Черепаха мог бы вам помочь

      Миллионы лет спрятанная в укромном уголке Млечного Пути планета по имени Земля существовала в спокойствии и мире, развиваясь, взрослея и постепенно превращаясь в колыбель человеческой цивилизации. Ледяные кометы и бесчисленные астероиды проносились над ней, не причиняя вреда, увлекаемые притяжением Большого брата — Юпитера, а другие планеты, большие и малые, с любопытством поглядывали в сторону младшей сестренки, которой была уготована особая роль в Равновесии сотворенного древними силами Мироздания. Но там, где существуют Созидание и Добро, обязательно заводится и всеразрушающее Зло. Доподлинно не известно, насколько болтлив оказался тот, Другой, а, возможно, кто-то еще слишком громко думал о планах на Землю и ее будущее население, а может, так распорядился Хаос, но в один ничем не примечательный день что-то пошло не по замыслу.       Обманчиво глубокая тишина, внезапно возникшая нарастающая вибрация, огонь, впервые пришедший не из жерл исполинских вулканов, а с безмятежного неба — так величественная река, позже названная людьми Кендускиг и заключенная ими же в каменные оковы Канала, стала свидетелем невероятного события: вторжения хищного существа из иной вселенной. За ослепительной вспышкой последовал мощный взрыв, потрясший землю и в одно мгновение изменивший ландшафт дикого края, обратив холмы в котлованы, спалив леса огненным ветром и накрыв долину завесой едкого, удушающего дыма. И многие годы спустя этот край оставался абсолютно безжизненным, превратившись в пустыню из черного пепла, перемешанного с раздробленной горной породой и обожженной, разложившейся плотью.       Но путешествие сквозь космические просторы и плотную атмосферу не прошли даром и для пришельца, сильно повредившего панцирь и едва не погибшего от столкновения с поверхностью удивительной планеты, единственной живой на многие световые годы вокруг. Почему Оно выбрало именно этот, предназначенный людям, мир? От чего бежало Оно? Что представляло Оно из себя? Ответы на эти вопросы для обитателей Земли так и остались затерянными в пустотах макровселенной. Впрочем, само древнее существо, воплощающее в себе изолированный мир смерти и страданий, прекрасно знало, ради чего прибыло в материальное измерение, рискнув каменной шкурой: именно здесь, на задворках Млечного Пути, у Оно будет всё: надежное укрытие от проклятых Хранителей, источник обильной и необычайно вкусной пищи и бессчетное количество лет для воплощения доселе недоступных целей. Будущее казалось прекрасным, а в ожидании его наступления можно было и как следует выспаться.

***

      Мятая карта бессовестно обманула одинокого путешественника, заставив полдня блуждать в переплетениях извилистых дорог и в незнакомой местности, глотая невесть откуда взявшуюся колючую пыль. Над долиной царило безветрие, а солнце пекло на всю катушку, раскаляя и без того измотанный тысячами миль старенький фургончик, и превращая водителя в полуфабрикат, медленно разогреваемый в микроволновке до золотистой корочки на вытекших через уши мозгах. Природа, поначалу казавшаяся великолепным шедевром небесного Творца, теперь вызывала головокружение и легкую тошноту: мимо примечательного серого скальника фургончик, казалось, проехал уже в десятый раз, а нужный поворот так и не нарисовался. Будь на месте путешественника кто-то другой, кто-то более рациональный и привычный человеческому миру, то он бы давно остановился, открыл все двери, подставляя прокоптившийся салон равнинному сквозняку, и внимательно изучил бы карту, по возможности отметив свое местоположение. Придумал бы дельный план, как проехать из пункта «А» в пункт «Б». Но фургончик, не сбавляя скорости, в поисках истины пошел на одиннадцатый заход, следуя правилам иной, известной лишь немногим, игры.       — Кажется, я на верном пути, — мужчина почесал выгоревшую бороду и вдруг заметил, что держит карту вверх ногами. — Ага, хитрая уловка! Но я раскусил её, хе-хе…       Бренчащие под зеркалом заднего вида индейские амулеты осуждающе закатили глаза, и водитель слегка покраснел. Но тут возник долгожданный указатель с обозначением искомого поворота, и фургончик, сверкнув зеркалами на солнце, уверенно поехал покорять новую цель. Радио, наконец, откашлялось и поймало волну, и в кабине зазвучал старый добрый Дон Маклин со своим бессмертным «American Pie*». Несмотря на то, что на календаре был уже 1988 год — время новых кумиров, эпоха сумасшедшего диско — такую песню невозможно было забыть, невозможно промолчать и не подпеть ей, тем более, сияющая погода способствовала душевному подъему.       — Это было давно-о-о-о, но я всё ещё помню,       Как эта музыка заставляла меня улыбаться.       И я знал, если бы у меня была возможность,       Я бы мог заставить людей танцевать,       И, возможно, они стали хоть немного счастливее…       Мужчина барабанил пальцами по рулю, растворяясь в гитарных аккордах, и пропитанный ветром, омытый ливнями и океанскими волнами зеленый фургон послушно нес его вперед. Золотые рыбки на кузове удивлено взирали на поросшие лесами холмы штата Мэн, выпучивая глаза и выдувая разноцветные пузыри, но самое удивительно еще ждало за горизонтом, там, куда уводила дорога, с каждой минутой сокращая расстояние до пункта назначения. Удивительно, но за несколько часов путешествия при наличии полосы встречного движения в обратном направлении не проехала ни одна машина, словно на северо-восточном направлении перекрыт выезд. «Определенно, я на верном пути», — вновь подумал путешественник и покрутил колесико, увеличивая громкость.       — Бай, бай, Мисс Американский Пай.       Ты приехала на шевроле к дамбе,       Но та дамба иссохла,       А старые друзья пили пиво,       Напевая: «Это будет день, когда я умру.       День, когда я умру…»       Доподлинно не известно, собирался ли тот странный мужчина умирать, или, наоборот, жить долго и счастливо там, куда двигался с упорством стада бизонов, в не менее странном местечке — многострадальном Дерри, чьи плывущие в теплом потоке очертания уже появились в поле видимости. «Надо же, какой милый городок», — решил водитель, вдавливая педаль до упора, а потом задумался и снял розовые круглые очки: «Н-нда-а, а вот так он хуже некуда! Прямо дрянная дрянь, но выбирать не приходится». И, сбавив скорость, вернул очки на законное место. Что же, он сам подписался на это еще бесчисленное множество лет назад.       Радио вновь охрипло, захлебнувшись беспечной волной, и путешественник отвлекся, пытаясь настроить аппарат. «Давай же», — вздохнул он, мучимый скрежетом напоминающих злорадный хохот помех. От внезапной встречи с тишиной под налобной повязкой мгновенно скопились капли соленого пота. Кто знает, что могут сообщить потусторонние шумы, в какую ловушку заманить спутанное усталостью сознание? «Дава-а-ай», — ощутимый хлопок отрезвил взбунтовавшийся приемник, и салон содрогнулся от тревожно торжественных раскатов «The Final Countdown»**. «Сойдет», — ненавидевший тишину водитель довольно откинулся на спинку кресла, поглядывая на качающиеся амулеты.       Отправляемся вместе,       Но нужно прощаться,       Кто знает, вернемся ли снова       Мы назад на Землю?       «Финальный отсчет… Обратный отсчет», — подпевал он, боковым глазом наблюдая за тем, как золотисто-алый закат опускается на подлунный мир, ведя за собой звездную темноту. Судя по путеводителю, до Дерри оставались жалкие десять миль, вот уж действительно пошел обратный отсчет: десять, девять, восемь, семь… И тут двигатель решил, что с него хватит безостановочной работы и что ему, двигателю, нафиг не сдался никакой треклятый Дерри. Протест машина выразила весьма доходчиво, израсходовав запас топлива и заглохнув под пылающим небом посреди пустынной дороги. Железное сердце остановилось. Хлопнула дверца, и на шоссе упала длинная тень того, кто оказался не в том месте и не в то время, как сказали бы рассудительные горожане. Но поскольку несостоявшийся гость Дерри вовсе не был человеком, он только покачал головой, стараясь через раз вдыхать пропитанный канализационным зловонием городской воздух.       — Сколько же времени ты обитаешь здесь, что тобой провоняли даже окрестности? — нахмурился мужчина, забрасывая в фургон пустую канистру к уже четырем имеющимся.       Толкать бесполезный транспорт оказалось непросто, а дорога, как назло, в этом месте поднималась в гору и была по-прежнему совершенно безлюдна, как в худших кошмарных снах. Потные ладони соскальзывали с грязного металла, а амулеты в кабине злорадно переливались костяным звоном.       — Ну, погоди, я тебе все припомню! — погрозив кому-то в пустоту, медленно переставляя ноги, мужчина упорно двигался в злополучный город, на въезде в который согласно карте располагалась заправочная станция.       Дикая черепаха со скучающим видом проковыляла по теплому покрытию шоссе, обогнав незадачливого путешественника и его бессовестный скрипящий фургон с золотыми рыбками на боках. «Ступай же в Дерри черепашьими шагами», — усмехнулся мужчина, прибавляя ходу: «И куда только делись мои силы?». Внезапно за спиной раздался шум ревущего мотора, стремительно приближающегося к пострадавшему от энергетического кризиса. Но не успел путешественник обрадоваться первой за минувший день попутке, как она со свистом пронеслась мимо, увлекая под колеса случайную жертву — дикую черепаху, а сидевшие в машине парни, по виду совсем молодые, еще школьники, обсмеяли мужчину, назвав его дедулей и еще как-то, совсем уж неприлично.       Машина лихо укатила в сторону Дерри, взметнув клубы дорожной пыли и всколыхнув мерзкое чувство беспомощности и страха, но не за себя, а за живое существо в твердой скорлупке, выброшенное на обочину ударом колес. Подбежав ближе, мужчина осторожно опустился на колени возле кровавой лужицы, сочащейся из треснувшего панциря. Животное успело спрятать голову, но эта природная предусмотрительность подарила ей лишь несколько мучительных минут жизни. Черепаха умирала молча, со стойкостью камня или столетнего дерева, царапая когтистыми лапами твердую бесчувственную поверхность, она стремилась уйти в сырые луга, полные живительной влаги и сочных рыбешек, и там в одиночестве испустить дух. Сильная, потемневшая от солнца и ветра рука в широких кольцах-оберегах подняла храбрую черепаху на уровень блестящих глаз, больше не спрятанных за розовым стеклом.       — Тише-тише, дядюшка Матурин уже здесь, он поможет тебе, — ласковый шепот замедлил стремительное время, когда под укрывающей рану широкой ладонью засиял теплый свет, перетекающий в белый, а после — зеленоватый, волшебное сияние окутало замершую черепаху, заставляя сомкнуться края страшной трещины, затянуться вспухшим рубцом — костяным лучом.       В оставленном без присмотра фургоне проснулось радио, заиграв «Listen To Your Heart», тем самым вселяя в два маленьких сердца великую надежду, что они переживут предстоящую ночь, глубокую и непроглядную, как грязные тайны городка Дерри, и выстоят в последующие нелегкие дни. Так двое путников и добрались до заправочной станции, под скрип старого выдохшегося фургона и пение шипящего радио.       — Ну, как ты там, дружок? — то и дело спрашивал Матурин, выглядывая из-за зеленого корпуса, но сидевшая на водительском месте исцеленная черепаха при всем желании не могла высунуться в окно и в знак благодарности помахать спасителю когтистой лапой.       На обшарпанной заправке ожидаемо никого не оказалось, несмотря на горевшие над колонками фонари, словно местные жители по вечерам дружно сидели дома и под страхом смерти не заправлялись, чтобы на на ночь глядя умчаться прочь из Дерри. Безуспешно подергав ручки запертых дверей, постучав в темные окна, Матурин пожал плечами и вернулся к спрятанному в кустах фургону — вблизи логова заклятого врага требовалась особая осторожность, ведь Черепаха хотел сохранить свое появление в тайне, насколько это было возможно. Но сейчас, с наступлением сумерек странное чувство, похожее на внутриутробную щекотку, заставило Матурина остановиться и обернуться. Первые секунды все было спокойно. Потом из-за бетонного столба в круг льющегося с потолка света медленно выплыл красный воздушный шарик, вроде тех, что родители покупали детям за хорошее поведение. Остановившись, шарик завис на месте, красуясь перед незваным гостем, и на упругой резиновой поверхности проступили темные буквы.       — Добро пожаловать в Дерри… — вслух прочитал Матуин и охнул: его так быстро заметили!       Впрочем, от Вселенского Зла иного он и не ждал, и прием оказался и вовсе до наплевательского скромен. Подхватив вьющуюся ленточку и подтянув шарик к себе, Матурин достал из нагрудного кармана черный маркер и, высунув язык, немедленно оставил ответное послание.       — Лети в Её логово, — прошептал он, отталкивая шарик в темноту и с удовлетворением наблюдая, как алый маячок растворяется во мраке, щеголяя изображением руки с поднятым средним пальцем.       Позже, прислонившись к высокому колесу, Матурин сидел на еще теплой земле, держа на коленях дикую черепаху, и широко распахнутыми глазами смотрел, но не в сторону огней Дерри, а на широкую, опоясанную звездами ленту Млечного пути, считая яркие метеоры и думая о будущем: ему оно виделось в светлых, с зеленоватым отливом, тонах.

***

      Странный фургон, ставший из-за пыли цвета хаки, так любимого всеми нуждающимися в камуфляже, пересек административную границу Дерри еще затемно, в половине шестого утра, когда туман скрывал случайных прохожих друг от друга и от их общей безрадостной участи. Дорожная карта по приезду была заботливо сложена и убрана в бардачок: здесь, в Дерри, она бесполезна. Местечко, куда привела Матурина многолетняя погоня за злейшим врагом, оказалось обыденным, как черничный пирог, и одновременно непредсказуемым, как осенняя погода на Аляске. Исследуя Дерри методом слепого котенка, проще говоря, тычась во все углы, Черепаха вскоре обнаружил, что город лениво играет с ним, пусть и не зная его истинной сущности — так сытые домашние псы рычат на любой шорох без попыток пустить в ход клыки. Вот указатель с наименованием улицы, а вон и сама улица, правда, называется совсем по-другому. Вот широкая дорога, на которой разминутся хоть десять таких хиппи-фургончиков, как по утру обозвали заспанные работники заправки нелепый транспорт гостя, а вот вам — раз! — провалившийся по всей ширине дорожного полотна асфальт, заботливо прикрытый от глаз водителей лентой сырого тумана: добро пожаловать, господа! Скоро вы поймете, что попали в Ад!       «Ад», — затронув великолепный пласт человеческой истории, Матурин вдумчиво повторил короткое слово, по его наблюдениям, звучавшее из уст смертных чаще, чем «С добрым утром», или «Как поживаете? Очень за вас рад!», и вмещавшее неописуемо много разнородных эмоций, от вкуса которых существу, воспринимающему энергетическую пищу, хотелось блевать в придорожных кустах. «Гори ты в Аду! Какого чёрта?! Катись в Пекло, мудак! Отсоси Дьяволу!», — звуковые волны разрушающей силы, по счастью, ничтожно слабые, рассекали пространство, безжалостно искажая ход событий, например, в том случае, когда разозленный человек отвлекался от дороги и вмазывался в фонарный столб, в хлам разбивая машину и, в особо печальных случаях, собственный череп. Дерри был ближе к Аду, чем все прочие города на планете вместе взятые: Матурин осознал это, едва ступив на сухую землю на городской окраине. Задворье городка было застроено однотонными одноэтажными домами, малопривлекательными и нелюбимыми хозяевами, годившимися разве что для самых непритязательных обывателей: есть крыша над головой, да и ладно!       Но местный Ад прятался не в убогих, гоблинских окнах, не на пустых заправках и не в исковерканных указателях: он, как и положено горячо любимой людьми Преисподней, затаился глубоко под землей. Покинув фургон, Матурин оглянулся и всем телом лег на холодную, сырую землю, прислушался, отчетливо различая своеобразный гул пустоты внизу — вода уже плескалась в адских котлах, заготовленных для земных грешников, но костры под ними было некому разводить, и по-настоящему дьявольская смена настанет только с приходом в цех самого Дьявола. И этого Матурин старался всеми силами не допустить, одновременно стараясь не разнести в пыль мир людей как таковой неосторожным применением силы Хранителя. Понимая, что время играет против него, Черепаха завел мотор, направляясь на поиски логова спящего Зла, чьи невидимые сети протянулись повсюду, накрывая обреченный Дерри плотной силовой крышкой, как кастрюлю с плавающими в ней кусками мяса, говорящими и двигающимися. И первое, что сделает оголодавшее за время спячки существо, как и любая уважающая себя хозяйка на любимой кухне — поддаст жару.       И когда это произойдет, увы, никто не мог даже приблизительно предсказать: может, завтра, может, через сто лет. Спящая энергия покоящегося в недрах земли Зла холодными волнами ритмично накатывала на утренний Дерри, расходясь во все стороны, как от эпицентра разбегаются отголоски землетрясения. Отражаясь от живой и неживой материи, волны рисовали для разума спящего существа трехмерные изображения окружающей его логово действительности. И эти энергетические засранцы-маячки выдавали местонахождения Матурина с потрохами, подобострастно сигналя хозяину: «Тревога! Тревога! Черепаха здесь!», — приближая пробуждение кровавой бури. Колокола Справедливости пробили назначенный час, последний, чтобы одолеть существо на его же территории, прежде чем Оно восстановит прежнюю силу и станет несокрушимым. «Так-так-так, гости пришли, пора открывать двери», — обнаружив источник пульсирующей силы, Матурин сделал последний глубокий глоток созидательной энергии из Пустоты и перекрыл поток, лишая себя подпитки извне, после чего с головой погрузился в атмосферу Дерри, как кашалот, ныряющий за глубоководным кальмаром.       И пока Матурин решительно двигался навстречу неясному будущему, в шахте под Дерри на глубине порядка двух миль, в абсолютной темноте древнее Зло ворочалось в сыром и теплом коконе*, сплетенном из сжатого воздуха и его же вязкой слюны. Двадцатисемилетний период спячки приближался к концу, и к возвращению в состояние активности следовало ответственно подготовиться. Оболочка уже обновилась и очистилась от остатков плоти и грязи, оставшихся с прошлого охотничьего сезона, и сейчас плывущая сквозь пространство и время внешняя тень Зла активно разведывала обстановку, докладывая Оно обо всех важных переменах. Как ни странно, человеческий мир, сужавшийся для существа до площади Дерри и его окрестностей, не претерпел особых изменений, даже внешне: волна архитектурной революции обошла сей край стороной, и желающих выстроить в городке собственную колонию небоскребов пока не находилось. А жаль! В высотных домах можно поселить больше людей, которые нарожали бы еще больше трусливых, доверчивых детей, и помогли бы потустороннему хищнику запастись силой для дальнейшего шага. Но и установившаяся в текущем столетии стабильность вполне себе устраивала существо, именовавшее себя Пеннивайзом и накрепко сросшееся с очередным устрашающим обликом серебряного клоуна. Город под крышкой котла по-прежнему оставался съедобным, а питательная еда — главнейшая вещь в бытии чудовищ из Макромира.       В общем, жизнь дремлющего в уютной кроватке Пенни можно было бы назвать счастливой, но одна маленькая деталь портила безмятежное «утро» — в его личную столовую бессовестно наведался некто, старый и неприятный до зубной боли, нахал был осязаем и пропитан запахом внешнего мира, вот только блуждающая в закоулках сновидений память никак не могла опознать чужака. Однозначно, это не человек — источаемый пришельцем Свет пах по-особому, какой-то лимонно-миндальной гадостью, вроде той, которой люди поливали мороженое в вафельных рожках. Пеннивайз чихнул во сне, сморщив нос и нечаянно укусив себя за щеку, и… проснулся! Чавкнув затекшими челюстями, угрюмое Оно вдохнуло мрак подземной норы, но глаза не открыло, хотя дикий голод уже стягивал внутренности воплощенного отражения — крайне мерзкое ощущение, надо отметить. «Я еще сплю. Сплю-сплю-сплю», — убеждал Пеннивайз сам себя, кусая пальцы и стараясь избавится от голодных судорог внутри, чтобы снова уснуть. Заодно роясь в закоулках воспоминаний, ранее обращавшихся в смешанные и запутанные сновидения, существо тщетно пыталось отыскать следы незваного гостя, с которым оно уже когда-то встречалось, возможно, не раз. Появление наглеца спутало планы Пеннивайза, заставив его восстать из небытия раньше времени! Скажите, кто из вас обрадовался бы подобному обстоятельству?       Голод — лучший будильник! Покрутившись в истлевшем коконе и разозлившись на все мироздание, отощавший Пеннивайз хрипло зарычал, выражая тишине свое недовольство, и медленно вскарабкался наверх. Темнота канализационного лабиринта таяла под натиском просачивающегося с поверхности света, и слепящий глаза контраст окончательно испортил настроение Пеннивайза. Цикл начался непростительно рано, а потом вообще все пошло, простите, через задницу. Обычно Пенни после пробуждения, которое могло произойти в любые время суток и сезон года, лениво выползал из спальной норы и перед высоким зеркалом долго и критично оглядывал полюбившийся ему облик: маскарадный костюм и маску-лицо, за которой ни один мудрец не разглядел бы истинную сущность Оно. Украшенное замысловатой рамой зеркало было массивным, старинным и, главное, серебряным: его бывший владелец полагал так уберечь бессмертную душу от обитающих в зазеркалье демонов, но, как было по глупости написано в его некрологе, скоропостижно скончался в своей спальне перед тем самым зеркалом. После похорон дом сгорел дотла от случайно упавшей свечи, а Пеннивайз уволок с пепелища трофей вместе с навсегда запертой в нем перепуганной человеческой душой. От прикосновения к благородному металлу пальцы невыносимо жгло, даже через плотные перчатки и мешковину, в которую было завернуто зеркало, но перенесенная боль стоила результата: источаемый призраком страх приятно сплетался с колким привкусом серебра, и поглощая ядовитое блюдо на десерт, Пеннивайз наивно верил, что приобретает иммунитет к проклятому серому веществу. С тех пор минуло больше сотни лет, истошные крики из зеркала, услаждавшие слух скучавшего в логове Пенни, поутихли, а нечищеная вещица помутнела до состояния бесполезного куска металла.       Вновь задумавшись о загадочном незнакомце, заспанный Пеннивайз забылся и сдуру попытался обточить отросшие зубы об злополучное зеркало, но тут же с воплем отскочил прочь, как ошпаренный кот. Прополоскав пасть вытекающей из стока холодной водой, Пенни злобно фыркнул, когда увидел в мутной глади свое нынешнее отражение: помятый, растрепанный, с огромными черными мешками под глазами — дети от одного лишь вида такого клоуна будут верещать пожарными сиренами и бежать под мамкины юбки, лишая хищника драгоценного, сладкого страха. Никакие воздушные шарики и сладкая вата не спасут положение! В прошлые циклы после кривлянья перед зеркалом и оттачивания мастерства перевоплощения под оглушительные овации существовавших в памяти клоуна мертвых зрителей, Пенни приступал к разминке. От долгого пребывания в невесомости громоздкое тело плохо слушалось, оно то норовило завалиться набок, то спотыкалось на ровном месте, то выдвижную челюсть заклинивало в самый ответственный момент. Так и без обеда недолго остаться, а если бессовестный ребенок вдруг терял всякий страх и задорно смеялся над оконфузившимся клоуном, то надышавшегося весельем Пенни неделю тошнило и мутило — то было проверено горьким опытом, когда Оно однажды проснулось под Рождество и, забравшись в первый же приглянувшийся дом, вместо Санта-Клауса выпрыгнуло из камина, запутавшись в гирлянде и свалившись на праздничную елку. Конечно, отлежавшись в замерзшей канализации, Пенни взял реванш и испортил-таки жителям Дерри праздник, но горький осадок остался.       Обожженный язык ужасно болел, и разъяренный Пеннивайз вместо утренней зарядки устроил остервенелый бой с зеркалом, безжалостно швыряя его по всем углам и добивая потрескавшийся раритет подручными предметами вроде черепов и обломков строительного мусора. Покончив с обидчиком, Пенни гордо вздернул нос и, оглядев мрачным взглядом, как толстяк — пустой холодильник, каменный купол мрачного жилища, забрался в выцветшую цирковую повозку. Атрибут бродячих артистов некогда принадлежал необыкновенному и печальному человеку, до смерти боявшемуся сородичей и мечтавшему однажды превратиться в зубастое чудовище и сожрать их всех: и коллег по цеху, и неблагодарных зрителей. Удивительный глупец! Сейчас же Танцующему клоуну нечего было делать на безлюдной сцене, и Пеннивайз разгреб груду разнообразного хлама, сваленного здесь им самим, устроившись на короткой и узкой для него кушетке, скрестив руки на груди и поджав ноги. Свернувшись в позе эмбриона, встревоженный неожиданным пробуждением Пенни почувствовал себя в безопасности и сосредоточился на ментальном поиске причины своего отвратительного настроения. И — о, ужас! — никого не обнаружил!

***

      Исколесив добрую половину Дерри, упрямый Матурин случайно выехал на Нейболт-стрит и, свернув в проулок, остановился за пригорком в тени разросшихся деревьев, поодаль от главной дороги и случайных свидетелей. Несмотря на утро буднего дня, здесь было безлюдно — правильно, зачем же соваться в тупик? Хотя, судя по тяжелым злобным взглядам, которыми горожане щедро одаривали Черепаху, они готовы были преследовать чужака, чтобы вот в таком укромном местечке изловить одинокую жертву, содрать с него шкуру и сжечь изуродованное тело вместе с фургоном. Что-то настраивало испуганных людей против него, но что-то и удерживало их от прямых вопросов и угроз. Город был тяжело болен, хронически болен страхом, безысходностью и отчаянием, спрятанными глубоко внутри сознания его жителей — достучаться не выйдет, а лекарства от безумия у Матурина, увы, не было. Спрятав машину под кучей сухой травы, в изобилии окружавшей проулок, Черепаха осмотрелся и понял, что его поиски окончены — полуразвалившийся двухэтажный дом внимательно изучал его подслеповатыми глазницами заколоченных окон. Тень от поросшего кустарником пригорка скрывала ветхое здание, вырывая гнилой фрагмент из общей картины оживленной улицы, оправдывая удивительное спасение бесхозяйной рухляди от строительных бульдозеров и ковшей экскаваторов. К парадному входу вела лестница, сплошь покрытая мхом и тонкими молодыми деревцами, а осколки стекол торчали в оконных рамах, как гильотины, готовые в любой момент отсечь голову неосторожному гостю. Но самое главное и, одновременно, страшное, что именно отсюда губительный яд растекался по всему городу, здесь билось сердце кровожадного существа, отвечавшего за сотни нелепых и ужасных смертей. И сразиться с заклятым врагом предстояло прямо сейчас — промедление было неприемлемо! Черепаха достал бамбуковый шест с серебряной сердцевиной и поднялся к дверям, которые, впрочем, тоже оказались заколоченными, притом изнутри.       — Что за фигня? — плюнув на манеры, озадачился Матурин, попеременно толкая и дергая на себя крепкие двери. — Я искал этот мир целую вечность, черти сколько создавал человеческую шкуру, пересек половину штатов ради этого? Так, старина, успокойся, не злись, — обратился он к себе же, приложив руку к сердцу. — Помни, гнев не твоя стихия. Сохраняй внутренний покой, внутренний покой… — и точным ударом ноги спокойно вышиб двери ко всем чертям, заставив задремавшего внизу Пеннивайза подскочить и стукнуться головой об полку над кушеткой.       — Фуууу! Ну и вонища, — скованный потребностью в кислороде Черепаха зажал нос рукой, фиксируя распахнутые створки дверей и осматривая темный негостеприимный дом. — Ничего, сейчас проветрим. И прибраться здесь не помешает… После победы. Хотя, лучше просто сжечь дом…       Матурин нервничал, он прекрасно помнил, чем окончилась их с врагом прошлая встреча, и понимал, что сегодня у него будет одна попытка, один удар, чтобы одолеть Оно, а если он промахнется, то одолеют уже его — разрушающая сила Мертвых огней могла сокрушить кого угодно. Но время шло, а мрачный хозяин неликвидной недвижимости трусливо отсиживался где-то в подполье, не удостоив гостя личным визитом, даже шарика пожалел, скупердяй! Заскучавший Матурин спокойно обошел первый этаж, равнодушно осматривая бурые пятна на полу и стенах, покрытую паутиной мебель и следы от костров, которые местные бродяги разводили здесь по зиме, за что и поплатились — скелет одного такого бедолаги застенчиво выглядывал из-за проеденной молью шторы. Закатав рукава рубашки, Черепаха сорвал полотнище ткани, взметнув клубы пыли, и, завернув в него скелет, отнес его в соседнюю комнату и заботливо уложил на диван. Пищавшие откормленные крысы выскакивали из каждого угла, бросаясь под ноги и возмущаясь нарушением их привычного жизненного уклада, но кроме паразитов и голубей на чердаке — их громкое воркование эхом разносилось в злополучной тишине — в проклятом старом доме никого не было.       — Эээй! Есть тут кто-нибудь? Я ведь знаю, что ты дома! — гость нарочно громко хлопал дверями, топал, передвигал мебель, добил уцелевшие до сего дня стекла, швыряя по ним выломанными паркетными дощечками, одним словом, изображал из себя грозный полтергейст**. — Подъем! Пора вставать! Уже время обеда!       «А вот про обед я зря ляпнул», — мужчина в недоумении почесал бороду. Неужели он ошибся, а верная союзница-интуиция предательски подвела его? За последние два часа измотанный напрасным ожиданием Матурин выкурил пачку сигарет, съел найденный в кармане жилетки запас крекеров, плюнул в построенный за каким-то хреном прямо в доме колодец, от скуки сбросил туда дырявое ведро, кирпичи, с десяток промокших книг, запеленованный в штору скелет и, наконец, просто решил обосноваться в одной из комнат и ждать. Поброди он здесь подольше, возможно, в закромах Пеннивайза отыскалась бы еще парочка занимательных трупов, да и доносившийся сверху шум должен был уже на шутку разозлить Оно.       — Значит узнал меня и смылся, пройдоха! — догадался расстроенный Матурин. — Стоп! Не сердись, дружище, просто спали здесь все напоследок!       Канистра с бензином опустела быстро, но выплеснутого на пол запаса должно было хватить для зажигательной вечеринки на двоих. Черепаха демонстративно чиркнул спичкой, медленно опуская трепещущий огонек, но внезапный порыв ветра немедленно задушил опасную искру. Игра началась! Притворившись глупым и уставшим, Матурин опустился в грязное кресло, сжимая бамбуковый шест и гадая, с какой стороны его укусят или из какой щели последует психологическая атака. «Наверное, как всегда, со спины зайдет. Любитель тылов», — размышлял он, вновь чиркая спичкой, уже без особого энтузиазма. Справа на столе зашуршали старые выпуски «Дейли Дерри», сложенные в стопку, а потом газеты с треском разлетелись в стороны под действием яростной невидимой силы. «Твою же Пустоту. Совсем с фантазией плохо», — Черепаха закатил глаза и поправил очки. Минуту или две ничего не происходило, а потом на пол с предсмертным хрипом рухнула огромная люстра, разметав осколки по обшарпанному паркету. «Целиться разучился, идиот», — Матурин повел плечами, поднимаясь с кресла, потому что невежливо сидеть затылком к хозяину дома. И он не ошибся.       Наверное, в тот момент все тысячелетнее презрение отразилось на лице мужчины, потому что ошарашенный Пеннивайз так и застыл с распахнутой зубастой пастью, разве что не сияя Мертвыми огнями, как рекламная вывеска. При виде старого знакомого Матурин улыбнулся, оценивая новый облик возродившегося Оно, и легким хлопком по подбородку заставил давнего врага сомкнуть челюсти. Оскалившись, Пеннивайз отпрянул от странного незнакомца, принюхиваясь и прицеливаясь для смертоносного броска — он отвык иметь дело со взрослыми людьми, с теми, кто не боится его, это прекрасно читалось на белой обиженной мордашке, но горящие ненавистью глаза выдавали решимость существа убивать, если не ради еды, то для поддержания имиджа точно. На высоком лбу красовался свежий кровоподтек — заслуга ведра или кирпича, но впечатление о хрупкости телесной оболочки было искусной иллюзией. Лишь в момент нападения Пеннивайз на доли секунды открывал истинную сущность, чтобы зачерпнуть извне разрушительной силы, и в тот миг был очень уязвим — единственный шанс Матурина на победу! Если Оно что-то заподозрит и засомневается, драгоценный момент будет упущен — лови потом этого клоуна по всей канализации, рискуя панцирем, то есть, черепом.       На удачу Черепахи невыспавшийся, взбешенный Пеннивайз с победным визгом метнулся к жертве, за что получил ответный крепкий удар по лбу бамбуковым шестом. За ударом последовал треск, испуганный вопль и ослепительная вспышка от реакции существа с хлынувшим через открытый портал потоком витально-энергетической субстанции. Сквозь розовые очки Матурин отчетливо видел, как диструктивная сущность Пеннивайза вошла в диссонанс с созидательной энергией Вселенной, оказалась сломлена и выжжена, подобно змее, задевшей оголенный высоковольтный провод. Старый дом на Нейболт-стрит ходил ходуном, как при девятибальном землетрясении, дребезжа и громыхая на все лады, но к его чести выдержал натиск и не обрушился на головы извечных существ. Когда сокрушительная волна Силы иссякла и энергетическая пытка для Оно закончилась, Матурин вновь закрыл портал, уже с большим трудом, и едва не упал рядом с поверженным врагом: по лицу Хранителя ручьями стекал холодный пот, потемневшие руки дрожали, как у последнего пропойцы, ноги подкашивались, а перед глазами мелькали алые всполохи.       Восстановившись, Матурин склонился над лежащим на полу Пеннивайзом, живым, но обездвиженным и истощенным. Оно потеряло сознание и в отчаянной попытке спастись вновь впало в спячку, человеческие целители называли подобное состояние комой, но нанесенный Черепахой урон был налицо: оцепеневший Пенни застыл в образе серебряного клоуна, но значительно уменьшился в размере и перестал выглядеть, как монстр, скорее, как… человек! Матурин внимательно осмотрел будущего пленника, проверил остекленевшие глаза, изменившие цвет, приподнял губу и покачал головой: с такими зубами Пеннивайз, едва очнувшись, перегрызет любую веревку, а ведь впереди самая опасная часть работы Хранителя — пленного Пеннивайза придется вывезти из Дерри и доставить в ближайшее место, где им доступен исправно действующий портал, то есть, аж в двухстах милях к западу от Дерри.       — Нам предстоит трудный путь, — вздохнул Матурин, погружая подозрительно легкого связанного врага в фургон. — Стереги его, дружище! — подмигнул он ползавшей возле Пенни черепахе, прежде чем отправиться в дорогу.       Солнечный день вскоре померк. Над Дерри сгущались грозовые тучи.