Над пропастью грядущего

— А ты не боишься, что я буду сочинять на ходу? — Отнюдь нет. — Придётся выслушать всё…

      Блеклое солнце горело в небе за окном ослепшим глазом, лучи его еле пробивались сквозь дымку облаков, оставляя тёплые брызги света на полу спальни. Тени потревоженных порывом ветра ветвей метались по комнате, то вздымаясь к высокому потолку, то ниспадая в тягостном бессилии. Слышалось размеренное дыхание волн. Скорее всего, было уже далеко за полдень, когда под сенью тёмно-вишнёвого полога своей просторной, но не слишком мягкой кровати красного дерева Хоук наконец-то глубоко вдохнула и открыла глаза.       Первым, что она увидела, была пышная подушка. Но не та, на которой лежала её пропащая, вечно не дающая ногам покоя голова, а другая, вторая, непонятно зачем оставленная здесь пылиться. Для Мариан она была вечным немым укором, символом её предосудительной неполноценности в глазах всего древнего рода Амеллов, напоминанием об одиночестве, о том, что нельзя в тридцать четыре года жить одной и спать исключительно на правой половине постели, делая вид, будто левая занята воображаемым супругом. Мольба матери, прочитанная в неосторожном взгляде, бесконечно отражалась от стенок черепной коробки при одном виде набитого пухом полотняного мешка. «Карвера больше нет, Бетани в Круге… Ты — моя последняя надежда, последняя надежда…» В конце концов, давно можно было убрать это режущее глаз бледное пятно отсюда, как надоевшую картину, в дальнюю темную кладовку, зашвырнуть, запереть, забыть, установив таким нехитрым образом свою единоличную диктатуру и суверенитет, но Мариан почему-то этого не делала. Ненужная подушка белым флагом поражения так и реяла над ней, а она просто ложилась лицом к стене, отвернувшись от раздражавшего её своей неизменностью упрёка.       Однако просыпалась она все равно на другом боку — в непосредственной близости от олицетворения своего главного безотчётного страха.       Мариан едва заметно поморщилась и перевела взгляд, стараясь сменить свой ежедневный ход мыслей, повернуть реку, уносившую своим сильным течением все, кроме недовольства, вспять. Каждый день просыпаться и отходить ко сну в полном одиночестве было для неё в порядке вещей. Критически рассматривая себя в зеркале и непонятно каким образом умудряясь глядеть на собственное отражение сверху вниз, Хоук видела перед собой единственную, зыбкую, как лёгкое утреннее марево, надежду на мирную жизнь для многих киркволльцев, палача-искателя Справедливости по совместительству (благо, сама Справедливость в лице Андерса состояла в её отряде, так что искать было нечего), в конце концов — беспощадного убийцу. Так же видели её почти все обитатели этого города, которым постоянно было от неё что-то нужно. Судьбу свою она представляла если не ужасной, то уж точно трагичной, и в этой судьбе не было места для приторно-счастливой концовки.       Но, несмотря на все это, Мариан иногда чувствовала себя живой. Ради этого она напивалась в Висельнике, поначалу немного, потом больше и смелее, даже с горьким отчаянием, прикрываемым разве что самоиронией, в компании извечных его обитателей, которые своими россказнями и ночными похождениями восполняли недостаток положительных впечатлений. Каждое чудовищное похмелье, каждый миг омерзительной головной боли стоили того.       Сейчас даже был повод для радости: побочных эффектов весёлой ночи не наблюдалось вовсе. Но тогда что она делала этой ночью?.. Ах, да. Вчера они были в Тени, где Варрик и Изабелла предали её.       Мариан усмехнулась. «Предали». Слишком жесткое слово. Они же находились под властью демона, и злиться на них незачем… Сестра покойного Карвера была только рада, что на этот раз все остались целы.       Хоук наконец встала с постели, потянулась. Пожалуй, можно было бы зайти в Висельник, посмотреть на лица этих горе-предателей, чтобы хоть как-то разнообразить серый день.       Да, так она и сделает.

***

      В Висельнике Изабелла сразу же очень легко и грациозно отделалась своими небрежными извинениями. То есть они должны были казаться небрежными, но Хоук видела, как всегда. Налицо одинокая бессонная ночь, даже слёзы (Изабелла, ты ли это?), лишняя выпивка. Мариан пожалела, что не пришла раньше, даже почувствовала грызущую зависть, ведь она тоже могла посильнее накатить с самого утра, вместо того, чтобы с пульсирующим в висках нетерпением ждать вечера.       Поднимаясь к комнате Варрика, Мариан ощутила, что сердце её слегка заволновалось где-то под сверкающим доспехом: всё-таки, вчера она испугалась его, жуткого, обезумевшего, до дрожи в пальцах, ей даже пришлось сильнее сжать рукоять своего ободряюще увесистого меча в похолодевших руках, чтобы не выдать себя. Трудно было поверить в реальность происходящего, даже когда дьявольский огонь гнетущего, свинцово-тяжёлого взгляда, от которого кровь стынет в жилах у самых закалённых бойцов, пробирал её до мурашек, а смазанные смертельным ядом болты зловеще свистели в дюйме от головы. Бить Варрика она все равно не смогла — только нервно отшутилась в ответ на голос Справедливости (точнее, Мести), призывавший её махнуть гигантским лезвием посильнее, и предложила ей самой покарать неверного. Когда разбойник наконец потерял сознание под натиском магии расплаты, Мариан коротко выдохнула.       — Хоук? Если есть минутка, надо поговорить.       «Минутка? Для тебя — хоть целый час!»       Мариан обожала болтать с гномом, особенно за бутылкой Агрежио Павали из погреба того тевинтерского рабовладельца, но на этот раз гном был явно не в настроении — даже не поднял глаз. Это слегка настораживало. Хоук приложила немалое усилие, чтобы на лице её не проступило волнение, которое она по какой-то неясной причине тоже тщательно старалась скрыть.       — Слушай, Хоук… Видишь ли, вчера я натворил дел. Этот… Демон, он видел меня насквозь… Бартранда приплел, и я вдруг не на шутку разозлился. В общем… Прости меня, мне не следовало идти туда. Я готов загладить вину.       Мариан уже ждала фразы «хочешь, выпьем вместе за мой счёт?», но почему-то фразы не последовало. Её даже тронуло это извинение. Давненько никто с такой искренней неуклюжестью не просил у нее прощения.       — Смотри шире — у тебя теперь еще больше материалов для книги о подвигах моей скромной персоны, — с теплой улыбкой начала было Хоук.       Тут она невольно присмотрелась к другу, виновато опустившему голову, как напакостивший мабари. Поменялось неизменно бесстрастное выражение её глаз. Она уловила какой-то оттенок чувства, какую-то мелкую деталь, ключ к разгадке, но ещё не успела этого осознать. Небывало смелая мысль постепенно начала складываться из обыденных, давно ставших привычными, образов: еле заметный душок скисшего пива, какое подают исключительно в Висельнике, отзвуки праздной болтовни завсегдатаев-пьяниц, обеспокоенность в лице друга, всегда готового прийти на помощь. Эти три вещи неизменны. Но если выпивку и сброд можно найти в любом уголке Вольной Марки, то янтарные глаза, невзыскательная забота и неизменное «прямо за тобой, Хоук» существуют в единственном экземпляре.       Существуют… Для неё?       Так приходит порой понимание чего-то важного: внезапно, когда уже ничего не ждешь и совсем перестаешь удивляться.       Замешательство длилось не более секунды. Варрик всё стоял, уткнувшись подбородком в грудь. Опомнившись, Мариан продолжила уже другим, приглушенным и словно оттаявшим голосом:       — Да что б я делала без моего верного гнома? Без тебя я в слезах бы засыпала.       «Верный» гном наконец поднял глаза.       — То есть… Я уже прощен? Даже никакой выпивки за мой счет?

***

      Варрик через силу отшутился и тут же испугался своих слов. Он так хотел поскорее забыть свою минутную слабость, свой позор, стереть из памяти ужасную измену, скрыться от карающей длани собственной совести навеки. Надо же: променять свою крепкую дружбу с Хоук на месть брату-недоумку, даже драться с ней, прирождённой убийцей… И видеть, что она изо всех сил старается его не задеть, видеть этот сверкающий страх в потемневших глазах, дрожащие тонкие пальцы белого фарфора, беззащитно сжимающие уродливо-огромный кусок стали, острый, как мясницкий нож. Да, было странно наблюдать её такой, она ведь правда никого не боялась. Или никто не задумывался о том, что она вообще может бояться.       Но кое-что ещё томилось на задворках сознания гнома. То, о чём он не смел и помыслить, будто сама такая мысль оскверняла величайшую святыню, как темная драконья кровь, пролитая безрассудным фанатиком на Урну Священного Праха. То, что заставило его вчера выпить больше низкосортного алкоголя, чем следует. То, чего быть не должно.       Ему понравилось тогда смотреть прямо в округлившиеся глаза Мариан, такие пламенные и чистые, глубокие, настоящие.       Он никогда до этого так долго и нагло не пожирал их своим взглядом. Даже затуманенный демоном разум захватил и не отпускал этот момент, сохранил его так явственно, что, стоит Варрику моргнуть, перед ним сразу же всплывает лицо, обрамленное темно-каштановыми волосами, прядь, закрывающая уголок полуприкрытых губ и трепещущая от частого дыхания, и глаза, полные ужаса глаза женщины, на которую неожиданно напал старый друг. В Тени ему хотелось ударить по этому лицу: разбить в кровь вишневую губу, сломать тонкий нос, выбить зубы, оставить, в конце концов, своими кулаками чёрно-синие опухшие фингалы на бледной коже. Сейчас же он до безумия хотел целовать его, медленно и нежно, гладить мягкие волосы, легонько касаться кончиками пальцев шёлковых губ.       Если бы он мог хотя бы дотянуться…       — Знаешь, нам всё-таки нужно выпить. Прямо сейчас.       Ответ Мариан, не желавшей больше углубляться в самопознание на трезвую голову, как нельзя кстати прервал размышления гнома. Он почувствовал облегчение будто бы после ночного кошмара, не заметив перемены в голосе собеседницы.       — Договорились. Только давай не будем больше говорить на эту тему, хорошо?

***

      Вместе с большими глотками дешёвого, похожего на разведённую нажью мочу пива по горлу Хоук разливалось долгожданное тепло. Да, ей нужно избавиться от странных мыслей, хорошенько расслабиться.       Конечно, Варрик здесь не ради неё. Как такое вообще могло взбрести ей в голову?       В это же время сидящий напротив гном вёл внутренний монолог, вся суть которого сводилась к одной фразе, повторяющейся чуть ли не каждые несколько секунд и уже постепенно теряющей из-за этого свой смысл:       «Перестань. Заканчивай с этим, гном. Ты не имеешь права»       Однако по мере того, как хмель ударял в голову, эта нехитрая мантра звучала всё тише и тише, пока совершенно не растаяла в эхе. Теперь оба чувствовали себя как рыбы в воде: Варрик оживлённо беседовал с Хоук, травил свои самые свежие байки, будто ничего не произошло. Вокруг их стола, сплошь покрытого липкими отпечатками солидных размеров кружек, собралась толпа слушателей, не упускавших возможности поразевать рты под истории лучшего сказителя в городе.       А сказитель был в ударе.

***

      После полуночи почтеннейшая публика стала расходиться. Замечая, как стремительно тает облако теней, нависавшее над ним и Мариан с трепетным благоговением, Варрик всё меньше говорил, всё больше смотрел. То самое лицо, но уже не тревожное, а осенённое хитрой полуулыбкой, было прямо перед ним. Кто знает, может быть, это трущобное пойло так приукрасило сударыню Хоук в глазах разбойника, но ему трудно было вспомнить, когда это тени так мягко ложились на женские скулы, а вокруг расширенных от темноты зрачков так гипнотически кружился огненный вихрь.       Бедняга понятия не имел, как его разум зашёл так далеко помимо своей воли, и как теперь избавиться от навязчивых желаний, усиливающихся прямо пропорционально количеству выпитого. Сейчас, в ласковом полумраке таверны, даже самые дерзкие грёзы не казались противоестественными. Наоборот, бархатная пелена ночи дарила надежду.       А Хоук пила, как в последний раз. Всё то время, в течение которого Варрик развлекал посетителей Висельника, она глотала пинты одну за другой, будто в них была вода. Знала же, что гном всегда провожает её до дома, и никогда не позволяет себе напиваться сильнее её в целях безопасности.       Она не ошибалась.

***

      Громкий, почти истерический смех бесцеремонно нарушал благодатную тишину на улицах Верхнего города. Мариан шла, поминутно спотыкаясь, сотрясая воздух мощными взрывами веселья. Варрик плёлся рядом чуть увереннее, поддерживая перебравшую аристократку и еле стоя на ногах из-за удушающего его в том числе хохота; в глазах у обоих бедолаг стояли слёзы.       — Андерс и Фенрис… В порочную добродетель… Против Изабеллы?! — Хоук изо всех сил пыталась остановиться, но снова прыснула. — Быть не может! Чем кончилось?       Варрик без труда расшифровал прерываемую фырканьем и всхлипами речь.       — Представляешь, уже на втором круге они оба… Оба!.. Стояли в чем мать родила! Задница Андрасте, ты бы видела лицо Хмурого…       Гном состроил уморительную гримасу, и тут двое настолько обессилели, что просто встали посреди улицы и согнулись пополам в новом припадке. Сегодня никому не дано было узнать, чем же всё-таки окончился карточный поединок коварной пиратки и двоих заклятых врагов, объединившихся ради общей цели.       Прогулка сильно затянулась, и друзья не знали, что проходят уже третий круг. Они побывали во всех районах Киркволла, за исключением, пожалуй, только Клоаки. Мариан первая догадалась, что они сделали петлю, когда шумная пара в который раз проследовала мимо входа в Висельник, и прервала дружный хохот.       — Подожди-ка, Варрик. Мы пришли назад. Ты что, сегодня тоже нализался больше положенного?..       Следопыт озадаченно потёр висок, пытаясь определить своё местоположение.       — Я скажу тебе больше, дорогуша — мы, кажется, проходим тут далеко не впервые.       Оба помрачнели. Хоук подошла к ближайшему дому, прислонилась к каменной стене и с обречённым скрежетом сползла на землю. Варрик, долго не думая, уселся рядом. Вместе с ними, казалось, замолчал весь город.       Немного погодя мёртвую тишину прервал робкий голос.       — Я испугалась тебя вчера.       Мариан говорила как обычно, разве что с оттенком лёгкой грусти. Гном подивился: неужто хохотушка протрезвела быстрее него?.. Но, оглянувшись, он убедился в обратном: затуманенный взор, направленный в одну точку, не оставил сомнений. Видимо, это была просто короткая передышка.       — Я видел. Мне и самому было страшно. Но мы же договаривались, что больше не будем об этом, верно?       В ответ послышался невнятный лепет, Мариан неуклюже уложила голову на широкое гномье плечо. Варрик смог понять только обрывок фразы, прозвучавшей уже у самого уха:       — Проклятая подушка, Архидемон её подери…       Откуда же он знал, что буквально через пару минут она уснёт мёртвым сном, и что он сам будет уже не в состоянии тащить её в имение?..

***

      Мысль о том, что можно оставить Хоук на улице, даже не могла прийти гному на ум. Следующие полчаса он мучался, пытаясь не упасть самому, а заодно и не уронить спящую красавицу по пути к своей комнате. Потолок постоянно уходил в какую-то неприятную спираль, и увлекал за собой по кривой траектории пол и стены; было нелегко в этом хаосе нащупать землю под ногами. Чертыхаясь и пошатываясь, Варрик внёс свою оглушительно звенящую сильверитовыми щитками подругу в спальню, посадил на стул, аккуратно снял доспехи (как жаль, под поддоспешником была сорочка), уложил на мягкий матрас, застеленный шёлковым бельём, заботливо подпихнул ей под голову пухлую подушку. Что она там говорила про подушки, он так и не понял. Накрыв её по уши одеялом в качестве завершающего штриха, уставший гном оглядел свои уютные покои, в которых, очевидно, он сегодня ночевать не будет. Блуждающий без цели взор притянуло бледное лицо спящей Мариан. Как назло, опять нахлынула на Варрика непонятная нежность; наклонившись над причиной своих потрясений, он пытался разгадать, чем она его так манит.       Уставшие глаза закрыты, в тёмных губах небольшая щёлочка… И почему она не сидит в библиотеке своего богатого имения, зачитываясь романами знаменитого Тетраса, а бегает по грязным подворотням с двуручным мечом, рассекая чужую плоть? Почему не наряжается по праздникам в пышные платья, а ходит в панцире из металла? Почему она не слушает историю, а творит её? И почему, собственно, он так робеет перед ней, перед её решительной самоотверженностью?       Вот же она — героиня нашего времени — напилась и спит у него, в одной сорочке. Просто женщина. Её можно любить, как любую другую… Она может любить.       Лишь прикоснувшись к щеке Мариан кончиками пальцев, Варрик почувствовал колючее раздражение. Наутро она даже не вспомнит этого, ничего не вспомнит. И всё опять будет также, как раньше. Он ведь уже давно увлёкся ею, хоть осознал это только сегодня; но она и не отталкивает, и не подпускает его, не понимает, что тоже может, должна любить, и это выдают те самые глаза, которые породили все идиотские ненужные противоречия в душе разбойника. Из доводов его разума в конечном итоге сложился неутешительный вывод: «Проклятье. Варрик, ты в дерьме»       А Мариан снилось, как она с невыносимой головной болью просыпается в своей постели туманным утром, снова видит пустую, холодную подушку, и жгуче-горькие крупные слёзы одна за одной стекают вниз по её щекам.