running on empty//бег на месте

«Он любил и при этом нашел себя. А большинство любят, чтобы себя потерять» Герман Гессе «Демиан»

Oh Wonder — «All we do»       После того, как Чанёль ушел, оставив после себя лишь маленькое письмо и сумку, полную его пленок, Сехун путешествовал еще месяц. Он колесил по стране автостопом, знакомясь с разными людьми, снимая самые дешёвые номера в мотелях и экономя почти на всём. Желание пересечься со старшим было сильнее всего в тот момент, так что сопротивляться этому было до ужаса глупо. В голове крепко засел образ яркой улыбки старшего, его волосы, торчащие в разные стороны по утрам, его шуточные упрёки в сторону Сехуна, а руки помнили невесомые прикосновения в последний раз, тепло рядом и сопровождающее его спокойствие. Каждый день Сехун вспоминал, как начиналось его утро, когда Чанёль был с ним: сначала тихие просьбы проснуться, потом более настойчивые возгласы возмущения и в конечном итоге прилетевшая в лицо подушка. Хорошо, что с кровати не сбрасывал. Это было смешно и глупо, а потому легко и беззаботно. Пока не прекратилось. Именно тогда О начал распечатывать пленки Чанёля, одну за одной. Ему очень хотелось взглянуть на фотографии, которыми так дорожил Пак. Внутри бурлил поток эмоций и нетерпения, когда он стоял в фотостудии, но его ждало большое разочарование, потому что снимки были не такими, какими он хотел их видеть. Вместо ярких и красивых, а самое главное профессиональных фотографий, там были любительские снимки исписанных стен, каких-то не особо примечательных цветов и много неизвестных людей в толпе. Зачем он все это фотографировал? Эти снимки были абсолютно бесполезны.       По крайней мере Сехун думал так в начале. С каждой новой фотографией, попавшей ему в руки, О становилось все интересней и интересней, зачем такому человеку, как Чанёль, делать такие бессмысленные снимки? О чем он думал, когда делал их? Что двигало им? Что было в этих на первый взгляд никчемных фотографиях? Среди всех этих снимков Хун так и не нашел ни одну, где был бы старший.       Сехун продолжал свое путешествие. Он любил целыми днями бродить по малоизвестным улочкам, смотреть на чужих и незнакомых людей, наблюдать и запоминать. Одной чашки кофе хватало на несколько долгих часов, потрепанного блокнота, купленного за гроши, и карандаша хватило на месяц. Когда его жизнь завертелась в неизвестном направлении, сведя его с Чанёлем, что так некстати перевернул все с ног на голову, Хун даже не смог подумать о том, что тогда, на крыше, оставил самую дорогую вещь в жизни — кожаный блокнот, в котором было несколько глупых и неумелых зарисовок. То, что давало ему силы держаться. Но все равно это не смогло оказать такого влияния, какое смог оказать Пак Чанёль. Жизнь была однообразной и самое главное — жутко тихой. Это угнетало больше всего.       Фотографии, вклеенные на страницы скетчбука, и резкие, быстро начирканные карандашом рисунки — вот, что имело значение. А еще желание: в одном из мотелей случайно встретить старшего. С каждым новым снимком Сехун хотел этой встречи больше всего. Но следующим разом, когда О смог его увидеть, были новости, которые он смотрел на стареньком телевизоре с помехами.       «Пак Чанёль, главный подозреваемый в убийстве семьи ХХХ, был арестован после семи месяцев преследования. Он упорно отрицает свою виновность в преступлении, но никак не комментирует причастность к похищению пятимесячной давности. Расследование продолжается, чтобы выяснить, что произошло с жертвой похищения…»       В тот момент, глядя на то, как дорогого ему человека ведут под стражей в наручниках и с повязанной на лице маской, Сехун понял. Он помнит, как в груди стало немного тесно, а в мыслях после этого пусто. Должно быть, Чанёлю просто не нравилось, когда его снимали.       Пак Чанёль, главный сборщик долгов для частной конторы нелегальных ростовщиков, связанных с мафией, на самом-то деле был незнаком Сехуну. На том, кого он знал, были наручники и маска, и его незаслуженно вели в зал заседания суда. Возможно, тогда младший и понял смысл всех сделанных фотографий. Эти снимки были автопортретами старшего. Не того Чанёля, которого видели окружающие, а того, каким он сам себя видел. То, что его окружало, то, за что цеплялся глаз — вот, что должны были знать другие. Он — не игрушка в руках больших людей, он — обычный человек, с чувствами и эмоциями, мечтами и переживаниями. То, где он находится, и то, что он любит. Ничего более.       После ареста Пака, Сехун пошел в полицейский участок, чтобы они были в курсе, что с ним все в порядке. Конечно, полиция не поверила его словам, устроив длинный допрос. Отец О примчался сразу, как только сообщили, где находится Хун. Этот человек, который смог устроиться на работу в больницу и снова начать жить, не выпускал своего сына из объятий и робко повторял «Спасибо».

Спасибо. Спасибо за то, что с тобой все в порядке. Спасибо за то, что ты цел. Спасибо за то, что ты вернулся. Спасибо.

      Его отец не просил ни о чем.       В один момент Сехун наткнулся на снимки, выбившие воздух из легких. Свои собственные фотографии, о которых он либо не знал, либо забыл. На них был Сехун, которого мог видеть только Чанёль. Стоящий на крыше, бегающий по пляжу и плещущийся в холодной воде, раскинувший руки в разные стороны и встречающий порывы ветра, летающего в волосах, играющий в баскетбол, сонный с раной на шее и отклеивающимся пластырем, плачущий и сжимающий своими руками одеяло, сидящий на капоте машины и смотрящий куда-то вперед, уснувший во время дороги с чуть-чуть приоткрытым ртом, читающий книгу где-то вдалеке и ярко-ярко улыбающийся, с только что выкрашенными волосами. Чанёль смог увидеть Сехуна таким, каким не смог ни один живущий на земле человек.

Сехун стал частью жизни Чанёля, которую он захотел сохранить.

      О считал, что он полностью сломлен, совершенно не прав, совсем один, что ему нечего терять, что он волен делать все, что только пожелает. Но тот парень, каким старший видел его, сиял так ярко и ослепительно. Сехун захотел увидеть его.       И его он тоже до сих пор хочет увидеть. Lauv — «The story never ends»       В который раз преодолевая все тот же знакомый до боли маршрут, Сехун перелистывает одну песню за одной в новом плейлисте. Когда он вернулся обратно домой жизнь потихоньку начала налаживаться. Дома стало тепло и уютно, вечера были заняты разговорами с отцом, просмотрами каких-то странных, но до жути смешных телепередач, порой настольными играми и смехом. Школа больше не вызывала отвращения. Там появились люди, с которыми приятно провести перемену, усевшись на подоконник, рассматривая проходящих мимо учеников. Появилось любимое занятие и дни постепенно перестали умещать в себе свободные минуты без какого-либо дела. Выпускной класс близился к концу, а мыслей, куда податься потом, не было. Сехун подумывал поступить на переводчика и уехать куда-нибудь далеко. Как они и мечтали.       В наушниках резко начинает играть «Smack down», от чего Сехун дергается и наконец-то осознает, что уже поднялся на последний этаж. С этого места и легкого отчаяния началось его спасение. Знакомая железная дверь отделяет его от бескрайнего синего неба и легкого ветра, приятно окутывающего худое тело. Почему же так тесно в груди? И щемит неприятно. Словно иголками вырисовывают ряды корявых узоров. Он поднимается сюда почти каждую неделю, и всегда это легко и просто, а в этот раз страшно до безумия. Может быть, сегодня не стоит? Пойти домой, позвать Чонина поиграть в приставку, да и отвлечься от старых воспоминаний. Размяв шею, Сехун уже решает повернуть назад, но в последний момент против желания толкает дверь, и та со знакомым скрипом открывается.       Он проходит на крышу, окрашенную в нежно-розоватые оттенки из-за заходящего солнца. Все так же, как и обычно, ровно до тех пор, пока О не видит впереди на краю какого-то человека. Странно. Сюда кроме него обычно никто не приходит. Сехун вновь бросает свою сумку на землю и замирает, рассматривая человека, сидящего к нему спиной. На долю секунды внутри появляется маленькая толика надежды и желания, которая не хочет разрушаться. Сехун боится пошевелиться и разрушить мечту, что так легко может воплотиться в жизнь. Но когда на него поворачивает голову тот, кого он так хотел увидеть, внутри все рушится за долю секунды. Все те же кудрявые волосы, черные-черные большие глаза и смешно оттопыренные ушки. Все тот же Пак Чанёль и его чеширская улыбка во все тридцать два зуба. Он встает и аккуратно спрыгивает на крышу, надевая на спину белые крылья на лямках. Как в первую встречу. Только больше и красивее. Сехун пытается поймать ртом воздух, которого уже не хватает. — Х-хён? — еле слышно просит Сехун. — Жив? — Чанёль стоит в нескольких метрах от младшего, улыбаясь и не двигаясь.       Это длится так долго. Глаза в глаза. Страшно. Красиво. Безумно. Чертовски прекрасно.       В глазах застывают слезы, а в горле неприятным комом застревают слова приветствия. Хотя нет, не приветствия. Обещанного «ты ублюдок», на которое не хватает сил. Чанёль первым делает шаг вперед, сначала медленно и опасливо, потом быстро и решительно. Он хватает Сехуна за край рукава и тянет на себя, крепко обнимая и выбивая воздух из его груди. Пак обнимает почти обессилевшего Сехуна, который не может хотя бы оттолкнуть или обнять в ответ — он смотрит куда-то вперед, смотрит в никуда. — Нашли, Хунни, — облегченно выдыхает Чанёль, сжимая в объятиях чуть сильнее, — нашли настоящего преступника. Я больше не обвиняемый. Я просто Пак Чанёль, который никому ничего не должен.       Сехун медленно поднимает руки и по привычке стискивает кофту на спине старшего. Тонкие пальцы впиваются в ткань со всей чертовой силы. В груди становится легко. — Приятно познакомиться, просто Пак Чанёль, — Сехун прячет взгляд в изгибе шеи старшего и тихо выдыхает: — я скучал.       От Чанёля пахнет шоколадным тортом и терпким, вкусным кофе. На его спине крылья, а в руках чья-то жизнь, хрупкая и родная. Сехун отстраняется первым и вглядывается в лицо Чанёля, а в его глазах ярко читается вопрос «что теперь?». — Теперь, — Пак решает ответить быстрее, чем Се успевает осознать, что хочет задать этот вопрос, — мы можем путешествовать. Как и хотели. Ты не против? — Что? — Сехун не верит своим ушам. — Не против отправиться в путешествие, о котором мы с тобой говорили? — Ты издеваешься? — Сехун сводит брови к переносице и слегка надувает губы. — Я терпел все это, терпел твою пропажу, терпел допросы полицейских, терпел эти месяцы неизвестности, чтобы ты задавал такие вопросы? — внутри у Чанёля словно бы мир падает вниз. — Ты все еще боишься, что я не отвечу «да»?       Сехун улыбается. Улыбается как дурак, пока старший старается осознать, что происходит. А происходит то, что О сам притягивает к себе Чанёля, обнимая так крепко, как только способен.       Здесь, на крыше, долгожданная встреча и трепет сердец, а там внизу бурлящая жизнь. В квартале отсюда прекрасная кофейня, в которой подают вкусный авторский кофе, с рисунком на пенке, и до безобразия сладкие торты. Ещё дальше комната Сехуна, в которой мало места и все заставлено книгами, а стены увешаны плакатами и фотографиями, и мягкая не заправленная кровать, с лежащей на ней кипой блокнотов. В нескольких тысячах километрах другие города и страны. А впереди жизнь и долгая дорога.       Дорога, в которой пара наушников одна на двоих, в которой истории, улыбки и слёзы напополам, в которой тёплые булочки и горячий какао с заправки, огни по пути и ощущение скорости всем нутром.       Но только это всё потом. Не сейчас. Сейчас переплетенные пальцы, поднятая с земли сумка и снятые со спины старшего и надетые на Сехуна белые крылья с лямочками. Сейчас — счастье.