Есть ли жизнь после...

      «Бесполезная теперь вещь», — скосив глаза к переносице, сокрушённо размышлял Армандо по поводу нависающей над ним спартанской койки. «Вечная бессонница, да? Призракам нет нужды спать — какая разница, я ведь и сквозь веки теперь вижу примерно так же, как с открытыми глазами…» — задумав подтвердить для себя эту мысль, Салазар закрыл глаза и поводил взглядом туда-сюда, пытаясь осознать меняющуюся затемнённую картинку и старательно отгоняя роившиеся в голове подсчёты, как скоро он сойдёт с ума, не имея возможности увидеть темноту закрытых век.       От размышлений капитан занервничал и громко скрипнул зубами. Разумеется, пол каюты, почуяв его нервозность, снова стал напоминать зыбучий песок — с тем только отличием, что, на самом деле, растворяться начинал не пол, а сам Салазар. По ощущениям, впрочем, разницы никакой: ты проваливаешься сквозь пол или пол сквозь тебя — мысленно заключил зыбучий капитан и усилием воли снизил показатели сыпучести до нормальных. Пол резко отвердел — правда, стал каким-то не очень ровным. Салазар полежал немного, не открывая глаз, а потом закатил их куда-то вверх, как можно выше — в надежде, что хотя бы так мир погрузится в темноту. Но вместо этого картинка перед глазами поплыла, в голове что-то щёлкнуло, и капитан понял, что глаза его закатились куда-то в черепушку и теперь смотрят вертикально вверх через толстый слой закопчённых мозгов.       В приступе паники Салазар дёрнулся, с хрустом впечатался лбом в койку, и проблема решилась так же просто, как и возникла: от удара глаза встали на место и снова дали привычный, так сказать, обзор, если нижнюю часть собственной кровати, конечно, можно было назвать привычным обзором. — Снова паника, — скрипнув зубами, мрачно подумал было капитан, но мысль эта мгновенно улетучилась, как дымок от трубки в ветреный день. Действительно, для обдумывания в этот момент появился новый и куда более неожиданный объект.       У Салазара выросли усы.       Нет, конечно, они не выросли прямо сейчас, у него на глазах — вероятно, они существовали и раньше, но Салазар заметил их именно сейчас. И ладно бы это были аккуратно подстриженные и подкрученные усики над верхней губой — нет, это были не человеческие и даже не призрачные усы, а длинные и несуразные усы лобстера. И они, грустно покачиваясь, росли прямо у него из груди.       Дрожащим пальцем Армандо дотянулся до кончика, с позволения сказать, уса. Ус покачнулся и слегка звякнул. Жалобный звяк вызвал смутную догадку о том, что бы это могло быть, и Салазар вдруг резко осознал, что лежит не совсем на полу. Точнее, даже совсем не на полу, а на обломках, о ужас, своей любимой, единственной и теперь уже точно неповторимой гитары. А сквозь его горбатую спину, аки майская травка сквозь могильный холмик, прорастают порванные басовые струны.       Час от часу не легче, конечно, но надо было что-то с этим делать.       Прикинув на глаз, что, лёжа под кроватью, разъединить себя с пострадавшим инструментом будет невозможно, Салазар, стараясь не кряхтеть и больше не закатывать глаза, стал боком вылезать из-под койки. Застрявшая в спине гитара волочилась по полу со звяканьем и скрипом. Салазару ещё пять минут назад, пожалуй, казалось, что ничто в этом мире больше не способно оцарапать его призрачное нутро, но от отчаянных стонов разбитой гитары болело где-то там, где раньше находилось сердце. Он насилу удержался от того, чтобы приговаривать по дороге «ну, потерпи, потерпи ещё немного», но всё же своё крабье путешествие закончил молча.       А по окончании его оказалось, что… ну, впрочем, ничего нового в этом не было, но попасть в вертикальное положение он сам не мог. И уж тем более — с отягчающим в виде гитары.       «ЛЕ-САААА-РООО!» — жалобный вопль, плохо замаскированный под приказной тон, разнёсся над кораблём.

***

      Капитан особенно ценил своего старпома за то, что лишних вопросов тот обычно не задавал. Бенито Лесаро молча отделил остатки капитана от остатков гитары, предварительно приведя первые в вертикальное положение, вложил в раскрытые руки ощетинившийся струнами инструмент и удалился, часто моргая единственным глазом. Салазар немного постоял, глядя куда-то сквозь гитару и деревянные стены, покачался, словно на ветру, и положил на койку то, что ещё недавно было красивым инструментом. Впрочем, он не был уверен в том, что именно было с ним недавно, а что — давно, но даже если бы знал, это знание не помогло бы. Ни ему, ни гитаре, у которой был надломлен гриф и порваны все струны, кроме одной.       Армандо чуть наклонился и рассеянно зацепил пальцем последнюю струну. Унылый звук разнёсся по каюте и затих где-то в шкафу. Под затухающее дребезжание очень некстати пришла мысль, что их посмертие похоже теперь на эту самую гитару: разбитое, бесполезное и похожее на самое настоящее издевательство. Пол под ногами немедленно от этой мысли пошатнулся. Салазар сжал зубы так, что они даже немного хрустнули, решительно отвернулся, чтобы не смотреть больше в сторону инструмента, и сделал несколько тяжёлых шагов в сторону двери.       Мысль о гитаре засела в оставшихся двух третях головы и засела слишком крепко, чтобы ещё хотя бы минуту можно было выдержать наедине с собой.       «Пришло время практиковать хоровое пение», — мрачно подумал Салазар и глухо засмеялся, проплывая через закрытую дверь.