На китовых костях

      Голые бетонные стены, покрытые черной плесенью и тонкими линиями трещин, молчаливо смотрели на новоявленного еретика; взгляд их был одинаково холодным и безучастным, под каким бы углом они ни бросали свой взор на его маленькие, незначительные страдания, - и он отвечал им тем же, всматриваясь в ответ с нарочитым равнодушием, как будто стены были его единственными врагами и палачами. Время от времени стены искривлялись и гнулись, преломляемые призмой ослабевшего сознания, и Даниэлю приходилось прилагать титанические усилия, чтобы вьющиеся жгутами бетонные блоки не стали последним, что он увидит в своей жизни.       Мерный треск шестеренок и скрип металлической ручки навевали мысли о гуле корабельного двигателя. Музыка, выскальзывающая из-под пальцев терпеливого шарманщика, постепенно перестала улавливаться барабанными перепонками и деградировала до густого непробиваемого шума, который игнорировался мозгом достаточно, чтобы отчетливо слышать мерный стук каблуков о кирпичный пол, но недостаточно, чтобы давление на подсознание перестало сводить тошнотворным спазмом глотку и желваки. Даниэль смотрел себе под ноги и с безумным интересом выискивал узоры в своем вчерашнем ужине, растекшемся по полу. Нужно же было чем-то скоротать время.       - Итак, - пронзительные голубые глаза усмехнулись из-под жесткого корпуса аббатской маски, - мы все-таки не придем к соглашению? Маленький кукушонок не хочет признаваться?       Даниэль шмыгнул перебитым носом и нервно облизал пересохшие губы. Что удивительно, его лицу аббаты уделили довольно мало внимания, в основном пиная его по животу и бокам. Мог ли он считать, что они посчитали его слишком красивым для полноценного избиения?       Смешно.       - Маленький кукушонок не знает, в чем еще ему нужно признаться, - прохрипел он; за двое суток допроса голос его сел и сломался, как будто маленький мальчик внутри его тела вдруг постарел лет на двадцать и начал курить папиросы. - Я уже... Признался, что причастен к магии. Этого недостаточно?       - Мне нужен полный список преступлений, - холодно отчеканил аббат и, сев на стул напротив еретика, взял в руки блокнот. - Иначе придется казнить царского приемыша без веской причины.       Даниэль тяжело вздохнул и поморщился. Грудная клетка у него болела невыносимо. То ли сердце шалило, то ли сломанные ребра давали о себе знать, но дышать было практически невозможно. Он и не помнил, что смертное тело может так сильно болеть; в сравнении с тем, через что его заставляли проходить Обыватели, смерть от рук еретиков начинала казаться проявлением высшей степени милосердия.       Страшнее всего было то, что он знал, что этот допрос проводился с позволения правящей семьи, наказавшей аббатам не выходить за пределы дозволенного. Будь на его месте любой другой еретик, без рода и племени, его кишками, как разноцветными праздничными флажками, уже давно украсили бы карниз. Он не знал, что чувствовать по этому поводу: с одной стороны, он понимал, что аббатство в целом не дружило с терпимостью и тактичность, с другой - ему было невыносимо больно осознавать, что муки своего народа он никогда не сможет понять.       В каком-то смысле, он ненавидел еретиков. Но мог ли он отрицать свою с ними связь?       - Моя мать была ведьмой, она научила меня магии, - процедил сквозь зубы Даниэль, не решаясь отступить от легенды, придуманной Корво; меньше всего на свете он хотел подставить человека, который, пусть и тщетно, попытался показать ему мир людей, каким бы уродливым и иррациональным он ни был. - Она работала в психиатрической клинике, но подрабатывала продажей амулетов... Когда ее убили, магия была единственным, что меня поддерживало, и...       - Мне плевать, - буркнул аббат. - Ответь на вопрос. Каким образом все звезды на небосводе сложились таким образом, что и ты, и мать твоя, и ее сестра, и черт знает кто еще, прожили жизнь еретиков, а Корво Аттано и Эмили Колдуин - нет?       Этот вопрос застал Даниэля врасплох. Вот, значит, каких признаний от него ждали. Они надеялись, что он будет свидетельствовать против Корво и Эмили. И, какими бы ни были их цели, они явно было неимоверно счастливы заполучить такую потрясающую возможность сыграть на родстве, хоть никакого родства и не было. Кто будет сомневаться в показаниях ближайшего родственника, если эти показания окажутся обвинительными? Сомневаться можно только в оправданиях.       - Так... Бывает, - нелепо ответил он; руки, связанные за спинкой стула, уже успели окаменеть, но пальцы все равно тревожно сжались в кулаки. - Люди имеют свойство выбирать тот путь, который лично им кажется правильным. Так вышло и с семьей Аттано.       - Хочешь сказать, они не имеют отношения к скверне? - аббат громко фыркнул, посмеиваясь над нереалистичностью предполагаемых показаний. - Ходят слухи, что Чужой приходил к ним во снах и совращал своими порочными речами.       - Я не видел их снов, не могу судить, - горько усмехнулся Даниэль, - к тому же, Чужой мертв.       На несколько секунд в допросной воцарилась тяжелая вязкая тишина. Затихла даже вездесущая мелодия шарманки; было слышно, как люди на улице спорят о ценах на рыбу, как кто-то звенит колокольчиком, оповещая бродячих кошек о начале кормежки, как дети смеются, играя в догонялки, как город живет своей жизнью. Лицо Даниэля исказила кривая хищническая ухмылка. Он сказал именно то, что планировал сказать. Не для их увеселения, но для собственной забавы. Приятно было смотреть на то, как глаза, выглядывающие из прорезей аббатской маски, мечутся из стороны в стороны, пытаясь распознать в его признании ложь.       - Что ты сказал?.. - тихо произнес допрашивающий его аббат.       - Чужой мертв, - без доли сомнения повторил Даниэль, стараясь в каждую букву вложить весь свой яд. - Поздравляю, вы достигли высшей цели! Бог умер! Неужели вы не рады?       Второй аббат за его плечом было потянулся к ручке шарманки, но Даниэль зыркнул на него пустыми голодными глазами и дернул рукой, насколько позволяли веревки, - в замершей комнате послышался влажный хруст, и пальцы, едва успевшие коснуться металла, вывернулись в обратную сторону. Аббат закричал и схватился за руку. Запястье бессильно обвисло - сухожилия разорвались прямо под кожей, надувая черные кровавые пузыри. Даниэль перевел взгляд на допрашивающего, встретился с его широко раскрытыми испуганными глазами и залился нездоровым хохотом; сердце застыло у него в груди, перестав чеканить привычный человеческий ритм, под кожей зашевелились крошечные осколки китовых костей, царапая плоть острыми углами, и сознание погрузилось в густое непроглядное безумие.       - Играй! - закричал обыватель на своего брата, скорчившегося в углу комнаты. - Сломанной рукой! Играй, твою мать! Мерзкий скрежет шарманки, неровный, спотыкающийся на каждом аккорде, вонзился стальными спицами в темя, ввинчиваясь между швами черепа. Даниэль сжал челюсти, дернулся, выгнулся в пояснице и подавился смехом. Настольная лампа, поднявшись в воздух, проводом опутала старый стол, обвязавшись вокруг его ножки, и с грохотом упала на пол. Абажур разлетелся на множество мелких осколков. Прутья на окне заскрипели, сворачиваясь в улиточную раковину, осыпая на подоконник ржавые чешуйки.       - Можете сыграть хоть панихиду, хоть свадебный марш, - процедил Даниэль сквозь зубы, скалясь, как умалишенный, - вы добьетесь только того, что я снова заблюю вам ботинки. Убейте меня, вскройте мне горло! Королевская семья похоронит меня рядом с вашими псами!       Безумие плотным маслянистым комом свернулось внутри его головы - черное, безбрежное, жестокое; от боли и ярости он терял рассудок так же, как теряют рассудок все прочие еретики, и в этой пугающей метаморфозе было так много единства, так много естественности, что Даниэлю казалось, что он слышит голоса всех, чьей следующей остановкой на жизненном пути после этой допросной стало кладбище. Он плевался, мычал и рвался прочь, но с каждым кривым аккордом сил становилось все меньше и, как бы ни была велика его ненависть, одной только ненависти не было достаточно, чтобы Бездна подарила ему всевластие, которое он мог бы обрушить на аббатов.       Даже будучи богом, он не был всевластен и всеведущ. Бездна никогда не протягивала голодному кусок больше, чем тот мог проглотить.       Помраченный рассудок вернулся к сколь-нибудь приемлемому состоянию только после того, как тяжелая широкая ладонь ударила его наотмашь по лицу и, схватив за подбородок, с такой силой впилась в его челюсть, что Даниэль прикусил язык. Он попытался мотнуть головой, попытался что-то сказать, но за первым ударом последовал второй, уже ближе к виску, и в глазах потемнело. Плоть была слаба - плоть была готова погрузиться в пучины бессознательного, и в отчаянной борьбе за право владеть своим телом Даниэль стремительно терял последние крупицы самообладания. Аббат взял что-то со стола и, сплюнув на пол, поднес к его лицу.       - Даже если тебя будут судить как еретика, ты потомок Аттано, а значит, найдешь способ сбежать, - процедил он с отвращением. - Значит, придется сделать так, чтобы ты не был вхож ни в один из домов Империи. Ты, конечно, не смотритель... Но кого это остановит, маленький засранец?       Открыв глаза, Даниэль увидел перед собой трезубое клеймо; от металла пахло щелочью, серой и смертью. Клеймение не могло убить, но отчего-то страх в его сердце стал настолько велик, что мышцы свело судорогой. Он закричал что-то на языке, который не должен был знать, попытался дернуть головой, и клеймо, которое должно было коснуться его лба, легло ему на глазницу. Кожа зашипела, запузырилась, раздираемая едким составом, и в воздух поднялся тошнотворный запах горелого, как будто кто-то опалил свиную шкуру. Под бровью все налилось и воспалилось, веко треснуло, расходясь ровно посередине, ресницы сгорели, и голова его бессильно опустилась на грудь. Это была не самая большая боль в его жизни.       Но самое большое унижение.       - Какой послушный мальчик, даже глаз закрыл, - съязвил аббат, откладывая на стол клеймо; он снова прихватил мальчишку за лицо и с нажимом провел большим пальцем по свежему ожогу. - Знаешь, даже если мерзость мертва, ее детеныши еще живы. И пока мы не передавим каждого, мы не остановимся. Давай, крыса, открой глазки, посмотри на меня.       Даниэль с трудом открыл глаза, повинуясь. Лицо обывателя вдруг исказилось каким-то непередаваемым ужасом.       - Отродье, - прошипел он и плюнул Даниэлю в лицо. - Хоффман! Забери его. Мы здесь закончили. Отведи его в тюрьму.       Музыка остановилась. Даниэль попытался сжать кулак, чтобы призвать силу Бездны и обрушить свой бессильный гнев на обывателей, попытался собраться с мыслями, но все было тщетно. Силы его не слушались.       Из коридора послышались тяжелые шаги. Третий аббат, развязав ему руки, поднял его ватное тело на ноги и, снова связав запястья ему за спиной, потащил его прочь из допросной. Едва переставляя конечности, Даниэль поплелся за ним, скрипя зубами. Неужели его глупая детская заносчивость и правда приведет его в тюрьму?..       Они вышли из канцелярии. Небо было залито алым - близился вечер. Город, изуродованный недавним пожаром, выглядел как старый облезлый кот, судорожно пытающийся зализать проплешины; глупые карнавальные флажки на фоне битых окон и почерневших колонн смотрелись нелепо и жутко. Аббат завел Даниэля в темный переулок и, толкнув к стене, остановился.       - Что теперь? - без интереса спросил мальчишка, ткнувшись носом в кирпичную кладку. - Убьешь меня? Изнасилуешь? Давай. Мне плевать.       Послышался неприятный влажный звук, как будто плоть разрывается на части. Обернувшись, Даниэль увидел, как смотритель, согнувшись пополам, блюет себе под ноги черной кровью, и сильные цепкие руки схватили его за запястья.       - Сначала изнасилую, потом убью, - низко прорычал знакомый голос, и веревки с запястий упали. Фигура ударила смотрителя коленом в лицо, и тот повалился на землю, ткнувшись носом в свою блевотину.       Даниэль растерянно уставился на мужчину. Тот обернулся и, сунув руку под плащ, вытащил небольшую маску, по цвету и фактуре похожую на гипсовую, и отдал ему ее в руки.       - Надевай, - тяжело вздохнул Корво. — Это, видимо, теперь наша фамильная особенность. Носить маски. Вечно прятаться.       - Корво, я... - попытался что-то промямлить Даниэль, но Корво раздраженно фыркнул и нацепил маску ему на лицо, плотно затягивая ремни на затылке. - ...прости.       - У тебя будет время извиниться, - Корво насильно стянул с него камзол, оставляя в одной черной рубашке, и вытащил ее края из брюк. - Так тебя с меньшей вероятностью узнают. Пьеро потом за маску поблагодаришь. Мне пришлось раскрыть ему тайну твоего происхождения. Теперь у него к тебе есть пара претензий.       Невесело усмехнувшись, Даниэль кивнул и зашагал вперед по переулку.       - Постой, - Корво прихватил его за запястье и, развернув к себе лицом, внимательно всмотрелся в его глаза. - Хм. Странно.       - То, что меня клеймили? - Даниэль стыдливо отвел взгляд. - Не думай об этом. Я... Что-нибудь придумаю. Ты не обязан вечно все решать за меня...       - Я не об этом. Твой глаз.       - Что? Вытек? Я им вроде бы вижу...       - Он почернел.       Под маской не было видно, но рот у Даниэля немного приоткрылся от удивления. Теперь было хотя бы ясно, откуда взялся ужас на лице смотрителя.

***

             В подвале было сыро и затхло, но почему-то уютно. Глядя на канализационные трубы, обвешанные китовыми костями и амулетами, он почему-то испытывал странное чувство ностальгии; в углу даже виднелся старый алтарь - один из тех, за которыми еретики молились ему, и, если приложить усилия, Даниэль даже мог припомнить, кому именно он являлся в этой части Дануолла. Кажется, это была наивная девушка лет двадцати четырех, надеющаяся воскресить свою любовницу... Как много боли он принес ей своим отказом!       Сколько времени прошло с тех пор, как он перестал быть Чужим? Полгода? Казалось, что минула целая декада - настолько коротка и богата на события оказалась непрожитая некогда юность. Ребенок, не познавший радостей взросления, оказался тем самым жестоким маленьким психопатом, который, почувствовав вседозволенность лишь однажды, начал обрывать усы крысам и крутить хвосты кошкам - таким ли человеком видел себя Даниэль, когда ложился под нож две тысячи лет назад? Он так мучительно хотел вырасти, так хотел стать чем-то большим, чем тот босоногий мальчик, подкармливаемый проститутками, чем-то большим, чем глупый глиняный божок, доверивший свои плоть и душу наемнику, чем-то большим, чем ребенок, полюбивший взрослого мужчину, но... Кем он стал?       Пародией на пародию человека. Тенью, что следует по пятам за смертными. Безмолвным агнцем, рожденным, чтобы возлечь на заклание.       Так много всего успело произойти. И так много всего должно было подойти к концу.       - Выпей, - Корво усадил Даниэля на матрас и, сняв с себя и него маски, протянул ему пузырек с алой жидкостью. - Это бальзам Соколова. Он снимет боль.       Даниэль хотел сказать, что ему совсем не больно, но он понимал, что это чувство обманчиво. Как только уровень адреналина снизится и придет осознание произошедшего, он даже пошевелиться не сможет. Он не был уверен в том, сколько костей ему сломали в ходе “допроса”, но спорить с человеческой физиологией было глупо - в конце концов, он был человеком всего нничего, а Корво жил в смертном теле добрых пятьдесят четыре года. Поэтому он покорно принял бутыль из рук мужчины и выпил до дна.       - Молодец, - похвалил его Аттано и сел рядом. - Билли вернется через несколько часов. Я попросил ее на время украсть мое лицо и остаться в Башне. Смотрители первым делом явятся туда, поэтому мне нужно было заиметь алиби. Конечно, некоторые служанки любят тебя и с радостью соврали бы, что видели меня весь день в кабинете, но нужно было подстраховаться.       - Ей хватит сил, чтобы носить твое лицо несколько часов?..       - Мы проверяли, на сколько ее хватит, - Корво утешающе погладил мальчишку по колену. - Это выжмет из нее все силы, но она пообещала, что уйдет к Пьеро, чтобы он ее немного подлатал. К тому же, Эмили рядом. Она сильная женщина, она справится.       Даниэль виновато потупил взгляд. Почему все они шли против своей природы и против своих принципов, чтобы помочь ему, неоперенному птенцу, научиться летать? Разве он заслужил эту безусловную любовь?..       - Прости... - снова извинился он; кажется, сейчас было самое время. - Вы все так пытаетесь меня спасти, но... Кажется, я безнадежен. Вы рискуете жизнями ради потерянного человека. Я не заслуживаю этого.       - Я возвращаю должок, - Корво усмехнулся. - Когда-то ты помог мне восстановить справедливость. Мне нужен был повод ответить тебе тем же.       - И что, теперь ты мне ничего не должен?       - Ничего.       - Ясно.       Даниэль мельком бросил взгляд на свое отражение в маленьком осколке зеркала на алтаре, и оттуда на него с немым укором посмотрел изможденный, уставший, мертвенно бледный ребенок с изуродованным лицом, рассеченным ярко-красным ожогом. Правый глаз его был зеленым, сверкающим слезами и азартом, а левый - черным, не выражающим ничего, кроме густого болезненного одиночества. Как когда-то давно. Когда ребенок еще был богом. Странно было видеть себя таким, сломанным и незащищенным, в то же время осознавая, на какую дьявольскую ненависть было способно его сердце. Неужели его душе нужно было так мало, чтобы захлебнуться в пучине безумия? Почему он никогда этого не замечал?..       Нет. Замечал. Это было в нем, когда он дал маленькому мальчику крыс, чтобы он отомстил обидчикам. Это было в нем, когда с его легкой руки Старая Ветошь убивала своего мужа. Это было в нем, когда он смотрел, как Дауд с его помощью вонзает клинок в живот Джессамины. Это было в нем, когда он пытал маленькую Эмили кошмарами, вкладывая в каждый из них свою ядовитую ревность. Это всегда было в нем. Он просто старался не замечать. Старался делать вид, что его силы - инструмент, которым все пользуются неправильно, как будто он когда-либо пытался объяснить смертным, как ими пользоваться. Когда ты стоишь над моралью, придуманной людьми, не замечать, как твои действия выходят за ее грани... Гораздо проще.       Теперь он понимал. В нем никогда не было света и тепла. Дар любви и принятия, которым его щедро наградила семья Аттано, был не заслужен.       - Я знаю, о чем ты думаешь, - Корво немного приобнял его за талию, прижимая к себе. - Я тоже так думал. Думал, что моим действиям нет оправдания. Думал, что мне нет прощения. Но когда ты бросаешь попытки заслужить прощение окружающих и начинаешь прощать себя сам, на сердце становится легче. Потому что нет более жестокого судьи, чем твоя совесть.       - Не помню, чтобы я давал тебе силу чтения мыслей, - обиженно промямлил Даниэль, невольно расслабляясь в его руках. Тело его само собой становилось глиняным, податливым и мягким, когда его облекало тепло тела Корво.       - Я долго беседовал с сердцем, - усмехнулся Корво. - Должно быть, она подарила мне эту силу без твоего ведома. Тяжело вздохнув, Даниэль положил голову ему на плечо и прикрыл глаза. В голове было пусто, а на душе тяжело. Это и была “совесть”?       - Я сделал много дурного, - прошептал он. - Я убил человека. Я навредил тебе. Сломал руку смотрителю. Я использовал силы бездумно, как будто имел на это больше прав, чем остальные. Мне казалось, что я лучше и способнее только потому, что когда-то был богом. Я так долго проходил в коже Чужого, что совершенно забыл, каково быть Даниэлем. И когда начал вспоминать... Мне это не понравилось. Не понравилось быть слабым. Не понравилось быть смертным. Не понравилось не иметь власти. Не понравилось не видеть будущее и прошлое. Не понравилось взрослеть. Не понравилось влюбляться. Не понравилось казаться уязвимым. Все это... Слишком тяжело и больно. Как будто с меня содрали кожу и бросили в кипяток. Я не хочу быть человеком.       - Для тебя было бы лучше умереть там, в Бездне?       Даниэль задумался. Он не был готов к такому вопросу. Он не был готов отвечать, но, если он не ответит сейчас, будет ли у него шанс ответить позже?..       - Нет... - прошептал он еще тише. - Я... Не хочу умирать. Но жить я тоже не хочу. Это тупик, да? Так выглядит отчаяние, Корво?..       Корво поднял руку и мягко погладил его по голове, пропуская сквозь пальцы грязные волосы. Он знал больше него. Он был опытнее, он все это проходил. И он точно мог дать ответ.       - Да, - честно ответил он.       Горько рассмеявшись, мальчишка поднял голову и, протянув руки, взял в ладони лицо Корво. Медовые глаза смотрели на него с жалостью, но Даниэль не чувствовал себя ущемленным этим чувством - напротив, ему показалось, что единственным, кто может разделить эту боль, понять ее, переварить ее, принять ее в том виде, в котором ее преподносила вселенная, был он.       - Я никогда не говорил тебе, но ты безумно красивый, - сказал он тепло и нежно, поглаживая большими пальцами его щеки. - С первого дня, как я тебя увидел... Я понял, что хочу, чтобы ты был моим. Я хотел этого так сильно, что, заметь другие мой фаворитизм, они бы наверняка перестали мне поклоняться. Не было в моей жизни чувства сильнее, чем эта одержимость. За все две тысячи лет я не испытывал подобного. Даже с Даудом... Было иначе. Глуше. Бесцветнее. Когда я видел тебя, я мечтал, чтобы наши встречи длились вечно. Чтобы ты хотя бы раз меня коснулся - не по моей указке, а по своей воле. Если бы я знал, что для этого нужно быть Даниэлем, а не Чужим...       - Чужой и Даниэль - это две половины одного целого, - Корво накрыл его ладони своими и подался чуть вперед, ближе к его лицу. - Отголоски одного навсегда останутся в другом. И отвечая на чувства Даниэля, я отвечаю на чувства Чужого. Лично для меня в этом нет никакого парадокса и противоречия - только принятие. Так что можешь передать ему, что он добился желаемого. Я теперь действительно ваш.       “Ваш”.       Сердце залило теплом.       Неужели одного слова было достаточно, чтобы усмирить болезненное противоречие и сшить наконец два лоскута одной истерзанной личности?       Он никогда не был Чужим.       Он никогда не был Даниэлем.       Он был сочленением двух судеб. И это... Нужно было просто принять, как дети принимают то, что их тело меняется с возрастом. Это было неизбежно. Мальчик и бог были связаны тугим канатом, и если один делал шаг, второй следовал за ним безмолвной тенью. Он не выбирал эту двойственность. Но ему было начертано с ней жить.       - Однажды станет проще, - пообещал ему Корво и мягко коснулся сухими теплыми губами его взмокшего лба. - Однажды ты проснешься в мире, где больше не будет ни Бездны, ни ереси, ни магии, ни Аббатства, ни меня. И когда это произойдет, ты почувствуешь, что оковы прошлого больше не тянут тебя на дно. Истина, писаная киянкой на китовых костях, омоется морем, сотрется песком, и к ногам твоим прибьется чистый холст. Тогда ты возьмешь киянку в свои руки и допишешь историю. Сам. Без посторонней помощи.       Повисла тяжелая густая тишина. Фиолетовые фонари играли тенями на стенах. Кости зудели, пропуская сквозь себя вибрацию земли - как в тот день, когда Чужой впервые ступил на землю спустя тысячи лет свободного падения. История... И впрямь была циклична.       - Это прощание? - спросил Чужой, горько усмехнувшись.       Корво кивнул.       - Да.       Мальчишка ответ взгляд.       - Я понимаю, - прикрыв глаза, он покачал головой. - Я понимаю. Все хорошо.       Он мог бы снова сыграть в ребенка, мог притвориться, что обижен, мог расплакаться, мог разозлиться, мог в сердцах бросить, что Корво в нем разочарован, что он не хочет его видеть, мог удариться в самобичевание, мог задушить себя чувством вины, но чувства вины не было. Боли не было. Ничего не было. Он действительно понимал.       Отстранившись от Корво, Даниэль молча расстегнул рубашку до груди и, опустившись спиной на матрас, протянул руки. Чудовищная предопределенность была над ними не властна. Мир стремительно менялся, но их связь, опутанная колючей проволокой и вереницей проклятий, была непомрачима.       - Иди ко мне, - шепнул он, - обещал ведь.       Корво вздернул бровь.       - Что я тебе обещал?       - Что сначала изнасилуешь, а потом убьешь, - мальчишка сипло рассмеялся, журясь травмированным глазом. - Посмотрим, как королевский защитник сдерживает свои обещания.       - В этом отношении обещаниями придется пренебречь, - встав на матрас коленом, Корво навис над Чужим, осторожно расстегивая оставшиеся пуговицы, - время, когда я был груб со своими любовниками, давно прошло.       - А если я попрошу?       - Давай без жертвенности, - сняв с мальчишки рубашку, он осторожно погладил открытой ладонью болезненные бугры наливающихся под ребрами гематом; боль мелкими укусами зарылась под кожу и ощипала внутренности, теплом разливаясь по телу. - За то, что ты сделал, тебя уже наказали. Не мне быть твоим палачом. Не мне быть сектантом, который заколет тебя на алтаре. Дай мне любить тебя так, как я этого хочу.       Чужой зажмурился. На обратной стороне век отпечатался образ из его сна: Корво в ритуальной рясе, заносящий кинжал над его горлом, невыплаканные слезы, застрявший в горле крик и теплая, благостная темнота. Он был счастлив умереть в этом сне - был счастлив умереть и теперь, но Корво не позволил бы этому случиться. Он держал его над пропастью, крепко сцепив пальцы, тянул его из морской пучины, из холода свежевырытой могилы с отчаянием смертника, которому нечего было терять, и каждый раз, размышляя над причинами этой нездоровой самоотверженности, Чужой думал о том, что на его месте мог быть кто угодно. Корво был рожден под несчастливой звездой: ему на роду было написано защищать и оберегать, и почему-то судьба так распорядилась, что все, кто был ему дорог, в этой защите нуждался. Куда бы он ни пошел, везде царили разруха и морок, но он не был их причиной, не был их катализатором - он был единственным инструментом для их прекращения. И он нес этот крест настолько достойно, насколько вообще было возможно, монументальной жизненной мудростью разрезая могучие черные волны неясной судьбы. Чужой видел осколки его возможного будущего: видел смерти, лишения, трагедии, видел козни, предательства, отречение, корысть и жестокость, видел Корво Черного, Корво Справедливого, видел колдуна на виселице и босоногого вора из Серконоса, но сколько бы масок во всех этих вариациях истины ни сменил Корво Аттано, он оставался Корво Аттано.       Единственным в своем роде. Таким, которого когда-то полюбило божество. Таким, которого полюбил мальчик, запертый внутри божества, как внутри железной девы. Он, возможно, оставался единственной константой в стремительно меняющемся мире. Таким же родным и нерушимым, как Бездна. Таким же вечным и истинным, как этот проклятый город, стоящий на китовых костях.       - Я люблю тебя, - сказал Даниэль, открыв глаза, и взгляды из столкнулись, порождая электрический импульс. - Я люблю тебя, Корво Аттано.       Корво улыбнулся самой нежной и светлой улыбкой, и взгляд его вновь помолодел. До чего же шла ему эта улыбка.       - И я тебя люблю, мальчик из Бездны.       Он не назвал его по имени.       Потому что имя не имело значения. Даниэль, Чужой, черноглазый ублюдок, загадочная сволочь, мерзость Бездны, ересь, безымянная жертва, — все это не имело значения. Значение имело тепло кожи, соприкасающейся с кожей. Звук размеренно бьющегося сердца. Блеск застывших в глазах слез. Мягкость губ, касающихся лба и щек. Дрожащие ресницы, на которых бликами пляшет фиолетовое пламя. Бугры шрамов на горле и ладони. Трепет дыхания, пойманного чужими губами. Соприкосновение живого с живым. Соприкосновение горячего с горячим. Соприкосновение двух душ, навечно прикованных друг к другу тяжелыми ржавыми цепями пожизненного проклятья. Корво накрыл губы Даниэля своими, и голова закружилась так, словно его целовали впервые. Он открыл рот, впуская в него настойчивый трепетный язык, сжал дрожащими пальцами широкие сильные плечи, но не смог заставить себя зажмуриться, голодно, почти одержимо рассматривая лицо Корво, любуясь им, как в последний раз. Корво обхватил его руками за талию, нежно, стараясь миновать синяки, и прижал его живот к своему, немного прогнув в пояснице, и Чужому даже показалось, что он чувствует, как их пульс срастается воедино. Эта могучая ритмичная пульсация, как щелчки метронома, задавала ритм их шагам по направлению к пропасти, и, чувствуя, как тепло и крепко обнимают его шершавые мозолистые ладони, Чужой совершенно не боялся броситься вниз.       Так было правильно.       Все это было правильно.       Разорвав поцелуй, Корво игриво прикусил нижнюю губу мальчишки, немного оттянув ее, и, встав на колени, потянулся руками к ремню. Почему-то Чужого охватило странное беспокойство: это не был его первый раз, но колени млели и разъезжались в стороны от бессилия так, словно ему и впрямь было шестнадцать.       - Ты боишься? - в очередной раз прочитав его мысли, Корво бряцнул пряжкой его ремня и утешающе погладил плоский впалый живот; кажется, даже на стряпне сердобольных служанок он не поправился ни на килограмм.       - Немного, - признался Даниэль. - Не бери в голову.       - Я могу остановиться.       Мальчишка покачал головой.       - Не нужно. Пожалуйста, продолжай. Просто... Извини меня, если я не смогу дать тебе то, чего ты хочешь. Я никогда не принимал активного участия в сексе.       - Я хочу тебя, - наклонившись, Корво поцеловал его влажными губами под пупком, и вдоль поясницы разбежались колкие мурашки. - На этом мои желания заканчиваются.       Говорил ли ему кто-то, что хочет его? Что любит его?       Вот так, просто, без оглядки на некогда божественный статус и собственную очарованность загадочным духом Бездны, которым он силился стать, но так и не смог? Нужен ли он был кому-то еще? Готов ли был кто-то возиться с проблемами глиняного идола, внезапно потерявшего всю свою божественность?       Нет. Корво был первым и единственным, кто смог принять и возжелать и эту оболочку, и то, что скрывалось под ней. Должно быть, осознавая, что за две тысячи лет в его жизни так и не появилось никого, кто действительно бы его любил, Чужой должен был чувствовать себя глубоко несчастным, но впервые за все время, что он потратил, расхаживая костюм человека, он вдруг поймал себя на мысли, что устал сожалеть по тому, чего так и не нашел. Время, отведенное на сожаления, закончилось. Пришло время радоваться тому, что у него было сейчас.       Ведь все, что он имел, могло рассыпаться в любую секунду.       Стянув с него туфли, Корво осторожно коснулся губами голой лодыжки, приподняв босую ногу к своему лицу, и Чужой тихо усмехнулся, пальцами коснувшись его щеки. То, с какой бережной нежностью Корво касался каждого сантиметра его воспаленной от избиений и тактильного голода кожи, вызывало восхищение, но больше, чем восхищение, была благодарность. Он мог просто взять его - Чужой этого, возможно, и хотел, хотел с тех самых пор, как впервые поцеловал его, с тех самых пор, как впервые его увидел, - но он уперто окружал его заботой, как шелковым коконом, словно боялся сломать. Он вел себя как джентльмен, которым он никогда не был, и Даниэль невольно винил себя за то, что выжимает из него остатки трепетности, как будто обязывая его быть настолько принимающим. Но даже если бы он сказал ему не церемониться, ничего бы не изменилось.       Таково было решение Корво. До самого конца быть самым ласковым любовником, окружать заботой и оборачивать теплом. Откуда в нем было столько мудрости, столько нежности, столько ласки? Разве не он голодал, побираясь на улицах Карнаки, разве не он бился не на жизнь, а на смерть, с такими же мальчишками, лишь бы заполучить краюху чёрствого хлеба?       - Оближи, - сорвался с обветренных губ мягкий, но от того не менее властный приказ, и, послушно повинуясь капризу маленького принца, горячий рот сомкнулся на большом пальце его ноги. Кончик языка коснулся чувствительной кожи, скользнул вниз, окутывая влажным теплом, и Чужой тихо застонал, откинув голову.       Факт послушания будоражил больше, чем само действие. Почему-то он не думал, что Корво станет потакать его детским шалостям. Но он стал.       Воспользовавшись восторженным замешательством (впрочем, пользоваться было незачем - Чужой и без того был готов позволить ему все, чего только могли пожелать его душа и тело), Корво стянул с мальчишки брюки вместе с бельем и, отложив их на край матраса, подтянул его за бедра к себе, как тряпичную куклу, и там, где пальцы его с силой вдавились в кожу, проступили маленькие белые пятна. Чужой был согласен на то, чтобы завтра они стали синяками. Он даже хотел этого. До чего приятно было бы касаться их кончиками пальцев, вспоминая момент, когда их тела наконец стали едины!       Обняв ногами бедра Корво, он потянулся по-кошачьи, выгнулся, потерся телом о тело, бросил притворно невинный взгляд - но в почерневшем его глазу отчетливо блестела дьявольщина, - и накрыл ладонью пах мужчины, подцепляя кончиками пальцев его ремень. Корво подался вперед, позволяя подрагивающим, словно крылышки стрекозы, тонким пальчикам расстегнуть массивную пряжку и юркнуть под ткань, щекоча холодом стылой кожи горячее тело.       - Корво, - тихо позвал его Даниль, - я могу попросить тебя?       Корво наклонился, целуя мальчишку в бедро.       - О чем захочешь.       - Будь моим первым, - шепнул мальчик, с трудом сложив губы в слова, которые он произносил лишь раз - но которые не дано было произносить дважды никому, кроме тех, кто родился заново. - Тело божества было опорочено, но это тело - еще невинно.       Корво снова улыбнулся ему и погладил его по щеке.       - Любовь, какой бы она ни была, не может опорочить, глупый обиженный мальчик, - сказал он беззлобно, медленно раздеваясь. - Но я согласен. Я буду первым у тебя. У Даниэля.       Почему-то до последнего Чужой надеялся, что Корво будет злиться на Дауда так же, как злился он сам. За несдержанные обещания. За чрезмерную жестокость. За скупость чувств. За игру в поддавки. За поиск истины там, где ее никогда не было. За разбитое сердце.       Но Корво знал, что такое разбитое сердце. И он знал, что всякое сердце, разбитое искренним чувством, кровью своей поило тех, кто этого чувства еще не познал. Он не ревновал и не завидовал, не рвался быть первее, не рвался быть лучше, не рвался быть надежнее. Он свою боль давно отомстил, и отомстил так, как должно было мужчине, - прощением. И, быть может, годы спустя, Даниэль тоже научится прощать. И тогда один покойник, навечно запертый в Бездне, наконец сможет уснуть крепким безмятежным сном.       - Прости, будет немного больно, - широко облизав свои пальцы, щедро смочив их слюной, он развел ноги Чужого в стороны и опустил руку, размазывая свою слюну между его ягодиц. - Признаться, я не думал, что мы будем заниматься сексом. Если бы знал, захватил бы какое-нибудь масло.       - Не извиняйся, - откинувшись на матрас, Даниэль глубоко вдохнул и выдохнул, из-под полуприкрых век наблюдая за тем, как фиолетовые огоньки облизывают сухое точеное лицо. - Но мог бы и подумать. Ты долго от меня бегал.       Корво тихо рассмеялся.       - Я надеялся на кровать, осыпанную лепестками лаванды, благовония, совместный душ и пару бокалов тивианского вина...       - А в итоге получил подвал, разрушенный алтарь, изуродованного полубога и грязный матрас. Доволен?       Немного прикусив его за внутреннюю сторону бедра, чтобы мальчишка не ерничал, Корво надавил пальцами на впадинку между ягодицами - и нижнюю половину тела пронзило чувством болезненной заполненности. Чужой тихо застонал, но отстраниться не попытался - бальзам Соколова все еще действовал, и боль быстро притупилась, распавшись на атомы внизу живота. Они переглянулись, Даниэль кивнул, давая свое безмолвное согласие на продолжение, и чувство распространилось глубже, с напором ввинчиваясь в чувствительное нервное сочленение внутри и рассыпая мурашки по коже. Свободной рукой Корво медленно, мучительно медленно, чуть задевая ногтями, провел вдоль его эрекции, и Чужой зажмурился и немного приподнял бедра, подаваясь навстречу ласкающим его рукам.       За одним пальцем последовал второй; Корво сплюнул на руку, слюна влажно чавкнула между пальцами и узкими горячими мышцами, и было в этом что-то настолько похабное и пошлое, что у Чужого загорелись его крысиные уши. Пальцы на ногах поджались сами собой. Все внутри пульсировало и наливалось, кости дрожали и плавились, пронзаемые, как нить накаливания, мощным электрическим импульсом. Больно не было - было легко и спокойно, как будто ничего более естественного и не могло происходить между ними.       - Корво, - тихо простонал Чужой, крупно вздрогнув, когда в очередной раз кончики пальцев (наверняка вполне целенаправленно) задели пульсирующую точку внутри, - не медли.       Корво выждал пару секунд, словно задумавшись над тем, насколько безопасно было доверять взбалмошному тысячелетнему ребенку его собственное тело, но повиновался, будто компенсируя все годы, на протяжение которых он упрямо игнорировал приказы и советы Чужого, прекрасно улавливая их даже через иносказательность. В последний раз заведя пальцы настолько глубоко, насколько это было возможно, сорвав с губ тяжелый придушенный вздох, он отвел колено Даниэля до хруста в сторону матраса, немного поворачивая его на бок и, придержав его худую ягодицу, в несколько медленных, постепенных толчков вошел в него, низко утробно зарычав, когда тугие стенки обхватили его полностью.       Стало тесно в собственной коже. Дыхание перехватило, как будто кто-то наступил тяжелым ботинком на гортань, и перед глазами заплясали разноцветные мушки, плотно облекая все сущее. Даниэль протяжно жалобно заскулил и протянул руку куда-то назад, и Корво, поймав ее за предплечье, наклонился, теплыми короткими поцелуями касаясь его губ, подбородка, шеи, груди и сосков.       - Все хорошо? - шепнул мужчина ему на ухо, по-собачьи ласково лизнув взмокший висок.       - Мхм... - с трудом продираясь сквозь приятное удушье, Даниэль кивнул. - Пожалуйста... Продолжай...       Получив согласие, Корво склонился над ним, обнял за плечи и, прикусив его за основание шеи, оставляя ровный оттиск зубов на бледной коже, качнул бедрами назад и снова подался вперед, втискиваясь между безвольно раскинутых ног. Чужой застонал, прижимаясь грудью к груди, плечами к плечам, животом к животу, и густой липкий жар разлился по телу, размачивая, словно хлеб в вине, каждый мускул, делая из глиняного болванчика невесомый дух. Чувство глубокого внутреннего удовлетворения, ярко контрастируя с абсолютной физической беспомощностью, бескрайним доверием и совершенным в своей чистоте отчаянием, заполнило все поры, все рытвины, все дыры, все трещины, и сердце упало в живот, содрогаясь каждой своей клеточкой.       Все это было знакомо, но... Иначе. Настолько иначе, что в наполненной сакральными истинами голове не находилось нужных слов, чтобы описать происходящее. Это не было половым актом - это было актом жертвоприношения. Ритуалом. Обрядом. Равно как когда-то давно еретики отрезали от него имя, Корво соединял свое имя со всеми его именами - и так они становились одним. Они столько раз могли переспать, - просто переспать, как любовники, ничего, кроме нежности, не испытывая, - но сейчас все было совершенно иначе.       Они оба знали, что это, скорее всего, их первый и последний раз. В руинах скорбящей действительности, где они так и не смогли познать счастье простой человеческой жизни вместе, стоял вечно одинокий мужчина, научившийся принимать, и вечно одинокий юноша, научившийся помнить. И это был их маленький пир во время чумы.       Минуты сливались в одну плотную тягучую массу, время ускользало, расслаивалось на буквы и символы, теряло свой вес. Кожа терлась о кожу, плоть о плоть, языки сплетались, обменивались слюной, лбы соприкасались тревожно и ласково, руки цеплялись за руки, и так, постепенно сливаясь воедино, они делили надвое все то, что не успели поделить за годы молчаливого присутствия в жизнях друг друга. Доведенный до исступления, Даниэль прихватил Корво за запястье и, притянув его ладонь к своим губам, поцеловал некогда оставленную метку, и та едва заметно загорелась нежным лавандовым светом по краям, просвечивая сквозь вены и кожу. Корво тяжело выдохнул, прикусил губу и вдавил Чужого в матрас спиной, несколькими грубыми фрикциями доводя их обоих до оргазма.       Все утихло. Кровь в голове не бурлила. Сердце замедлило бег. Из маленькой щели в потолке потянуло легким вечерним ветерком. Обнявшись, они лежали какое-то время и просто смотрели друг на друга, ничего не говоря, и Чужой выводил кончиками пальцев загадочные невидимые руны на сухой заросшей щеке.       Все, что должно быть сказано, было сказано.       - Когда сядешь на лодку, попроси аптечку, - Корво обеспокоенно коснулся воспаленной кожи под клеймом, смахивая с щеки пыль. - Многие клеймённые обыватели прибивались к китобоям. Думаю, Билли знает, чем тебя подлатать.       - Хорошо. Но, думаю, на мне все затянется, как на собаке. Я довольно выносливый.       - Я заметил.       - А?..       Корво тихо рассмеялся в ладонь.       - Тебя двое суток мучили в допросной, а ты мало того, что даже не потерял сознание, так еще и умудрился со мной переспать, - он легонько толкнул Чужого в плечо. - Хотя, какие твои годы... Я в твоем возрасте тоже так мог.       - Тебе было когда-нибудь две тысячи лет?       - А тебе когда-нибудь было под шестьдесят?       Они вместе расхохотались и снова замолчали. Да. Стоило закончить на такой глупой ноте.       Внезапно ступени подвала скрипнули неровными шагами, и в проеме появилось усталое, осунувшееся лицо. Билли оставила что-то у входа, посмотрела на них без тени смущения и, зайдя в помещение, закурила.       Даниэль инстинктивно попытался прикрыться ладонями, но она ответила ему лишь короткой усмешкой.       - Я работала с мужиками, чего я там не видела? - прислонившись плечом к стене, она выдохнула в сторону сигаретный дым, - Рада знать, что вы времени зря не теряли.       Тяжело вздохнув, Корво сел на матрасе и принялся одеваться. Развернувшись спиной к Билли, Чужой последовал его примеру.       - Как все прошло?       - Пару раз я почти отключилась, - Билли протянула недокуренную сигарету Корво, и тот принял ее без лишних раздумий, затягиваясь вслед, - но Эмили помогла. В остальном, все было нормально. Правда, проклятые фанатики перевернули все вверх дном, пока искали беглеца, так что тебе придется озаботиться уборкой. Они оставили пару дежурных у дверей, но, думаю, тебе не составит большого труда вернуться домой по крышам.       Одевшись, Даниэль отряхнул мятую рубашку и медленно, отчего-то виновато опустив голову, подошел к Билли. Она приподняла его голову за подбородок и внимательно осмотрела его лицо.       - Ясно, - сказала она без особых эмоций и погладила его по щеке. - Жить будешь. Шрам останется, конечно, но такова жизнь преступника. Некоторые шрамы остаются навечно.       - Ты не сердишься?.. - спросил у нее Даниэль; почему-то ее одобрение волновало его даже больше, чем одобрение Корво. - Ну, что я... Не смог.       - А я и не задумывалась о том, сможешь ты или нет, - Билли сложила руки на груди. - Я никогда не требовала от тебя стать законопослушным гражданином Империи, равно как не накладывала на тебя обязательств не использовать магию. Быть человеком - значит иметь право выбора. Насколько этот выбор был правильным, решать тем, кто будет судить тебя после смерти. Как убийца может осудить убийцу? Тебе нести этот груз. И делать выводы - тоже тебе. Я могу лишь гордиться тем, что ты попытался. После стольких лет одиночества ты даже неплохо справился. Даже переспал с Лордом-защитником.       И это, верно, было лучшим, что он мог от нее услышать. Возможно, ему действительно нужно было не одобрение, а принятие. Как можно одобрить то, что ребенок лезет по колено в лужу или тянется погладить чумную крысу? Это можно только принять и вовремя одернуть, чтобы он не расстался с жизнью по нелепой случайности.       - Вам нужно сопровождение до лодки? - одевшись, Корво встал с матраса и притоптал окурок. Билли покачала головой.       - Нет, я справлюсь. Мне не впервой петлять подворотнями.       Чужой бросил взгляд в проем. Там стоял небольшой черный чемодан, а на нем - клетка с крысой. За все это время он и не заметил, как крысенок успел подрасти и отъесть себе бока. Он выглядит все таким же счастливым и абсолютно очаровательным.       - Я положила твой дневник, - сказала Билли, похлопав Чужого по плечу. - И много чего еще. Всякие сентиментальные безделушки помогла выбрать Эмили.       - Куда мы теперь отправимся? - растерянно спросил мальчишка; этим вопросом явно стоило озадачиться немного раньше.       Билли вышла к лестнице и, взяв в одну руку клетку, а в другую чемодан, пожала плечами.       - Поищем разумную жизнь на Пандуссии, - она усмехнулась. - Будем бороздить океан. Я дам знать Аттано, когда мы куда-нибудь прибьемся, можешь не переживать. А теперь, пойдем. Нам пора уходить.       Она поднялась наверх, и Даниэль, немного замявшись, хотел было обернуться к Корво, но тот сам схватил его за плечи и крепко обнял. Они постояли так несколько минут и, поцеловав мальчишку в растрепанную грязную макушку, Аттано его опустил.       - Доброй дороги, Даниэль.       Чужой грустно улыбнулся и, подняв глаза на Корво, сказал:       - Найди меня, - глаза его хитро сощурились, озорным ребяческим блеском филигранно маскируя подступающие слезы. - Мы играли с тобой в эту игру уже тысячу раз. Найди меня, Корво.