На китовых костях

“Мои глаза были закрыты, но я шел на их голоса. Они простирали ко мне руки, они тянулись ко мне, они цеплялись ногтями за мои одежды, и я с тяжелым смирением отделял от себя плоть и кожу и кормил их с рук, как собак, с каждой частичкой своего тела отрывая от божества сущность человека. Я покрывался шрамами и рубцами, пока, наконец, тело мое не задубело, облаченное в камень, и в миг, когда от божества ничего не осталось, те, кто питался от плоти моей, встали с колен и, не оглядываясь, ушли прочь.       И я винил их. Я ненавидел их. Я хулил их. Я корил их. Боль моя была непередаваема. Разочарование - невыносимо. Вырастая из него, выскабливаясь, пробиваясь сквозь окаменевший хитин, словно одуванчик сквозь щель в асфальте, я учился принимать и верить, но не было в моем очерствевшем сердце ни принятия, ни веры. Только пустая тяжелая ненависть, которую я влачил за собой, как самое драгоценное, что у меня было.       Затем он схватил меня за волосы и насильно распахнул мои веки. И когда я наконец открыл глаза, я вдруг осознал, что первым, кто меня предал, был я сам.       Как может полюбить сердце, не любящее своего владельца?       Как может поверить душа, не верящая в свой сосуд?       Как может уняться беспокойный рассудок, годами пронзаемый сомнениями и злобой?       Я упивался своим страданием. Своим одиночеством. Своим отчаянием. Я лелеял свои раны и на шрамы смотрел с восхищением, мечтая о новых. Я был уверен, что, лишись я этой драгоценной боли, я перестану быть собой.       Но я - есть вместилище всех вещей. Я был им с рождения. Я пришел в этот мир единственным в своем роде, и в землю меня закопают единственным в своем роде.       Никто не отнимет у меня - меня. Даже я сам”.       - Чернила кончаются, - парень потянулся, разминая затекшие плечи, и, протянув руку к пепельнице, затянулся тлеющим окурком. - Когда следующий выход в море?       - М-м-м... - задумчиво промычала женщина, рассматривая пошловатый календарь с полуобнаженной дамой на картинке. Даниэль развернулся и легонько шлепнул ее по животу.       - Ты не на цифры смотришь.       - Ну, почему же, - Билли усмехнулась. - Грудь рисует четкую восьмерку. Или даже... Знак бесконечности...       - Вот поэтому нам нужно выйти в море. Или хотя бы к местным. Ты умрешь от одиночества быстрее, чем я - без чернил. Выдвигаю предложение: мы выходим в город, я покупаю чернила, ты покупаешь проститутку.       - Женщин, мой мальчик, не покупают, - женщина отмахнулась от него, как от назойливой мухи. - Покупают только их интерес.       Даниэль закатил глаза. Когда у Билли было настроение пререкаться, с ней было совершенно бесполезно спорить. Иногда в ней просыпалась то ли капризная маленькая девочка, то ли дряхлая брюзжащая карга, - и приходилось любить ее такой. В конце концов, это была его единственная семья на протяжение долгих пяти лет. Стоило отдать ей должное: не каждому было дано такое ангельское терпение. Навряд ли он сам мог вытерпеть такого несносного подростка, которым являлся как минимум первую пару лет.       - Ладно, выйдем в город, - наконец согласилась она, присев на кровати. - К тому же, у нас есть дело. Поважнее чернил и женщин.       Чужой бросил взгляд на календарь. Полуобнаженная женщина его не интересовала.       Четырнадцатое число. Месяц Тьмы.       - Отлично, - кривая ухмылка тронула его губы и он, повернувшись к столу, почесал за ухом каждую из трех крыс, покорно сидящих у чернильницы, глазками-бусинками сверля своего хозяина; маленькая музыкальная шкатулка, смазанная совсем недавно, играла приятную ненавязчивую музыку, и фигурка левиафана качалась из стороны в сторону, словно поднимаясь из могучих волн и снова в них погружаясь. - Ты гадала на внутренностях?       - Я похожа на гаруспика? - встав с кровати, Билли тоже погладила крыс и, взлохматив парню волосы, заглянула через плечо в его записную книжку. - Я просто люблю сплетни, как и любая женщина. Помнишь группу сектантов, которую мы с тобой высматривали последние полгода?       - Помню.       - Одна из них проболталась. Друг из Империи подтвердил слухи. Судя по миграции птиц и движению Бездны, она не соврала. Ты ведь тоже чувствуешь?       Даниэль прикрыл глаза. Мышцы пульсировали.       - Да, - ответил он. - Как будто гравитация стала сильнее. Вчера со мной говорили мертвые. И я видел сон, в котором левиафан пожирал сам себя. Сектантка сказала тебе место?       - Примерно. Бездна не впускает их в себя, поэтому жертвоприношение будет на окраине города. Но, думаю, бог сможет напасть на след своих преследователей.       - Ты хотела сказать, “последователей”?       - Нет, я все правильно сказала.       Отложив в сторону перо и дневник, Чужой открыл клетку и пересадил в нее крыс. Он действительно сможет. Глубоко в душе он был готов признаться себе в том, что ждал этого дня. Он лучше прочих знал, что значит быть божеством Бездны, и, как бы ни велико было желание разорвать с ней связь раз и навсегда, он был готов нести этот крест до конца своей жизни. Потому что никто, кроме него, не заслуживал такой судьбы. Он был последним из духов Бездны. И он не нуждался в наследниках.       - Я вымою полы и лягу спать, - Билли направилась к двери. - Ложись и ты. Завтра твоя очередь готовить. Как вернемся с дела, куплю мяса. С тебя - чесночный рулет.       - Как прикажете, госпожа Лёрк.       Рухнув на кровать, Даниэль тяжело вздохнул и закрыл глаза.       Пять лет.       Они не отмечали его день рождения. В конце концов, он даже не помнил, когда и где родился, но примерно прикидывал, что ему шел двадцать второй год. Казалось, что за это время они умудрились описать несколько кругов по оси земного шара: не было в мировом океане ни единого куба воды, где они не ловили бы рыбу, ни одного пляжа, где они бы не ходили босяком вдоль кромки воды. Иногда они садились у костра и молча выпивали бутылку за бутылкой, пока один из них (чаще всего, Чужой) не падал на землю без сознания, а утром - были готовы вылакать целое море от похмелья. Здесь, на Пандуссии, ни один из них не скрывал своей связи с Бездной: население больше чем на половину состояло из малообразованных дикарей, единственной усладой которых была магия, и, показывая фокусы детям в порту, они соревновались за звание любимчика толпы.       Жить в мире, где их имена, статус, жизненный опыт и тяготы прошлого ничего не значили, было... Приятно. Освобожденные от гнета рационального общества обывателей, и Даниэль, и Билли могли почувствовать себя живыми людьми и наконец вдохнуть полной грудью. Иногда они садились в каком-нибудь пабе, хозяином которого был приезжий путешественник, и молча смотрели, как по разрушенным мрачным улочкам, не тронутым солнечными лучами, проходят обычные люди - в рванье, обмотках и портянках, но все еще живые, дышащие и, в общем-то, своим положением довольные. Они не знали, что за морем существует какая-то Островная Империя со своими императорами, герцогами и королями, и были счастливы в своем незнании. Чужаков они принимали нехотя и с большой долей недоверия, но добро тянулось к добру, и несмотря на то, что Даниэля пару раз чуть не прирезали в подворотне за некогда дорогие, но уже крепко потрепанные одежды, он не питал зла к местным. Напротив, они ему нравились.       Они говорили с ним на одном языке. На древнем, первобытном языке черной магии и грубой силы.       Возможно, где-то на этом материке и был его дом. Он думал об этом всякий раз, когда встречал чернявых зеленоглазых мальчишек, долговязых и бледных, до боли похожих на него самого.       Красной ручкой в календаре были отмечены дни, когда он отправлял письма в Дануолл, черной - дни, когда он получал ответ. Голуби часто не долетали, а корабли на Пандуссию не ходили, поэтому иногда приходилось писать заново. За пять лет он получил не больше двадцати писем, но его это не тревожило: он знал, что где-то за океаном мозолистые горячие руки пишут ему ответ.       В каждом письме он желал Корво поскорее жениться. В каждом ответном письме его называли идиотом. И это постепенно из искреннего, но болезненного в своем отчаянии пожелания превратилось в смешную традицию. Он почему-то был уверен, что Корво уже давно женился и просто продолжал играть с ним в эту глупую игру, чтобы не расстраивать.       Но он бы не расстроился. Он был бы счастлив знать, что у Лорда-защитника все хорошо.       Он никогда не собирался быть единственным хозяином его сердца. Как минимум потому, что знал, что половину его сердца всегда занимала Джессамина Колдуинн.       Он же... Оставался ему верен. Неосознанно. Ему нравилось думать, что последним, кто касался его тела и души, был именно Корво.

***

      - Видишь что-нибудь?       Даниэль закрыл здоровый глаз. Взгляд окутал густой фиолетовый туман, и, просачиваясь сквозь камни, явил ему силуэты шестерых сектантов, окруживших каменный алтарь. Кто-то лежал на алтаре, и сектанты, поочередно подходя к нему, что-то подносили к лицу “будущего божества”. По личному опыту он мог предположить, что еретики обкуривали жертву ядами, чтобы лишить ее сил и дезориентировать. На горло наступила тошнота. Сколько бы лет ни прошло, он прекрасно помнил этот удушливый кислый запах и чувство головокружения, отбивающего все воспоминания.       - Уже скоро, - прошептал он. - Нужно действовать быстро.       - Поняла.       Подняв руку, она выстрелила в воздух, и сектанты встрепенулись. Фигура на алтаре продолжила безвольно лежать, вяло шевеля ногами. Выскочив из укрытия, Чужой сжал кулак и перенесся чуть ближе, насколько ему позволяли его капризные способности; один из сектантов кинулся к нему, но одного движения рукой было достаточно, чтобы того повело в сторону и он, ударившись головой о камень, упал без сознания. Билли выбежала вперед, закрывая собой Даниэля и, встав спиной к спине, они вытащили клинки.       Было бы забавно прирезать сектантов клинком с двумя лезвиями, подумал Чужой. Сколько бы ненависти и отторжения он ни питал к этим людям, он не собирался их убивать. Им нужно было только позаботиться о том, чтобы этот день, предначертанный Бездной, прошел бесцельно, и для этого было достаточно просто хорошенько приложить каждого из сектантов головой обо что-нибудь твердое. Тивианский захват за тивианским захватом, они передавали друг другу в руки еретиков, отчаянно пытающихся ответить им заклинаниями - но не было в мире такого заклинания, которого бы не знал Чужой. Одному из них все-таки удалось ударить Билли по лицу и, когда Даниэль обернулся, чтобы помочь ей подняться с колен, его перехватили за плечи, приставляя к горлу кинжал.       Он был готов засмеяться.       В его жизни это уже было. Он больше не боялся. Что могли противопоставить двум тысячам лет заточения в мраморе вчерашние мальчишки, не знающие, в чем заключается боль божества? Даже вскрой они ему горло, он бы расхохотался им в лица - он переживал это в каждом кошмарном сне, и сейчас, обосновавшись в горячем человеческом теле, был готов противопоставить их наивным решениям свой титанический опыт.       Они были глупы. Он тоже был глуп. Но в глупости своей он был опытнее их, потому что ее признавал и принимал.       Сделав вид, что она встает с поднятыми руками, Билли бросила в лицо сектанта горсть черного песка; лезвие скользнуло вдоль кожи, неглубоко прорезая, и Чужой, вывернувшись из держащих его рук, выхватил кинжал, наклоняясь, чтобы перерубить еретику сухожилия под коленями. Кровь стекла вниз, перепачкала воротник и грудь, но останавливаться, чтобы зажать рану, он не посчитал нужным - ему ничего не угрожало.       Спустя пятнадцать минут оживленной борьбы все еретики пали. Неудивительно, что им была нужна помощь божества. Драться они не умели.       - Ты в порядке? - спросила Билли, снимая с плеча платок, чтобы зажать порез. - Жить будешь?       - Планировал, - усмехнулся Даниэль, медленно подходя к алтарю. Свернувшись в позе эмбриона, на нем лежала белокурая девочка лет одиннадцати, обняв колени, и невидящим взглядом осматривалась по сторонам. - Эй, ты как?       Она подняла на него взгляд и растерянно поджала губы.       - Вы... - пролепетала она. - Пришли меня убить?..       - Нет, малышка, мы отведем тебя к маме, - Били погладила девочку по голове. - Ты неместная?       Девочка кивнула.       - Сможешь сказать, где твоя мама?       Девочка кивнула еще раз.       - Возвращайся домой, промой рану, - обратилась женщина к Чужому и взяла девочку на руки. - Я отнесу ее в город и поищу ее родителей. Наверное, она дочь очередного картографа. Проверь, чтобы все еретики были без сознания.       Кивнув, Даниэль молча обошел лежащих на земле сектантов. Один из них, тот, которому он перерезал сухожилия, упорно пытался куда-то отползти, и черный песок казался еще чернее в месте, где стелилась широкая полоса крови. Дойдя до него, парень перевернул его на спину и встал на одно колено, внимательно всматриваясь в его лицо. Это был совсем молодой парнишка. Должно быть, даже моложе его. Лицо его, юное и невинное, вдруг исказилось странной гримасой ужаса, смешанного с благоговейным восторгом. Чужой хорошо знал это выражение. Он видел его всякий раз, когда являлся своим последователям во снах.       - Что ты? - дрожащими губами спросил еретик, цепляясь пальцами за зыбкий песок. - Твое лицо... Твои глаза... Ты... Должен быть мертв...       Даниэль усмехнулся.       - Можно убить бога, но нельзя убить веру, - он положил ладони поверх горла мальчишки, и тот, к его искреннему удивлению, даже не попытался отбиться, покорно распластавшись под его руками. - И пусть я больше не говорю чужими голосами, пусть не черпаю силы из ваших молитв и не тревожу ваш покой по ночам, я все еще являюсь вместилищем всех вещей. И сейчас я - есть справедливость.       Еретик прикрыл глаза.       Сжав его горло посильнее, Даниэль подождал немного и, убедившись, что мальчишка потерял сознание, поднес руку к его распахнутому в безумной улыбке рту. Дышит. Значит, все хорошо.

***

      По дороге домой Даниэль старался ни о чем не думать. Он верил, что, разобравшись с жертвоприношением, он обретет покой, поставит точку в истории, которую начали писать за него, но, к сожалению, ничего, кроме чувства выполненного долга, он не испытал. Так, должно быть, чувствовали себя наемники, расправившиеся с очередным мерзавцем: с одной стороны, осознание правильности своего поступка грело душу, с другой - за пять лет его настигла мучительная десенситизация к тому, что принято считать правильным и неправильным. Возможно, она настигла его еще раньше, когда он был божеством, но приятного в этом было мало. Он чувствовал, что не испытывает гордости. Только обязанность.       Впрочем, быть обязанным тоже было неплохо. До тех пор, пока он был кому-то чем-то обязан, у его жизни оставался хоть какой-то вес, хоть и небольшой. Ему приходилось напоминать себе, для чего он все это делает. Ради Билли, которой было тяжело и одиноко идти по пути исправления одной. Ради Корво, который охранял покой Империи за океаном. Ради Эмили, которая силилась отдать своему неблагодарному народу все самое лучшее. Ради Дауда, который верил, что избавление от божества повлечет за собой исцеление от скверны.       И ради себя. Человека, который мог без зазрения совести называть себя Даниэлем. Человека, который мог с гордостью называть себя Чужим.       Кто-то когда-то сказал ему, что тысяча хороших поступков отмывают один плохой. Быть может, если он постарается, он встретит смерть с достоинством, и Бездна простит ему те грехи, что он совершил, только учась быть человеком.       Уже почти взявшись за ручку входной двери, Чужой почувствовал, как кто-то прихватывает его за плечо. Первым делом он подумал про того еретика, который узнал в нем бывшего бога, и прежде, чем задуматься о том, как бы он доковылял с разрезанными сухожилиями, он резко обернулся и, выхватив кинжал, приставил его к горлу преследователя, толкнув его к стене. Карие глаза усмехнулись ему в ответ, и Даниэль почувствовал, как ноги подкашиваются.       - С нашей последней встречи у тебя улучшилась реакция, - мужчина улыбнулся. - Много тренировался?       Даниэль нелепо открыл рот, но ни единого слова не сорвалось с его губ. Он не мог ничего сказать. Он мог только смотреть, судорожно бегать взглядом по знакомым чертам.       Он... Постарел. Морщины в уголках его глаз стали глубже. Седина тронула его виски. Кожа натянулась на скулах, брови опали, придавая его лицу еще более угрюмый вид. Но он был все так же красив, как и в первую их встречу.       Уронив кинжал, Чужой бросился к нему и, закинув руки за его шею, принялся целовать теплые мягкие губы. Корво придержал его за поясницу и охотно ответил, углубляя поцелуй. От волнения воздух быстро кончился, и, почувствовав, что его глупый мальчишка задыхается, Корво отстранился, тихо посмеиваясь.       - Прости, что так долго не навещал тебя, - он погладил большим пальцем шрам на глазу Даниэля, заодно смахивая подступившие слезы. - Нужно было... Найти, на кого все оставить.       - Почему? - Даниэль схватил его за лицо. - Почему ты здесь?       - Мы ведь играем в игру, забыл? - Корво погладил его по голове. - Я нашел тебя. Снова.       Глаза застлала пелена. Очень хотелось разрыдаться.       - Но как? Откуда ты знал? - парень ткнулся лбом в его плечо, - Ты не писал писем уже три месяца...       - Я не писал их тебе, но ты ведь живешь не один, верно? У меня соглашение с одной хитрой дамой.       Конечно, стоило подумать о том, что Билли была к этому причастна. Тем более, они встретились именно в этот день. В день, когда он умер и родился заново.       - На кого ты оставил Дануолл? - не унимался Чужой, как будто пытаясь убедить себя в том, что он не заслуживал встречи с человеком, которого все эти годы не переставал любить, о котором думал каждую ночь, о прикосновениях которого мечтал всякий раз, когда оставался один.       - На Виман, - Корво крепко обнял парня и поцеловал его в макушку. - Она справится. Хоть она мне и не нравится... Она достойна стать новым Лордом-защитником. Тем более, что ее выбрала моя дочь. Я не могу идти против решения, которое Эмили приняла от сердца. В конце концов... В нашей семье так принято. Ну, чтобы императрица спала со своим защитником.       - Стой, подожди... Ты... Ушел с поста?       Корво кивнул.       - Я уже немолод, - он горько усмехнулся. - Связь с Бездной слабеет. Долгие годы усиленной работы дают знать о себе, мне стала тяжелее даваться бумажная волокита. И решение о моей отставке принял не я, а совет. Я лишь решил позаботиться о том, чтобы моя маленькая императрица оказалась в надежных руках. Как и о том, чтобы мой маленький мальчик из Бездны увиделся со стариком прежде, чем того заберут левиафаны.       Чужой долго думал, что ответить ему, но сил ему хватило только на глупость:       - Ты так и не женился?       Мужчина расхохотался. Громко, искренне и звонко, как мальчишка.       - Этот вопрос следовало задавать до того, как ты полез ко мне с поцелуями! - он растрепал смоляные волосы и покачал головой. - Конечно же нет. А ты?       - Скажешь тоже, - прыснул Чужой. - Тут не одобряют однополые браки.       - И это все, что тебя остановило?       - Конечно.       - Тогда, пожалуй, отправлюсь в Тивию на лечебные источники...       Глупо улыбнувшись, парень снова подался к нему и крепко обнял, упокоив голову у него на плече. Сердце его трепетало, как птичка, пойманная в силок, и отвечало ему ровное гулкое биение в груди Корво, спокойное и умиротворяющее. Широкие ладони гладили его по спине, обходя лопатки, и Корво напевал что-то, похожее на колыбельную, тихо-тихо, едва слышно, но голос его проникал под кожу, разливая по телу тепло.       - Я закончил свой дневник, - прошептал Чужой, потираясь носом о шею Корво. - Хочешь, я тебе почитаю?..       - Очень хочу, - ответил мужчина. - Мне давно не читали вслух.