошему врачу.Ты так не доживёшь до кульминации своей грандиозной мести, — бубнил Олег, подавая стакан, запить очередную дозу таблеток. Спустя секунду стакан полетел в стену и звонко разлетелся на куски.       — Твою мать, ты ничего не понимаешь, что ли?! Я не знаю, существуешь ли ты на самом деле, идиот!       Волков потрясённо уставился на тяжело дышащее, раскрасневшееся, лихорадочно сверкающее глазами и совершенно сломанное существо, напоминающее подбитую и из последних сил трепыхающуюся птицу. Просто не верилось, что это и есть тот неподражаемый Разумовский, объявленный в международный розыск и прозванный «русским дьяволом». Какой же он, к чёрту, дьявол, он просто несчастный мальчишка с безнадёжно искорёженной психикой.       — Тихо, тихо, всё… — Олег обнял Серёжу, укутал большими сильными руками, прижал к тёплой, совершенно материальной груди, пригладил ему растрепавшиеся волосы. — Обещаю, что, когда мы закончим это твоё мракобесие, я вплотную займусь твоим лечением. А то совсем мой рыжик от рук отбился, спускает деньги на дворцы, когда ему срочно нужно мозг ремонтировать.       — Просто скажи, что ты существуешь… — майка Олега пахнет сигаретами и жареным мясом, сам Сергей в последнее время не курил и мяса не ел, от него не может так пахнуть. И всё равно не убедительное доказательство. Теперь уже приходится сомневаться вообще во всём, порой даже в собственном существовании. Олег тяжело вздохнул и улыбнулся, ласково поглаживая Серёжины плечи.       — Да существую я, существую…       Губы нежно тронули висок и медленно скользнули вдоль скулы и щеки за ухо. Серёжа слегка вздрогнул, щурясь и чувствуя, как внутри рождается знакомая волнительная дрожь, а где-то в животе становится тепло. Наверно, это уникальная реакция на Олега, больше ни с кем такой лихорадки не было. Дыхание само задерживается, тело чутко напрягается, не желая пропустить ни малейшего прикосновения. От касаний мягких, осторожных, будто пробующих на вкус нечто горячее губ к шее хочется выгнуться в объятиях и пошло потереться об Олега всей тушкой. И, кажется, не только хочется, но и делается, контролировать происходящее удаётся всё меньше. Дрожь нарастает, особенно когда Олег проводит рукой по груди Сергея, и сквозь тонкую футболку её горячее прикосновение ощущается как по живому.       — Ты всё ещё такая трепетная лань…       — Убью… И футболку не рви, вандал. Знаешь, сколько она стоит?       — Как будто мне не начхать. Знаешь, сколько стоит час работы такого квалифицированного наёмника, как я?       — Сначала покажи товар лицом. Ну, и остальными интересными местами.       — Зараза! — футболку сорвали одним длинным возмущённым движением и швырнули так, что она повисла на экране одного из мониторов. Хихикающего и сжимающегося от новой волны дрожи Сергея обрушили на кровать и грозно нависли сверху. — Вот так. И не царапайся, не порти мне красоту на спине.       Сергей просто заткнул Олега жадным глубоким поцелуем и потянул на себя. Наконец-то, господи, после стольких лет ничего не изменилось! Даже запах остался прежний, смесь сигарет, какой-то еды и дешёвого мужского шампуня, чудесный, родной, совсем волковский запах! Надо скорее доказать себе, что это всё ему не мерещится, и вылечить из головы своего чудовищного двойника! Даже в ту выпускную ночь, будучи совсем юными и горячими, они не торопились так сильно, не захлёбывались друг в друге с таким бешеным неудержимым восторгом, не вели себя, как две переплетшиеся в смертельном танце змеи, путаясь в конечностях, кусаясь, царапаясь, рыча, скуля, теряя контроль от вспышек жара внутри. Теперь у них была роскошная широкая кровать вместо узкой детдомовской койки, отличная смазка вместо дешёвого крема для рук, не было тонких стен, за которыми спят дети, — до ближайшей обитаемой комнаты пол-дворца пробежать придётся — не было ограничений во времени, но не было сил и терпения осторожничать. Свою роль сыграли и долгая разлука, и отчаянные попытки Сергея убедиться в реальности происходящего, цепляться за Олега изо всех сил, чувствовать его как можно больше и плотнее, мол, вот он, физическая материя, а не какая-нибудь фантазия, и пусть эта материя делает с ним, что хочет, лишь бы ярко и достоверно. Подушка? К чёрту подушку, не до неё совсем! Подумать над подходящей позой? Да ты издеваешься, Волков?! Я тебе сейчас лицо откушу, быстрей шевелись! В какой-то мере такая торопливость Разумовского объяснялась смущением перед мыслью, что делать, если Олег снова попытается потренировать свои оральные навыки. Вроде, прошло много лет, Сергей вылез из скорлупы юношеского гиперболического романтизма, но некоторые вещи относительно образа Олега остались неизменными. Олега всё так же не хотелось представлять с членом во рту, он для этого слишком идеален.       Сергей сам требовательно забросил ноги на плечи партнёра, выгнулся навстречу, сминая в кулаках простыни стоимостью в годовую зарплату рядового итальянского рабочего. Несмотря на то, что технически он был снизу, он явно играл первую скрипку в этом дуэте. После первого же максимально осторожного толчка он откровенно закричал, никого не боясь и не стесняясь, далеко запрокинул голову и стал чем-то пугающе напоминать жертву средневековой пытки. Конечно, было больно, но, похоже, в присутствии Олега даже боль возбуждала. Стоило только посмотреть на его уже взмокший лоб, встрёпанную шевелюру, угольно чёрные глаза на один сплошной зрачок, услышать его тяжёлое хриплое дыхание с явственными усилиями сдержать стоны, как горячие волны внутри начинали накатывать одна за другой, заставляя извиваться, подаваться вперёд в рваном ритме и издавать такие звуки, за которые в порно-индустрии платили бы тройной актёрский гонорар. Плевать, что Олег может о нём подумать, мол, каким шлюханом ты стал, набрался опыта в столичных мажорских вписках, пусть думает, только потом, а сейчас делает, быстрее, глубже, больнее и слаще одновременно.       В какой-то момент Олег наклонился в длинном глубоком движении вперёд и умудрился коснуться лбом Серёжиного лба. Именно этот жест, такой трогательно-интимный, доверительный, ужасно напоминающий безмолвное признание в любви, довёл Сергея до долгого и бурного оргазма, моментально, словно на его лбу нащупали особую кнопку «быстрое завершение операции». Всё вокруг завертелось и поплыло, дыхание стало как у спасённого с виселицы, руки сразу ослабели настолько, что не смогли толком сжаться на горячих плечах Олега, а в теле воцарилась восхитительная лёгкость, прямо воспарил бы над кроватью, если бы не тяжёлая тушка, навалившаяся сверху в порыве любви и обожания.       — Ну?.. Что?.. Как у меня дела… с существованием?.. — запыхтел в ухо Волков, едва дыша и вяло пытаясь улечься поудобней.       — Хмм… Ладно, посуществуй пока… — Сергей хрипло хихикнул, пряча лицо в чужом плече.       — О, спасибо, босс… Так щедро с твоей стороны… Я, кстати, говорил, что люблю тебя?       — Однажды что-то невнятно бормотал. В промежутках между Дубровским и дуплом.       — Зараза ты рыжая… Самая лучшая в мире зараза!       — Ну ещё бы… И единственная в мире, которую угораздило в тебя влюбиться…        Той ночью в разворошенной венецианской кровати заоблачной стоимости уснул Серёжа, а следующим утром проснулся Чумной Доктор. Расслабленно-разнеженное состояние их тела и умиротворённое состояние разума позволили чудовищу наконец стать доминирующей личностью. Никакого Олега рядом не валялось. И с Олегом нужно было кончать раз и навсегда. Если не получалось убедить «тряпку» в ненужности всяких воображаемых друзей, нужно было ликвидировать этих друзей радикальными методами. А потом и самого «тряпку» следом. Он не прошёл естественный отбор.       И следующая картина, которую осознал «неправильный» Разумовский, — Олег стоит за решёткой в ошейнике со взрывчаткой, и ошейник предупреждающе мигает. Сейчас взорвётся… Сергей помнил всё, что происходило вокруг в последнее время, похоже, память с альтер-эго у них была одна. Ошейник странным образом не взорвался. То ли производственный брак, то ли «тряпка» неосознанно сопротивлялся такому исходу событий и что-то испортил. И, пока чувствительная натура несчастного мальчишки снова не взбрыкнула, властное чудовище потянулось за пистолетом.       «Его нет! Ты сам его выдумал, сам поверил, сам привязался… а теперь сам убьёшь! Хватит этих детских игр, пора жить настоящим!»       «Я не могу… Он мой… мой… он меня любит!»       «Именно поэтому он и сидит у тебя в голове! Жалкая иллюзия того, что ты кому-то нужен, кусок дерьма! Стреляй!» — жуткая когтистая лапа легла поверху бледной дрожащей руки. И рука сразу перестала дрожать, уверенно вскинулась, глаз взял прицел.       «Ещё мгновенье — и ты свободен!» — шелестел в ухо торжествующий голос, когда чёрный палец смыкался вокруг курка.       «Ещё мгновение — и я мёртв…» — подумал напоследок Сергей, уже нажимая на курок. Он понимал, что вместе с Олегом, настоящий он там или нет, умрёт настолько существенная часть его личности, что, по сути, ничего, кроме агрессивного монстра, не останется. Чумной Доктор выиграл.       Олег упал на пол, не издав ни звука, и под ним начала быстро растекаться лужа крови. А потом вспыхнул огонь, и Сергей чётко увидел, как в далёких студенческих годах на кухонном балконе общежития сгорает старенький потёртый постер.

***

      — Ты снова пришёл, — Разумовский смотрел устало и раздавлено, сидя на постеленном ему матрасе на полу. Олег сидел напротив, прислонившись спиной к стене, в знакомом чёрном плаще, весь такой узнаваемый, ничуть не изменившийся, очень бледный, но без следов каких-либо ранений, хотя небрежный расстрел в упор не мог пройти без последствий, даже если чудом не оказался смертельным. В прошлый раз он промелькнул так быстро, что его и разглядеть не удалось, сунул еду узнику какой-то, судя по всему, башни, грозно глянул и скрылся за дверью. А сейчас, перед рассветом, явился неслышно, дверь у почти не спавшего Сергея точно не открывалась. Совсем как много лет назад дверь подсобки с обоссанными матрасами, где маленький преданный мальчик утешал его и обещал принести ужин. Нечему уже удивляться.       — Пришёл. Потому что ты окончательно готов услышать то, что я имею тебе сказать, — и голос совсем не изменился. И эта лёгкая ироничная улыбка. И тон хозяина положения.       — Говори, я весь внимание.       — Меня не существует, Серёж. Никогда не существовало. Помнишь, откуда я взялся? На всякий случай напомню. Когда ты был подростком, по единственному приютскому телевизору каждый вечер по будням шёл культовый боевик девяностых «Банда». Главного героя, руководителя ОПГ, бесстрашного и непобедимого бывшего военного, который доблестно защищал родину, а родина наплевала ему в душу и выкинула на свалку… его звали Олег Волков. Розовая мечта всех девчонок, мечтающих о плохих парнях. И твоя, Серёж. Постер с его крупным пафосным изображением ты спёр из журнала и лет пять носился с ним, как с писаной торбой. Твоё главное сокровище. Ты влюбился в этого вымышленного бандита до такой степени, что он для тебя стал реальным, в буквальном смысле вышел из телевизора и напрочь отделился в твоём понимании от сериала, его породившего. Волкова ведь убили, в последней серии капитан милиции Стрельцов его, собственно, и пристрелил, помнишь?.. Конечно, помнишь. Если покопаться в твоей памяти, там обнаружится и имя актёра, сыгравшего Волкова, и его биография, и то, что в жизни он ни капли не похож на бравого бандита, он добрый и весёлый, примерный семьянин, отец двоих детей, живёт в Германии и занимается бизнесом. А в это время порождение его актёрского гения всю жизнь преследует тебя… В твоей комнате в детдоме стояли четыре кровати, и ты знаешь, кто на них спал. Ты знаешь, кто дрался с обижавшими тебя ребятами и почему эти ребята обращали свои гнев и страх только на тебя. Больше никого и не было, только ты. И в подсобку к тебе никто не проникал. И растительность на моём лице не росла, потому что ты не представлял меня небритым. И китайский фонарик ты придумал. И… — Олег нервно фыркнул, опустив глаза. — Сцены, где мы с тобой занимаемся сексом, из той же оперы. О наёмниках ты узнал от Гречкина и связался именно с тем парнем, которого он тебе рекомендовал. Его же ты и расстрелял во время той безумной шахматной партии. Поэтому и вопрос, как я выжил, не стоит, верно? Меня просто не было, ни там, ни вообще…       Повисло длинное напряжённое молчание. Повеяло холодом, маленькая комнатка в башне вдруг показалось огромной, целым залом, где слишком пусто для одного истерзанного психа. Впервые она по-настоящему почувствовалась, эта пустота в том месте в сознании, где всегда был Олег.       — Зачем ты мне говоришь всё это?.. Зачем явился, если тебя нет?..       — Затем, что у тебя теперь пропали все сомнения. Твоя тёмная сущность погибла, и ты понял, что она была права относительно меня. Но тебе захотелось, чтоб я явился лично, в последний раз, и сказал тебе это в лицо. Так сказать, творение открывает на себя глаза творцу.       — И кто меня на самом деле похитил и для каких целей, ты, конечно, тоже не?..       — Ну откуда мне знать, если этого не знаешь ты?       И снова молчание. От него просто закладывает уши, как после артиллерийской канонады. И пустоты становится всё больше и больше, кажется, она только что поглотила последние крохи того, что ещё оставалось от Сергея Разумовского. Он встал, пошатываясь и держась за стенку, и вдруг обнаружил, что Олег маячит совсем рядом, встревоженно-участливый, наверно, чтоб подхватить Серёжу, если тот не удержит равновесие и хлопнется на пол, да ещё и мимо матраса. Может, Волков отнюдь не преданный пёс, но его таким придумали.       — Что мне делать дальше?.. Как мне теперь жить?..       — Это я должен тебе сказать? Уж извини, но теперь ты сам по себе, больше нет никаких защитников, командиров и диктаторов. А мне уже пора уходить, на сей раз с концами…       — Нет, стой! — Сергей вдруг вскрикнул раненой птицей, бросился ему на шею, прижался всем телом. Вдохнул знакомый запах, сигареты и шампунь. Даже запах не изменился… — Не уходи! Я не отпущу тебя! Имею право, раз уж я тебя породил!       — Ты что, не понял?..       — Это ты не понял! — слегка отстранившись, Сергей обнял обеими ладонями щёки Олега и лихорадочно зашептал ему прямо в губы: — Мне уже всё равно, существуешь ты или нет! Это больше не имеет значения! Ничто не имеет значения… Знаешь, если тот, «правильный» я был прав, и ты моя болезнь, то я не хочу тебя лечить! Я хочу умереть от тебя!..       Шёпот оборвался хриплым всхлипом, на запястья упали холодные слёзы. Наверно, это финальная стадия болезни, точка не возврата, даже если бы существовали от неё лекарства, сознание Сергея их бы не усвоило. Наверно, в последний раз он чувствовал заботливые объятия сильных рук, мягко прижимающих его к родной широкой груди, и слышал ласковый утешающий голос над ухом:       — Ну ладно тебе, не разводи сырость… Хорошо, я останусь. Давай умрём вместе. Друг от друга. В конце концов, кто их знает, эти фокусы реальности? Может быть, на самом деле это я болею тобой…