i am still here

      Если бы кто-нибудь в Царстве смерти вёл архив или, быть может, проводил перепись населения, кроме скучающих в своих подвалах, чудом выживших, старух. Тогда, возможно, появились бы и люди, думающие о том как жить лучше. Жить лучше в Царстве смерти. Умирать «лучше» в Царстве смерти. Быть.       Из окна своей квартиры на окраине города, когда-то имевшего название, а теперь заполненного трупами, Джон наблюдал за долиной смерти, что расстелилась по всей земле. Он был ещё жив и ещё видел смысл в том чтобы продолжать выживать, продолжать видеть как этот падает всё глубже в бездну.  Будущее не может существовать в Царстве смерти, будущее не может существовать в обители смерти. Поэтому он искренне сочувствовал детям, что родились перед тем, как ад поднялся на эту землю, он жалел детей, что родились в аду. Он видел их каждый день из своего окна волочащими свои маленькие конечности по земле, гниющими под светом солнца. Детские песенки, которые он помнил из своего детства теперь звучат также зловеще, как нечленораздельное рычание за стеной его собственного дома. Радио - последнее средство связи, которое позволяло Джону узнавать новости, узнавать о новых попытках отбить этот давно забытый город. Он бы тоже мог присоединиться к ним, отчаянным бойцам против Царства смерти,  мог бы в один из очередных походов за продуктами и химикатами упокоить пару тройку гниющих тел, мог бы себе позволить уложить пару тройку детей в их вечную колыбель. Мог бы, но не стал.       Радио последнее напоминание о когда-то процветающем мире и коллосальном потоке информации льющимся из каждого гаджета, который теперь не более чем камень наполненный схемами и проводами. Радио единственное что позволяло Джону не забыть человеческую речь.       Оно замолкло.       Осталось только рычание. Рычание за окном, как раз перед тем как исчезнуть в нечеловеческом, раздирающим душу и связки предсмертном крике нового члена армии Царства смерти. Джон ничем не поможет - услышит, почтит память, запомнит неизвестных жертв. У него есть смысл выживать, есть смысл оставаться в своей квартире с одной дверью, которую он пока не может открыть, ради которой он собрал из этого города всё, что позволили судьба и знания, приобретённые ещё тогда в прошлой жизни. Тогда, когда солнце было хорошим знаком, когда воздух не имел тошнотворного запаха. Тогда, когда тело за соседней стеной было ещё живо. Было его дочерью.       Она стала ещё одним ребёнком этого тлеющего ада. И она могла бы резвиться с остальными по улочкам города не имеющего названия. Джон бы смотрел на неё из окна и, возможно, как подобает настоящему отцу он бы не одобрил её нового парня. Иногда Джон представляет как мог бы её отчитывать и говорить, что этот юноша вовсе не подходит для его красавицы. Конечно. Не подходит.       У него, возможно, не хватает конечностей, скорее всего, часть кожи отваливается на ходу. А умственные способности ограничиваются лишь погоней за юбками, иногда штанами, но мир свободный, особенно теперь - не важно.       Она бы прорычала что-то про красивые глаза, чистую душу или обалденный мерседес, который однажды переехал это недоразумение.  Джон так и не смог придумать что он бы ответил ей, своей прекрасной дочурке.       Прекрасной мёртвой дочурке запертой в соседней комнате без окон для которой он сам приносит еду, а иногда и приводит. Его дочка не гуляет с мальчиками, а ещё очень любит яркие цветы. Его дочка не такая как те дети за окном, которым Джон мог бы помочь, но так и не поможет. Радио молчит уже около недели и Джон забыл о том как звучат другие человеческие голоса. Его дочка каждый день встречает его радостным рычанием, а после его ухода ещё несколько минут напевает какую-то неведомую песню, Джон так и не смог понять её мотив, возможно, все дело в искажённой тональности или отсутствии у дочери какого либо слуха. Она всегда была сильнее в технических дисциплинах нежели во всей этой гуманитарной мути и искусстве.       Джон уже не слышит за окном криков и даже рычание постепенно, но покидает улицы города не имеющего названия. Он думает о переезде, однако не может заставить себя покинуть квартиру, где выросла его дочка.  Она воет за стеной, возможно, это подростковый бунт, думает Джон. Она мечтает, как и другие, о путешествиях, о поездке не концерт, о пикнике на огромном поле цветов. Джон помнит, что через неделю у неё день рождения. Он знает какой подарок подарит ей на шестнадцатилетие.       Именинный торт получается из рук вон плохо, да и выглядит соответственно, как выяснил несложившийся кондитер, консервы плохо поддаются термической обработке и дизайнерским изощрениям. Однако, отец верит, главное - настрой. Его дочке понравится. Ей понравится торт, ей понравятся множество летающих по квартире ярких шариков. Ей понравится то поле цветов, что он соорудил из всего что попадалось под руку и расстелил на сером от грязи и пыли ковре в гостиной. Она увидит всю эту внезапно полюбившуюся ей красоту и очень обрадуется, бросится в объятия отца и, возможно, будет даже плакать, но самое лучшее она увидит только позже.  На её праздник, возможно, придут даже её друзья, но Джон не рассылал приглашений, однако, как можно забыть о дне рождения такой прекрасной девочки? Они  придут. И тогда Джон преподнесёт для неё торт, на котором будут ярко сиять свечки в честь именинницы. И пусть всё немного не так как было в прежнем мире, пусть свечи заменяют столбики с порохом , но сияют они ярко, даже ярче восковых братьев.       Когда пламя погаснет его дочь увидит как цветы разложенные на полу расцветут в своём химическом великолепии и их ароматы заполнят комнату так сильно, что будет тяжело дышать, а красота будет выедать глаза, но отвернуться от такого будет просто невозможно. Джон уверен его крошке понравится. И даже её друзья оценят этот подарок. Он во много раз лучше чем солнце в Царстве смерти.

Джон зажигает свечу.