Моя богиня

В пустыне выжженной, сухой и раскаленной

Природе жалобы слагал я исступленный,

Точа в душе своей отравленный кинжал,

Как вдруг при свете дня мне сердце ужас сжал

Большое облако, предвестье страшной бури,

Спускалось на меня из солнечной лазури,

И стадо демонов оно несло с собой,

Как злобных карликов, толпящихся гурьбой.

Но встречен холодно я был их скопом шумным;

Так встречная толпа глумится над безумным.

Они, шушукаясь, смеялись надо мной

И щурились, глаза слегка прикрыв рукой:

“Смотрите, как смешна карикатура эта,

Чьи позы - жалкая пародия Гамлета,

Чей взор - смущение, чьи пряди ветер рвет;

Одно презрение у нас в груди найдет

Потешный арлекин, бездельник, шут убогий,

Сумевший мастерски воспеть свои тревоги

И так пленить игрой искусных поз и слов

Цветы, источники, кузнечиков, орлов,

Что даже мы, творцы всех старых рубрик, рады

Выслушивать его публичные тирады!”

Гордец, вознесшийся высокою душой

Над грозной тучею, над шумною толпой,

Я отвести хотел главу от жалкой своры;

Но срам чудовищный мои узрели взоры…

(И солнца светлая не дрогнула стезя!)

Мою владычицу меж них увидел я:

Она насмешливо моим слезам внимала

И каждого из них развратно обнимала.

Бодлер. Беатриче

В храме было настолько тихо, что грохот от неловко захлопнутой двери эхом прокатился по всему этажу. Бендзайтен нахмурилась, потерла опухшие раскаленные глаза и прислушалась – хозяин комнаты не проснулся. Неровными шагами она доковыляла до письменного стола и отложила посох пространства, великое достижение мудрости среброглазых богов, редкий артефакт, оставшийся со времен их господства, свой костыль до лучших времен. Бедро заныло, потеряв поддержку. Жрица стиснула зубы, оперлась одной рукой о гладкое дерево и осторожно склонилась у края стола. Ногу тут же окатила тупая боль: ей лишь недавно позволили ходить и то лишь из-за бесконечных уговоров. Девушка, сжала губы, тяжело задышала. Она стерла пот со лба и поправила повязку на сломанной руке. Ребра радовали её больше всего – трещины в них почти не болели, пока она дышала как положено. Теплый свет летнего солнца пробился через щели закрытого окна. Воздух стоял спертый, неприятный и сырой, но Бэнтэн не смогла бы это исправить: чтобы дать волю ставням, нужно две руки, к тому же свет мог помешать Хозяину Востока. Письменный стол Тамотэна всегда казался ей слишком широким. Тушь стояла так далеко, что служительнице пришлось взять свой костыль и подтолкнуть еë ближе. Она достала бумагу, любимую кисть и пристально посмотрела на кровать. Испещренный ранами, что прокаженный рубцами, бог войны не двигался, только свистел сломанным носом. Он не просыпался с их возвращения, иногда открывал глаза, впадал в яростное беспамятство и проваливался в еще более глубокий сон. Она старалась быть рядом и неотступно наблюдала за ним с жалостью, уступающей страху. Жрица размяла затекшие пальцы, попробовала вывести несколько знаков – линии выходили слишком дергаными, едва различимыми. Бэнтэн вздохнула и порвала бумагу: пройдет еще много времени, прежде чем к ней вернется привычная манера письма. Белый лист слепил глаза, чернила растекались бесформенными кляксами, пачкая рукава, слезы подступали с каждой новой написанной фразой. Служительница задрожала, отбросила кисть, порвала бумагу и закрыла рот рукой. Слезы покатились по пальцам на подбородок. После каждого тихого всхлипа она косилась на спящего бога: цепи крепко обхватывали запястья, ремни почти не позволяли двигаться и скрипели от натяжения при вдохе. Успокоив себя тем, что она в любом случае успеет отойти от него на безопасное расстояние, девушка достала новый лист.

Здравствуй, сын моего отца.

Давно мне не доводилось брать в руки кисть, надеюсь на твое безбрежное великодушие, способное простить неровные строки, нечеткость знаков и неясность изложения. Это будет моё последнее письмо тебе, Хатиман. Я постараюсь выплеснуть на бумагу весь шторм, бушующий в моей душе, пусть от шторма остались лишь сорванный голос и больные глаза. Буря сменилась затяжным сезоном дождей, что не покинет меня еще долго, если когда-нибудь вообще покинет.

На моем пути встречались беды, встречались грусть и скорбь, но ничто из них не сравнится с той ужасающей историей, которую я тебе поведаю: ущелье дракона и логово тигра безопаснее того места, в котором я побывала, гора клинков и море огня причинили бы мне меньше страданий и забрали бы за собой мою душу куда быстрее и милосерднее, чем все тяготы, с которыми я столкнулась и столкнусь. Послушай же мою историю, бог множества знамен, и если она покажется тебе неправдоподобной или скучной, то вспомни, что я пишу её из безбрежной любви к твоему отцу. Ты имеешь право знать, что же с ним случилось.

Как корабль входит в бухту осторожно, боясь встать на мель, так и я начну свой рассказ поодаль от начала всех невзгод. Три месяца назад, в самый конец весны, я не могла нарадоваться тишине последних лет своей почти столетней службы. Один бог сказал мне когда-то, что бессмертным сложно вспомнить, как смертные считают время. Не смею сравнивать себя с богами, но от смертных я дальше, чем от них…

Она начала писать, отвлекаясь только на прерывистое дыхание бога войны. *** Лучи еще не успели пригреть зеленую траву, наполненную влагой внутри и снаружи. Бендзайтен возвращалась в храм с потемневшим и потяжелевшим от росы подолом. Её стопы скользили в сандалиях с то скрипящим, то хлюпающим звуком. Она довольно обходила каждый куст по дороге, будто проверяя, готов ли тот к скорому лету. Лисы тихо следовали за ней, преданными служанками. Они фыркали и терлись о её ноги, охотно подставляясь под ласки, путаясь в подоле туники, игриво хватась маленькими мордочками за посох пространства. Девушка с тихим смехом забавлялась: их утренняя проворность редко оставалась прежней до конца дня. На подходах к воротам Жрица шикнула на служанок – те разбежались по отложенным делам, довольные полученным вниманием. Рассветную тишину прерывал мерный стук молота о наковальню. “С добрым утром”, – прошептала девушка, стук прекратился на несколько секунд, затем возобновился с удвоенными силой и скоростью. Бэнтэн пожала плечами и вбежала в храм: обычно бог выходил её встретить, но на сей раз не смог отвлечься от работы. Она решила не мешаться под ногами и дождаться официального приветствия за завтраком. Пол приветствовал её скрипом, топотом жителей верхнего этажа. Боги просыпались, готовились к новому дню. Служительница сняла сандалии и засеменила в свою комнату. На углу в нее чуть не влетели служанки, волочащие за собой дикую утку. Девушка проводила их удовлетворенным взглядом: завтрак намечается сытный. Одна из старейших лисиц подбежала к ней и протянула обрубок ткани с тихим рычанием: в который раз жрица ходит по натертому полу мокрыми ногами, им не сложно протереть его еще раз, в свите достаточно хвостов и лап, но как быть с ушибами и прочими радостями внезапных падений? Бендзайтен приняла угрюмую заботу опытной служанки с открытой улыбкой и глухим раздражением: у нее было не так много времени. Ворс Южного ковра окончательно высушил её стопы. Она отставила посох и мельком взглянула на стопку писем, ожидающих служительницу с несколько месяцев. Бэнтэн скривила половину лица и села за стол, подтягивая ближе писчие принадлежности. Пальцы нащупали верхнее письмо и слегка потерли послание: ей уже давно не нужно было читать имя на верхней стороне, чтобы понимать, откуда пришло прошение. Гладкий северный пергамент. жрица усмехнулась про себя. Если в прошлый раз писали Один и Браги, то подошел черед Фригг и Варди. Под боком уже разносились недовольные выкрики голодной Удзумэ – до общего завтрака осталось около получаса. Здравствуй, Бэнтэн! Ты представить не можешь, каких усилий мне стоит не начать письмо с причитаний: слишком давно тебя не было! Но если я в самом деле так поступлю, то тебя не будет у нас еще дольше, это и сдерживает мой неуемный пыл. Над нами не висят ни беды, ни горе. Лето обещает быть теплым, а охота веселой. Один всё надеется, что сможет обстрелять меня, даже Варди подговорил, но ванью просто так не проведешь. Я могу стрелять с закрытыми глазами и всё равно попасть в цель больше них! Ничто не беспокоит меня, кроме твоего отсутствия и скорого сна Одина. Не в первый раз нам проходить через это, но стоит мне представить, что я вновь сижу на троне в одиночестве, пока супруг лежит почти бездыханный в башне лидов, как тревога окутывает меня непроглядной пургой. И я не знаю, что же делать дальше. Нервы могут подводить меня и из-за возможного визита Фрейра. Письма брата никогда не отличались полнотой и радостью, даже в дни нашей юности ни отцу, ни мачехе не удавалось вытянуть из него и слова, но он не был настолько скуп на чувства, чтобы писать родной сестре лишь пару строк. Изводить фенсалирский пергамент на это – просто недоразумение. Я так боюсь, что он изменился. Мне почти жаль, что ты не была знакома с ним в юности, когда он не был ни царем, ни царевичем. И даже так, я очень хочу вновь его увидеть. Фрейр обещался приплыть перед сном Одина. Ты оказала бы неоценимую услугу моему сердцу и моим нервам, если бы я провела с нами совсем немного времени: и ты сама будешь спокойна за Великий Север, и я буду знать, что все приготовления сделаны. Я бы с радостью написала еще, рассказала бы тебе про весь свой день, про каждый цветок в саду, но мы уговорились писать на одном пергаменте, и есть еще кое-кто, желающий обсудить с тобой насущные дела. Прощай, Бендзайтен! Жду от тебя ласковое слово, а лучше скорые шаги в Вальхалле и открытое лицо в покоях. Всё это сделает меня безбрежно счастливой. Жрица перевернула письмо. С другой стороны крупным угловатым почерком расположилось иное послание. Гори ярко, сестра! Не люблю выпускать тепло зазря. Твои поручения бережно чту и выполняю, ими же прикрываюсь от своего второго соратника. На Лиственном острове спокойно, Иголочка так тиха, что только самый остроухий и остроглазый костер сможет её заметить. Вам невероятно повезло, что таковой ходит под небом Асгарда, прошу не забывать об этом! Из деревьев всё еще льется кровь, даже больше, чем зимой, но Сказитель и Царь говорят, что это деревья наливаются силой перед летом. Серый им не верит, а я не настолько сведущ в их лесах, чтобы вставить свое слово. Ждем тебя с горячим нетерпением. Царь уже попытался подговорить меня помочь ему на летней охоте. Предлагаю тебе уговор: снова обстрелять друг друга вничью, чтобы потом, пока будут препираться, забрать самых шкурастых зверей себе на шубы. Если не согласна, то не говори, что я предлагал! Я и так тут многим действую на нервы. Думаю, Серый тоже захочет предложить тебе выступить в паре с ним, хоть понимает, что ты не оставишь Ванью (а вдвоем нас с ней оставлять нельзя, помнишь же, как лет пять назад мы почти всех птиц перестреляли! Жена Сказителя всё еще мне это припоминает), я предлагал Мечнику написать тебе хоть пару строк, но он отмахнулся от меня. Только просил сказать, чтобы ты поскорее возвращалась. Не берусь гадать, какие мысли наполняют его голову, но ему тоскливо без тебя, Тенка. Если и тебе тоскливо в равной степени, то напиши только слово – я тут же что-нибудь такое срочное сотворю, что ты не сможешь не отправиться к нам! Если же тоска тебя не мучает, то правильно делаешь, что остаешься в родных стенах. Но это то, как я вижу все своими глазами со своего угла. Ты мудрая пламень, разберешься со всем сама. Хочу лишь добавить, что если бы я был не Рыжим лисом, а Серым медведем, то в тоску сам пошел бы искать твою берлогу, а не сидел в своей, питая надежды, что ты когда-нибудь явишься. Говорю это всё медведю на ухо день и ночь, но кто же я такой, чтобы меня слушать? Только собирался отложить письма, как вспомнил про твой храм и про то, как долго я в нем не был. Как покончу с делами в Асгарде, сам заскочу к вам, так что тормоши лисиц и ставь чайник, а я соберу и принесу вам на стол ведро земляники. Вам она больше понравилась, чем все другие северные яства. Надеюсь, ваша девчонка такая же прыткая, какой была, иначе на этот раз я её обгоню в забеге до крыши. Почти уверен, что у нее в роду были ётуны. Заказывай, что остальным притащить: травы для вашей печи, серебро – для очага, может что для костров и лучины (её особенно хочется побаловать). Что ни скажешь, всё принесу, только бы карманов хватило. Всего тебе теплого, Тенка! Береги стрелы, а если не получится, то не жалей ни одну из них. Чуть ниже разными почерками было подписано: “Фригг и Варди”. Бендзайтен поймала себя на улыбке. Она посмотела в окно на далекую вершину Такамагахары, на которой всё еще светлела снежная шапка. Жрица действительно соскучилась по северным ветрам. Нужно будет выкроить время этим летом, чтобы успеть и подготовить Асгард ко сну Одина, и провести пару месяцев с дорогими друзьями. Рука её потянулась к следующему письму. Скрипучий и волокнистый папирус стер улыбку с её лица. Очередной приказ Тота. Она едва приоткрыла первые строки, опускающие приветствия как недостойную старшего бога мелочь. Далее значились указания: “Как только прочтешь…” Она решила не дочитывать. После завтрака придется отправиться в храм Истории, но только после завтрака, когда Бэнтэн соблаговолит открыть послание полностью. Она прислушалась – почти все боги встали. К Удзумэ присоединился Дзюродзин, недовольный тем, что он уже успел спуститься со своего этажа, а лисы всё еще не доготовили утку. У нее были еще несколько минут. Привычным движением жрица запустила руку в ящик под столом и достала свертки из старой бумаги. Она поперекатывала их перед глазами, чтобы найти самый помятый. Это его письмо Бендзайтен знала почти наизусть, но с каждым прочтением находила что-то новое, дорисовывала портрет, дорезала кумира. Здравствуйте, Благородная госпожа, покровительница моего счастья, щедрейшая из богинь. Милая матушка, дворец Серебряных звезд без вашего присутствия превращается в унылый булыжник, блестящий чуть больше своих собратьев. Свет же ваших глаз и вашего сердца способен любую нору сделать храмом и любой шалаш – дворцом. Отец без зазрения совести пользуется этим много лет, мне же не достает ни времени, ни наглости так поступить. Остаётся лишь завидовать в пределах, допустимых приличиями. Пройдут годы и десятилетия, а здесь всё останется неизменным: кольцо из званых вечеров, охоты и мечей не отпускает меня, точно я юла, которой надлежит остановится, но она всё вертится вокруг тех же лиц и тех же комнат. Из нового же могу назвать лишь прибытие младших богов. Рожденные бронзовыми, не росшие ни под тяжестью, ни на опоре надежд, они не представляют, какой чести удостоились – сами прародители почтили их своим присутствием, своим взглядом, а некоторых и Словом. Выше тех, кого в самых разнузданных своих мыслях я не без права называю предками, стоят лишь Златоокие, и даже у меня нет шанса хоть когда-нибудь заговорить с ними. Коридоры наши переполнены этими детьми, праздно бредущими, созерцающими, бесцельными. Каждую ночь думаю, как могут они не стремиться к высшим, не пытаться показать себя. Неужели они думают, что им будет дан подобный шанс повторно? Сам не знаю, отчего это так кипятит мою голову, быть может, сама бесцельность и терзает меня, потому что я никогда не имел на нее права. Младшие сторожат пень в ожидании зайца, а это не сулит ничего хорошего. Вам точно не доставляют удовольствия мои причитания, оставим же их, поговорим о добром. Внутри дворца будто свой отдельный мир, так плотно подогнанный, что внешний в него не попадает. Мне, проведшему здесь юность, вступившему в самостоятельность среди этих стен, почти неведомы иные просторы, кроме охотничьих угодий, иные тропы, кроме коридоров, освещенных тусклыми лампами, иные крыши, кроме чистого серебра над моей головой. Но ни одна сфера Ягахаэ не выкрадет из моей памяти храм Зеленого неба. Временами я закрываю глаза и снова вижу его сад и лес, в котором учился стрелять из лука, вырезанного отцом. Я слышу фыркающих лис и шепот сквозняка, предупреждающего о пришествии своего брата, холодного ветра. Сложно сказать, достает ли моей воли для подобных трюков, чтобы в самом деле услышать вас, или же сознание играет с моими привязанностями точно марионеточник забавляется в собственном театре теней. В такие моменты на меня нападает тоска, и я отхожу к внешним коридорам с резными окнами. Луна смотрит на меня с сожалением, рассыпав свою свиту, как крестьянка рассыпает рис в поле. Луна, до страшного похожая на ваше белое лицо, утешает меня. Будто стоит опустить глаза со звездного простора, как перед ними окажется храм Зеленого неба, раздастся стук молота о наковальню, прыткие лисы проводят меня домой, узнавая и радуясь. Звезды сияют, Времени шаг упорен, Небо недвижно. Посмотрите же и вы на небо, милая матушка, знайте, кто бы ни властвовал во дворце, ни запечатывал меня в серебряной бутыли, у него ничего не выйдет. Все мы остаемся под одним небом, покуда совсем не исчезнем, и покуда я дышу, буду стремиться к вам с отцом. Обещаю, что вернусь в сени родного храма в этом году. Если всё пройдет гладко, то ждите меня после отбытия младших богов, в середине лета. Я постараюсь известить вас о своем приезде заблаговременно и не испытывать терпение служанок. Люблю вас с отцом, знаю, что он не отправит ни строчки, из отеческого высокомерия ли, гордости за сыновние успехи. Ничего, это ничуть не расстроит меня. Передай ему мою благодарность, если Многослышащий бог соблаговолит услышать эти строки. Все знамена моего имени поднимаются в вашу честь, Хатиман Бендзайтен бережно сложила любимое письмо и предалась мыслям, подобным проторенной дороге, по которой она ходила не раз. После прочтения жрица первым делом размышляла, раздвигая ширмы высокого стиля: послание написано ровно, аккуратно, оформлено согласно всем канонам, оно не походило на черновик, подлежащий переписи, но почему же Хатиман не отправил его в родной храм? Мать и отец, разлученные с сыном стенами храма и дворца томились в неведении, касаемо его судьбы. Он это знал, но рука его не поднялась отправить гонца с письмом, полным простого внимания и сыновней почтительности. Служительница в который раз пробежалась по строкам в конце. Обещания, данные в момент душевного подъема часто кажутся нам самыми искренними в мире черных знаков и белых строк, но редко оживают мире плоти, крови и разочарования. Неизменно Бэнтэн приходила к простой мысли: бог не вернулся в родной храм, не смог найти предлога или заигрался в дворцовой пьесе, переменяя сотую по счету маску. Он не захотел тешить родных несбыточным обещанием, которое был готов дать, но не исполнить. Она с удивлением замечала, что была почти благодарна ему за такую расточительность: иначе чистое письмо никогда бы не осталось в его покоях и не попало бы к ней в руки. В пальцах ощущалось знакомое покалывание, пересохший рот наполнился слюной. Ей захотелось тотчас взяться за кисть. Прошло много времени с её последнего письма. Бендзайтен не позволяла себе писать эти странные послания слишком часто, но находила в них такое успокоение, что раз в пару лет срывалась и продолжала рассказывать давно умершему богу свою историю. Он не мог возразить ей, не мог растрепать её тайны, не мог осудить её – он был идеальным слушателем и замечательным другом. С ним одним жрица делилась всеми своими домыслами и опасениями, всеми чувствами, какие не могла доверить даже самому близкому кругу. Взращенная в подозрительности, выжившая в лицемерии, окруженная ложью она могла открыться только мёртвому. Стоило кисти занестись над бумагой, лисы поскреблись в её покои. Завтрак готов. Она слишком много времени провела в коридоре собственных мыслей. Решив, что время на пару строк у неё еще будет, девушка вывела привычное начало: “Покоя тебе, сын моего отца”. Бендзайтен подула на тушь, сложила будущее письмо пополам и спрятала в бесконечные складки юбки, туда же отправилось послание Тота. Она наспех переоделась и спустилась к ожидающим её богам, закалывая волосы по пути. Совесть не даст ей досидеть до конца. Жрица возьмет с собой на Юг немного хлеба, о котором забудет, как только выйдет за порог. *** Тот сидел в полумраке библиотеки, таком же темном и плотном, как и преследующая его тревога. В попытке продолжить работу он брался за новый папирус, но после первых строчек зрение его расплывалось, линии расходились, он смотрел сквозь них и видел волны моря Усопших. Мудреца поглотила апатия, распространявшаяся неумолимо, как паралич. Он не мог заставить себя встать, не мог заставить руку потянуться за новым свитком. Только звуки, похожие на легкие шаги миниатюрной девушки выводили его из транса. Каждый раз он едва вздрагивал, косился на вход и крепко сжимал губы, пока всё не повторялось заново. Послышался звон зеркал пространства, похожий на поющую чашу. Воля златооких всегда была такой тонкой и невесомой, но именно из нее ткалось мироздание. Когда последнее золото погасло, весь мир утратил мудрость первобогов, и после войны Югу достались тонны знаний, поражающих своей монументальностью и совершенно не применимых. Зеркала работали сами по себе, они не требовали воли, но невероятные по своей силе письмена, великие механизмы, способные управлять пространством и временем – они требовали. Сколько таких плодов изобретательности и мудрости пылились где-то в замурованных комнатах храма Истории? Им повезло отыскать хоть зеркала. Скорбь по канувшим в небытие знаниям преследовала Тота с тех пор, как он отослал жрице письмо. Останься у них хоть капля воли златооких, многие проблемы уже были бы решены, но в этом мире остались лишь воспоминания об изысканных решениях, и они могли только пытаться нарисовать льва по когтю. Бендзайтен шла быстрым шагом. Когда она вошла в библиотеку, её лицо чуть покраснело от жара и быстрой ходьбы. Они оба начали разговор без обмена приветствиями: бог и жрица слишком давно друг друга знали и слишком мало друг о друге думали. Их отношения, то чрезмерно тесные, то удручающе далекие, не позволяли им ни ругаться, ни любезничать. – Что случилось? – громко спросила служительница, не поравнявшись и с порогом обители знаний. – Надеюсь, у тебя больше нет дел на сегодня, – он отложил писчие принадлежности и встал из-за стола. – Я только вернулась от Деметры, на этот раз даже успела позавтракать дома. Для полной картины не хватает внезапности на Севере, чтобы круг точно замкнулся, – Бэнтэн сложила руки под грудью и недовольно игнорировала взгляд и тон мудреца: она надеялась провести день в родном храме. Тот не обращал на её негодование никакого внимания, понимал, что служительница и сама отринет всякую досаду, когда узнает причину. Он указал ей на коридор и пошел вперед – девушка последовала за ним без лишних приглашений. Они спускались на самые нижние уровни храма привычным путем, которым жрица всегда следовала за Анубисом. Не обменявшись ни словом, не отвлекаясь ни на что, кроме своих мыслей, оба быстро обнаружили, что что-то не так: воды моря Усопших, плеск и тихие волны достигли их раньше, чем обычно. Бендзайтен повернулась к Тоту с широко открытыми глазами – он кивнул ей. Это еще не всё. Стоило им выйти к знакомым барельефам, как служительница сдавленно ахнула и прикрыла рот ладонью: почти вся тропа из мелкой гальки была под черной водой. Жидкие, мерзкие чернила, напоминающие жирную нефть, остановились в паре метров от входа в храм Истории. “Жди здесь”, – сказал Тот и ступил в море. Сначала жрица от нервов хотела подшутить над ним, спросить, с чего он так наклонился вперед, неужели боится запачкать белые крылья, но вскоре до нее дошло, что бог наощупь ищет колышек, к которому прибита лодка Анубиса. Не без усилий Тот смог подтянуть утлое суденышко и подвести его к служительнице. “Руку не предлагаю”, – сказал мудрец и дождался, пока Бендзайтен сама заберется в лодку. Он сел у носа и принялся грести. – Я хочу тебе кое-что показать, – сказал Тот. Жрица как завороженная смотрела на удаляющиеся барельефы. Теперь казалось, что искалеченные войной и временем боги стоят на черной воде, спасаются от внезапного потопа, а затем и их сожрал ужасающий мрак. Девушка ничего не ответила своему наставнику, но он чувствовал, как она слушает его со всем вниманием. – Посмотри, что стряслось с храмом Мертвых за какие-то пару недель, – сказал Тот и отложил весла. Он не планировал подплывать ближе. Служительница развернулась – брови её нахмурились то ли в гневе, то ли в страхе: привычный им вход оказался затоплен почти наполовину. Низким волнам не хватало примерно метра, чтобы мертвыми руками затушить свет, защищающий храм от усопших. – Анубис? – спросила жрица, не отводя взгляд от тонкой нити света, сшивающей черную гладь. – Знает. Он не отлынивал, не бездельничал, здесь нет его вины. – Я понимаю. Мне не интересно, чья это вина. Меня волнует лишь, что можно с этим сделать. – Мы определенно не можем запретить людям умирать. – Так может разрешить им жить подольше? – Им никто и не запрещал, – пожал плечами мудрец. – Тогда с чего их умирает так много, что храм не справляется? – всплеснула руками служительница. – Об этом я и хотел поговорить. Мертвые воды связаны, помнишь? У Подземного владыки Запада на службе есть существо, способное по этим водам перемещаться, – голос Тота стал вкрадчивым, менее требовательным. Он всегда так делал, когда понимал, что его просьба выходит за рамки обязанностей жрицы. – Только по Западным водам, – уточнила Бэнтэн. – Мертвые воды есть везде, даже под водой, даже там, где раньше было междумирье, под толщей воды, под илом, под землей есть мертвые воды, в которые посмеет сунуться лишь это существо. И нам нужна его помощь. – Думаешь, вода прибывает из иного края? – удивилась девушка. – Больше неоткуда. Попроси своего приятеля уступить тебе питомца на день. – Просишь на день запретить смертным умирать, если не у себя, то хоть на Западе, – усмехнулась служительница. – Ладно, я попрошу его. Надо будет присмотреться к Подземному миру. Мне стоит остаться и понаблюдать? – Нет, у тебя, скорее всего, есть много гораздо более важных дел. – Настолько не хочешь терпеть мое присутствие? Тот не ответил, только раздраженно хмыкнул на её слова. – Будет очень жаль, если храм еще сильнее уйдет под воду, – он поймал на себе её удивленный взгляд. – Раньше в нем и этажей было больше, и назывался он по-другому. Жрица подавила раздражение: в который раз она узнает о чем-то спустя почти сотню лет богослужения. – Когда море Усопших было озером? – Когда море Усопших было озером, когда храм Мертвых был храмом Войны, когда его хозяином был Упуаут. – Тот, что на барельефе? Сын Осириса, брат Бата. Не помню дальше, – она вздохнула. – Это был его храм? Тот кивнул. – Жаль, он не расскажет тебе о прошлом своего дома. Непривычно было слышать грусть в голосе мудреца. Он будто в самом деле сожалел об утрате Упуаута. – Хозяин храма Войны мертв? Седой бог покачал головой и взялся за весла. В тусклом свете небольшой сферы, едва защищающей их от прожорливой темноты, он и сам напоминал Харона: седой и сгорбленный, несущий на своих плечах тяжесть смерти прошлых лет. Он не смотрел на нее, но готовился что-то сказать. – Пастью много не налаешь. Сердце жрицы сжалось. Она сама повернулась к нему, искала взгляда, который бы все объяснил, но Тот смотрел только вперед, будто сам боялся, что барельеф не проявится из черной дымки подземной мглы. – Бендзайтен, порой, когда хочешь что-то получить, приходится от чего-то отказаться. И порой старое имя, голос и даже храм – это не самая дорогая плата, – удрученно пробормотал бог. Девушка промолчала. Она устремила взгляд на удаляющийся храм Мертвых, пытаясь дорисовать храм Войны. – И красноречив был? Этот самый хозяин? – вырвалось из нее. – Иные войск не имеют и армии не ведут, – когда знакомые боги проступили на горизонте, необъяснимая тревога за прошлое ослабила хватку. Тот звучал привычно спокойно, размеренно, чуть раздраженно. – А потом и войско его стало морем, и красноречие ему ни к чему. Они плыли в безмолвии, только весло упорно продолжало подтягивать их к заветному берегу. Жрица спрыгнула на гальку и встала в проходе, ожидая, пока бог закончит с лодкой и проводит её на поверхность. Тот не спешил, только изредка поглядывал на ученицу, будто не веря, что она взаправду ждет его. Она заговорит с ним только в библиотеке. – Где папирус для срочных писем? Я переночую здесь и наведаюсь в храм Мертвых с его непосредственным Хозяином, – сказала она своевольным тоном, не готовым отступать ни под действием ссор, ни уговоров, ни споров. – В этом нет необходимости, – напомнил ей Тот. – Это решать мне и Хозяину. Мудрец пожал плечами и подал ей папирус. Жрица энергично выхватила у него будущее письмо домой, будто опасаясь, что он всё же мог передумать. – Где Анубис? Мне нужно с ним поговорить. – Где и обычно: если не в библиотеке, то в храме Мертвых, если не в храме Мертвых, то в саду, если не в саду, то в библиотеке, – он показательно осмотрелся. – Ты его видишь? Служительница покачала головой и уже собиралась оставить мудреца в одиночестве, как ей вспомнился вопрос, давно мучивший голову. – На каком слове кончается доступный нам толкователь снов? Тот махнул рукой на её вопрос и сел за своё рабочее место. – Ты слишком щепетильна, когда дело касается подобной ерунды. – Ты прав, – раздосадованно продолжила Бэнтэн. – Я слишком щепетильна, поэтому мне нужно успокоить собственные нервы и только потом приступать к работе. – Ты знаешь, где раздел эпохи Серебра, – безразлично пожал плечами Тот. – Какое тебе нужно слово? – Двойник. Бог нахмурился, отложил работу и недоуменно посмотрел на нее, ожидая объяснений. – Мне которую ночь снится, что я иду вслед за своим двойником, за девушкой, очень похожей на меня, а затем она оборачивается и сама пугается меня до полусмерти. И вокруг так темно, что становится совсем жутко: если мы убежим друг от друга, то останемся совсем одни, а если останемся друг с другом, то чувство такое странное, будто надвигается беда, неведомая ни одной из нас, – заговорила Бендзайтен, обводя взглядом рисунок древесины на рабочем столе. – Постарайся не пропускать приемы ликориса и спи больше пяти часов. Всему миру сейчас не хватало только твоего нервного истощения, – он помолчал и добавил с бóльшим вниманием: – Если будет совсем тяжко, то постучись ко мне в кабинет. Я дам тебе настой из мирры и мелиссы. – Нет, – резко ответила Бэнтэн, отступая к выходу. – Спасибо, в этом действительно нет необходимости. Я, пожалуй, подготовлюсь к ночлегу. Она поспешно ушла. Тот вновь склонился над свитками, надеясь успеть сделать больше, пока концентрация его не покинула. *** Бендзайтен отписалась своим богам, что останется в храме Истории, пока не разберется с внезапными трудностями. Она не хотела точно прописывать дату возвращения и ограничилась расплывчатым “в скором времени”. В комнате жрицы было достаточно чисто: из одной кровати, одного стола и одного стула при всём желании не получилось бы сотворить бардак. Она наскоро смахнула пыль, надела калазирис и поспешила в баню за чистыми простынями. Жара стояла невыносимая, будто солнце чувствовало себя единственным хозяином на безоблачном небе. Бэнтэн пошла через сад: от дерева к дереву, от тени к тени. Её волосы накалились от вездесущих лучшей и жгли затылок. Ей пришлось остановиться, чтобы убрать их шпилькой. В бане царила духота. Камни, пропитанные влагой из воздуха, сочились, потели. Дышать было трудно. Калазирис крепко облегал липкое тело. Девушка прошла здание насквозь и вышла к перетянутым веревкам, на которых уже сохли простыни. Они оставались немного влажными. Служительница сложила белую ткань и поспешила вернуться, погруженная в возможные причины затопления храма Мертвых. – Здравствуй, – раздалось у нее под ухом. Бастет сидела в тени, прикрыв голову белым платком, поджав под себя ноги, чтобы на них не падал солнечный свет. Она по-кошачьи наклонила голову и уставилась на жрицу пронзительными глазами. – Здравствуйте, госпожа, – кивнула ей служительница, намереваясь поскорее уйти, как всегда делала в присутствии богини. Она понимала, что прошло уже немало лет, но не могла ничего поделать с почти телесной реакцией на прошлую жестокость, пусть даже предательством, даже обманом это было довольно сложно назвать. В жрице бушевала уязвленная гордость, которая посмела надеяться на любовь и расположение госпожи, и просчиталась в этом. Голос Баст был ей противен; любых прикосновений, любых разговоров она избегала, пусть все поручения исполняла с присущими покорному рабу смирением и старательностью. Богиня видела это и не навязывала свое внимание, только изредка прощупывала почву, но находила в ней всё то же битое стекло. – Могу я тебе чем-нибудь помочь? – спросила Баст, поднимаясь на гибкие ноги. Жрица отступила ближе к храму. – Боюсь, вы не властны над тем, с чем мне пригодилась бы помощь, – сдержанно бросила Бэнтэн. Губы её задрожали. – Есть вещи, с которыми и мне под силу справиться, – женщина собиралась положить руку на голову служительницы, но та отпрянула в непонимании. – Слишком тебя не любит солнце, – сказала Баст и повязала свой белый платок на её голову. – От волос скоро воздух задрожит, – усмехнулась она и вернулась под дерево. – Береги себя, девочка. Бендзайтен нервно поджала губы, к ней снова подкатило раздражение, перекрывшее всякую жалость. Бастет оставалась живым памятником её наивности и недальновидности, уже за это она не могла её простить. Жрица сухо попрощалась с ней и почти бегом вернулась в тень храма. *** Анубис встретил её шакалом. Почуяв знакомый запах, он ходил кругами у её комнаты и радостно завилял хвостом, заслышав знакомые шаги. Девушка рассмеялась, попросила его подождать, пока она заправляет кровать. Нахальный шакал подбегал и сметал простыни, когда ложе было почти готово. Жрица пригрозила ему пальцем, но Анубис, что собака, был рад любому её вниманию. Он подпрыгивал и лизал ей щеки с детской игривостью. Осознав, что весь интерес для служительницы представляет простынь, шакал сорвал её с кровати и выбежал в коридор. Служительница не выдержала и ринулась за ним следом. Анубис был не в пример ловчее и быстрее смертной, даже в более человеческом своем виде. Он специально бежал медленнее, задерживался на углах, чтобы она понимала, в какую сторону сворачивать. Шакал заводил её как можно дальше библиотеки и сада, чтобы никто не мешал им резвиться в волю. Он юркнул в проход, что был жрице едва ли по пояс. Бендзайтен выругалась и поползла за ним на четвереньках, пока не оказалась в просторной пустой комнате. В ней не было абсолютно ничего примечательного: крошечное окошко под потолком едва освещало её – на противоположной стене когда-то висело зеркало, распределяющее свет, но кто-то его снял, и остался только более темный по сравнению с остальной стеной кусок камня. Жрица позвала Анубиса. Он убежал чуть дальше и разочарованный тем, что Бэнтэн не последовала за ним, вернулся, волоча за собой простыни. – И куда же ты завел меня? – усмехнулась служительница, глядя на пустые стены и пыль на полу. Шакал залаял и улегся на куче сена неподалеку. Его уши все еще стояли торчком – он не хотел прекращать их разговор. – И не говори, такая одинокая комната, как же грустно, должно быть, коротать тут вечера, – она погладила его между ушей. На нее уставились слишком осмысленные для зверя глаза. Он перешел на довольное урчание. Теперь в его лае Бэнтэн слышался тонкий и звонкий голос, запертый в шакальей гортани. – Жаль, ты не можешь говорить, Анубис, – жрица развязала платок и обернула его вокруг руки. – Ты бы не врал мне, как Баст, не недоговаривал, как Тот. Ты бы верил мне и поддерживал меня, не давал другим помыкать мной. Шакал зарычал с напускной обидой. Он подпрыгнул, засуетился у сена, начал копать его, будто искал что-то. Служительница покачала головой и собралась уходить, но тот лаз, через который они вбежали сюда, растворился в стене. Привыкшая к играм храма жрица обернулась и осмотрелась, пытаясь найти другой выход. Её плечо тронула смуглая рука. Морда Анубиса снова возвышалась над ней на целую голову. Он протянул ей смутно знакомый анх. – Я же отправила его назад, чтобы никогда больше не видеть, – озадаченно покачала головой Бендзайтен. – Мне не нужны дары Баст, никакие. Бог зарычал, почти оскорбленный её отношением. Он ткнул носом на крест и показал два пальца. Служительница нечетко, но начала понимать, что он имел в виду. Она протянула руку, кровь её тихо взбунтовалась, ощущая противную волю. Анубис сжал свое горло ладонью и указал на анх. Это был не только дар Бастет. Крест хранил и его подарок молодой жрице. Пусть он не мог дать ей Воли, не мог дать Слова, но он дал ей Правду. И этой правды хватит еще на два раза. – Спасибо тебе, Анубис, – жрица убрала анх в складки юбки. – Ты единственный бог, что не сказав мне ни слова, умудрился дать ворох обещаний и сдержать их все. Человеческие глаза шакала блеснули робкой благодарностью. Он уставился за её спину. Комната повиновалась хозяину – проход вновь появился. *** Бендзайтен зажгла вторую лучину: света от первой едва хватало, чтобы различить, где кисть, но не что этой кистью написано. Легкая дымка клубками поднималась к потолку, комната наполнилась запахом мирры, запахом храма. Девушка вертела в руке крест. Мысли роились в её голове, но никак не хотели вставать в очередь и аккуратно выкладываться на бумагу, самое красноречивое, что грозилась оставить тушь – пятно. Жрицу гложило желание что-то написать, не оставлять день без завершенного послания мертвому богу. Первые строки она выжимала из себя дольше, чем всё последующее письмо. Покоя тебе, сын моего отца. Прошло еще несколько лет с нашего последнего разговора. Рада сообщить тебе, что Север не беспокоит меня войнами, Запад – интригами, а Восток – лицемерием. Только Юг напугал меня до дрожи, но не о нем сегодня будет мой рассказ. Я пишу тебе из покоев храма Истории, из комнаты без окон и дверей, ведь приватность – удел кого-угодно, но не служителей. Мне довелось прожить в ней десять лет, и с уверенностью могу сказать, что в годы моей юности она ощущалась больше. Сейчас эта комнатушка напоминает мне шкаф без дверцы. Не подумай, что я жалуюсь. Меня учили довольствоваться малым: пока есть угол, где можно поспать, и ведро, где умыться, я не стану роптать на судьбу. Скорее, этот храм заставляет меня вспоминать и размышлять о том, что я надеялась как можно скорее выбросить из головы. Храм Истории полон загадок. Он своеволен. Даже его хозяева не могут похвастаться знанием всех его тайн, всех скрытых комнат и коридоров. Он кажется огромным на первый взгляд, но на второй – громадным, уходящим вниз на сотни ли, до самих мертвых вод. Задумалась. Он же ужасно похож на дворец Серебряных Звезд. В нем тоже чувствуется воспоминание прошедшей жизни, прошедшей радости, но он столь скрытен, что почти ничего не показывает, а единственный бог, кто мог бы рассказать мне о прошлом без лжи и утайки, не владеет ни голосом, ни письмом. С каждым днем спокойствия меня всё сильнее начинает бить тревога. Сидя без дела я извожу самое себя. На мои плечи многое возлагают, но ничего не говорят моим ушам, не объясняют моим мыслям. Только сегодня я узнала, что храм Мертвых когда-то был храмом Войны, защитник живых и усопших был воином, имел свой голос, имел руки без когтей и лицо – не морду. Знает ли он, почему мертвые воды стали прибывать? Что будет с Югом, если храм Мертвых затопит? Тот не отвечает, а Бастет не скажет мне правду в любом случае. Помнишь я упоминала о трех женщинах с Севера? Я многое не могу тебе рассказать, рука моя немеет, когда я пишу эти строки, но ничто не мешает мне упомянуть, что нас с ними связывает договор. Род древнейшего из ётунов должен продолжиться, но у Сурта нет ни царицы, ни царевича. Меня терзают собственные догадки, увы, не беспочвенные. Сурта неспроста называют огнеглавым. Каждую встречу с ним меня восхищают его горящие волосы, каких, говорят, ни у кого больше нет. Вот только восхищают они именно своей схожестью. Слишком мало мне известно, слишком много скрыто за историей куда более древней, чем мне изначально казалось. У меня есть смутное предчувствие надвигающейся бури: норны на Севере, воды на Юге. Это кажется мелочью, безосновательными опасениями. Я боюсь, что всё это всего лишь игры моего разума, издевательства Закона, чей голос стало так сложно отличить от собственного, но больше я боюсь, что могу оказаться права. Эта невыносимая тревога пробралась и в мои сны. Не сосчитать, как часто вижу я во сне девушку, похожую на меня как две капли воды, только волосы у нее темнее моих, не проклятые, не фиолетовые, и глаза не такие черные. Она оборачивается на меня, пугается, пытается потрогать дрожащими руками, но обе мы настолько напуганы, что хотим бежать друг от друга хоть на четвереньках, как животные. И вокруг такая непроглядная тьма, будто мы на дне мертвых вод, подступающих всё ближе и ближе. Демонов на этой земле больше нет, мне не у кого спросить, что со мной происходит, а те, кто знают хоть что-то, не говорят мне для моего же блага. Всю жизнь они твердили, что демоны были безвольным племенем, но как тогда безвольному народу удалось в одночасье победить всех златооких богов и лишить мир их детей, оставив без родителей и старшую медь, и младшую бронзу? Ты видел их, знал демонов слишком близко, чтобы выжить и вести разговор со мной лицом к лицу. Ты бы рассказал мне больше о том, кто я такая. Эта комната погружает меня в воспоминания. Помню, как одной ночью очнулась в храме и дышала глубже, слышала громче, видела ярче. Не помню, почему. Тогда же бог, который когда-то был для меня почти всем миром, сжалился и рассказал, что я плод великой любви и великой жертвы. Как же может быть иначе, если я живу и дышу, радуюсь и плачу? Я знаю, ты бы осудил меня за эти слова, но если я кровь от крови и плоть от плоти демонов, и в моем сердце есть воля, чтобы любить и ненавидеть, смеяться и печалиться, может, не такими кровожадными они были, эти демоны? Может, хоть малая их часть почти ничем не отличалась от богов или смертных? Мне искренне интересно, что бы ты ответил мне. Демоны лишили тебя жизни, а если бы и соблаговолили оставить её тебе, то лишили бы столь знакомого мира. Не знаю, встретились бы мы тогда или нет, остался бы ты утешением прародителей во дворце, что я жрицей в храме. Мои глаза видели все черновики твоих писем, и все они пронизаны тревогой и одиночеством. Мне хочется верить, что ты бы вошел в храм Тысячи дверей на правах сына Хозяина, стал бы мне учителем и братом, радостью Инари и гордостью Тамотэна. Тебе бы отвели роскошные покои. Ты бы беззлобно смеялся над моим неумением слагать стихи и рисовать тушью, пытался бы привить мне любовь к биве или гучжэну. Зимними вечерами мы бы играли в го холодными камешками. Я бы звала тебя “флажком” каждый раз, когда ты близок к проигрышу. Ты так любопытен. Тебе был интересен каждый угол Востока, но сын Хозяина и Благородной госпожи не может покидать стены дворца просто так. Я бы неотступно просила высших, чтобы тебя отпускали со мной. Я бы показала тебе все земли, которые сама исходила. У тебя бы появились друзья, близкие. А по возвращению домой мы бы весело обсуждали, что у них нового. Иногда мне кажется, что твой образ стал слишком живым в моем сердце. Я могу представить, что бы ты сказал и сделал. Надеюсь, после смерти боги всё же не исчезают безвозвратно. Надеюсь, ты сейчас весел и счастлив в мире, полном загадок и чудес, не ведаешь ни обо мне, ни о моих бедах. Надеюсь, ничто не потревожит твой покой, но больше исполнения всех надежд мне бы хотелось хоть раз встретиться с тобой и убедиться в том светлом образе, что греет мою душу. Воспитанница твоего отца, Бендзайтен Жрица устало потерла глаза. Лучины догорали на последнем издыхании. Она свернула письмо, перевязала его нитью и убрала в бесконечное пространство складок юбки. На сердце полегчало. Невнятный голос тревоги затих на время. Девушка задула лучины и легла спать. Следующее утро не принесло никаких вестей: ни плохих, ни хороших. Мертвые воды больше не поднимались, Анубис мог продолжать работу. Только сферы света и фонари укрепили для большей безопасности. Жрица решила потратить на помощь храму Истории еще пару дней и вскоре, когда все свитки были разложены, а хроники переписаны, вернулась в родной храм. *** Служительница шла по белому пространству не оглядываясь, но всё ещё чувствовала взгляд Тота на своем затылке. Он настаивал, чтобы Бендзайтен использовала зеркала пространства, а не собственный посох, считал устройство золотой эры более безопасным, чем серебряной. Она уступила лишь из понимания, что на спор уйдет слишком много времени. Ей не хотелось встречаться с Ра или Баст чаще положенного минимума. Храм Тысячи дверей встретил её внезапной радостью. У самих ворот девушку подхватили и закружили чьи-то сильные руки. Арес со смехом поставил жрицу на землю, пока та приходила в себя от испуга и головокружения. Бог получил оплеуху и объятия примерно равные по силе. Афина с благодушным спокойствием наблюдала за их перебранкой, перекидываясь короткими фразами с Дайкоку. Арес расслышал их с Бэнтэн имена и шутливо взъелся на сестру, упрекая её плохим знанием восточного наречия. – Я говорил тебе, что правильно на восточном говорить не “я здесь”, а “я пришел”. Это же даже логичнее: здесь – это где? Откуда знать, что ты пришла именно ко мне? Афина пожала плечами с легкой улыбкой, пропуская их внутрь. – Так и прийти ты можешь куда-угодно. Откуда знать, что ты пришел именно домой? Женщина реже брата навещала храм Тысячи дверей, что не помешало ей войти в число самых частых и любимых его гостей. Они давно оставили в нем свои идолы, стали божествами не первого но второго ряда и могли заявляться сюда как к себе домой на правах принадлежащих храму божеств. Бендзайтен успела ровно к ужину. Инари сказала, что Арес и Афина прибыли день назад и очень огорчились, что не застали жрицу. Это не помешало им обменяться подарками с местными божествами и вполне неплохо провести время в их компании. Прошла та эра, когда присутствие служительницы за общим столом было обязательно: привыкнув друг к другу, выучив чужое наречие, они стали справляться и без нее. И пусть это была лишь капля в море, жрица очень ей радовалась. Чаще Ареса и Афины храм посещал только Дионис, питающий к нему сентиментальную привязанность. Ему же легче всего давалось наречие, на котором он заговорил первее западного. Последнее поколение Западных богов оказалось самым открытым из всех. Север и Юг радовали храм своим присутствием в разы реже. Бендзайтен догадывалась, почему, но не делилась ни с кем, пока её не спрашивали изрядно разморенные ужином и собственным гостеприимством боги. В этот раз гости тоже ушли с ужина чуть раньше. Начался привычный разговор, который происходил каждый раз, когда храм Тысячи дверей навещал кто-то из близких служительницы. – Если Арес здесь, то и Афродита скоро подтянется, – усмехнулся Дайкоку. – Сейчас предлог найдет и снова прибежит за своим-то голубчиком, – он беззлобно рассмеялся, как всегда делал и при виде их пары. – И хорошо. Давно её не было, – вставила свое слово Инари. – После неё кое-кто хоть пару недель ходит в нарядных и не мятых платьях. Бендзайтен закатила глаза и наигранно вздохнула. – Потому что она уходит, а голос её остается. Стоит мне открыть шкаф, как я слышу: “Ты действительно в этом из комнаты выйдешь?” Хозяйка тихо посмеялась и закивала, узнавая знакомую интонацию. – Не только её нам ждать на пороге, – загадочно протянула служительница, пригубив чашку чая. – Дионис вернется? – подскочила Удзумэ. – Опять лисы будут жаловаться. Он же воняет забродившим виноградом! – затряслась девочка, зажав нос руками. – Он бог вина, ему сложно источать иные ароматы, – усмехнулся Дзидзо. – А лисы сами потом его бутылки откупоривают и лакают в подвале. Не им жаловаться. – Лисий совратитель, – Удзумэ надулась и отвернулась от стола. – Не знаю про Диониса, но есть и кое-кто другой, – посмеялась Бендзайтен. Боги пустились во все возможные догадки, на которые служительница только качала головой, приговаривая: “Не знаю насчет него, но кое-кто точно скоро прибудет”. – Не Тюр. Он вообще не слишком любит этот храм. Да и всё несеверное его мало будоражит, – девушка неопределенно пожала плечами. – Навещал он нас только по просьбам. – Тупоголовый увалень, – Дзюродзин сморщил лицо так, что в его морщины можно было вставить по монетке. – Велик нам прок от этого столба? Пусть у себя и сидит, раз такой умный. – А мне он нравится. Он смешной и большой, а еще от него не воняет, – заспорила с ним Удзумэ. – Обычно от него не воняет, – поправила её Бэнтэн. – Ты на охоту с ним не ездила, так что даже не представляешь, о чем говоришь. – Деметра не бросит свой край летом, царица Севера – тоже, – Дайкоку прекрасно понимал своих сестер по плодородию: никто из них не смог бы отлучиться и на день в самый разгар работы в мире смертных. – Подземный царь, быть может? – Это какие звезды должны сойтись, чтобы он из своей преисподней выполз? – вздохнул Дзюродзин. – Иногда же выползает, – встала на защиту Аида Инари. – Мне он очень даже по душе. Такой воспитанный, сдержанный. Жрица всё ещё хранила молчание. – Кто остался-то из богов? – задумался Дзидзо. – Она не говорила, что это бог, – сказал Тамотэн. Все уставились сначала на него, затем на жрицу, не выдержавшую их взглядов. Бендзайтен рассмеялась. – Ну скажи уже! Ну пожалуйста! – Удзуме подскочила с места, вцепилась в нее маленькими ручками и затрясла. – Неужели рыжий? Это рыжий? Рыжий? – Рыжий, – кивнула девушка. – Ура! Он снова привезет вкусные подарки, – уже размечталась богиня. – В письме обещал землянику. – Зачем ты это сказала? Она же теперь не угомонится, – разворчался Дзюродзин, указывая на младшую. – Угомонится, вспомнит, что ничего не получит, если будет себя плохо вести, и угомонится, – ответила ему Бендзайтен, смерив вечно юную богиню строгим взглядом – та сразу вернулась за стол, села паинькой и даже убрала локти. – Вот видите, дедушка. Старик и девочка грузно поглядели друг на друга и отвернулись. – Хорошо, что Варди забежит. Сможет посмотреть, в порядке ли крыша, – рассудила Инари. – Да и лисам он нравится. – Служанки все равно на него жалуются. Устали закрашивать косяки дверей: они все в царапинах от его рогов, – сказал Дайкоку. – Всем не угодишь, – Хозяйка развела руками с улыбкой. – Поздно уже. Давайте все расходиться. А ты, – она указала на жрицу, – завтра, надеюсь, наконец будешь дома. – А я-то как надеюсь. Боги допивали чай, вставали и уходили к себе. Вскоре служительница осталась за столом совсем одна. Она встретила лис, вбежавших за грязной посудой и собиралась пойти на лестницу, как увидела Тамотэна у общего очага. Бендзайтен подошла к нему и пожелала спокойной ночи. – Подожди, присядь, – сказал бог. Девушка замерла. Она не ожидала продолжения разговора. Под строгим взглядом служительница села напротив бога. – На Юге ничего не приключилось? – Нет, совсем нет. – Ты вернулась бледнее обычного. Глаза у тебя беспокойные. Не стал при всех расспрашивать. Он сидел в непринужденной позе, на лице его не промелькнуло ни тени, но плечи были напряжены до пугающей неподвижности, жилы на руках при свете очага казались буграми. – Там была небольшая проблема, мы будем решать её с помощью Аида. Надеюсь, она и останется небольшой. В противовес его застывшей фигуре жрица раскачивалась, дерганно оглядывалась, взгляд темных глаз переходил с предмета на предмет, неспешно и безостановочно. От Хозяина не ускользнул её успокаивающий, почти заискивающий тон, за которым всегда пряталось что-то совсем неприглядное. Тамотэн не стал наседать. – Должно быть, у Юга всегда дел невпроворот. Тот у нас редко бывает, Анубис – тоже. Баст не была почти никогда. – Нам же лучше, – сухо ответила Бэнтэн. – Сколько лет ты еще планируешь нести в себе эту неприязнь? – спросил он с безыскусным прямодушием. – Не знаю. Она замолчала. Ей не хотелось договаривать из странной, почти детской обиды: его вопрос заставил её стыдиться. Бендзайтен вздохнула, задумавшись над этим чувством: было стыдно хранить в сердце глубокую обиду на дела давно минувших дней, но пустая гордость на давала отпустить её просто так. Пустая гордость, недостойная всежрицы всемиров, тем не менее была сильнее здравого смысла вековой службы. – Я бы хотела простить Баст. Но каждый раз, когда вижу её, вспоминаю свою глупость, которой было так легко воспользоваться. Прощу её – мне придется не вспоминать, забыть обо всём, будто ничего и не было. Я пыталась так. Пыталась с Тотом. Но забыть не могу. Могу только сделать вид, что забыла. Мне не хватит духу, – девушка перевела взгляд на тлеющие угли. – Не забыть, а простить. Простить ей её слабость и малодушие. Всё, что она сделала, не относилось к тебе. Её страх не относился к тебе. Я очень надеюсь, что ты это понимаешь, – спокойным тоном говорил Тамотэн. – Она же ненавидела меня, боялась, но делала вид, что любила. Всё ещё делает вид. Думает, я не вижу, как она на меня смотрит. Жрица резко замолчала. Ей хотелось добавить: “Особенно когда рядом Тот”. Она сдержалась, предчувствуя, что Хозяин просто так этого не оставит. Тамотэн помрачнел, отвел взгляд. Бог достал кочергу и стал мешать угли. Лицо его озарилось красноватым светом, тени скрыли глаза. Он выглядел крайне уставшим. – Некоторые ненавидели себя и свое бессилие, некоторые ненавидели весь демонический род, некоторые действительно боялись тебя, а многие – всё вместе. Но ничто из этого не имеет к тебе какого-либо отношения. Их ненависть и злоба больше говорят о них самих, чем о тебе. Простить им их слабости будет великодушно. – Великодушие – привилегия богов, не жрецов. Бендзайтен подняла глаза на бога. Она не могла понять, почему он так защищает эту лживую южную кошку, почему его так волнует её прощение. Великодушие никогда не волновало Хозяина больше чести и доблести. Служительница смотрела на его обрюзгшее грустью лицо и гадала, что же связывает его с Баст. – Уже поздно, – внезапно сказал Тамотэн. Он замолчал в странной неловкости, встал и собрался уходить, но до того медленно убирал кочергу и тушил очаг, что Бендзайтен не знала, куда себя деть. Новолуние услужливо скрыло их лица друг от друга, но само поведение, сама манера движений будто окатили жрицу ледяной водой. Девушка поспешила отойти к лестнице, пока бог не потушил последний источник света. Она готовилась пожелать ему спокойной ночи и чинно разойтись, но Тамотэн опередил её. Хозяин протянул ей свой рукав и сказал, что не доверит безопасность жрицы крутым лестницам и изворотливым коридорам. Бендзайтен шла за ним, с каждым шагом осознавая, насколько хорошо знает храм и насколько чрезмерной выглядит эта опека. – Я знаю, что многие боги были к тебе несправедливы и жестоки, – сказал он, подводя её к комнате. – Не будь их влияния, ты бы выросла гораздо более счастливой. Простить их всех – непосильная задача. Даже самое чуткое сердце не сможет похвастаться таким смирением и силой. Но поверь мне, многих богов сейчас ранят те шрамы, что они сами нанесли тебе. Береги себя, Бендзайтен, – он неловко коснулся шершавой рукой её лба и быстрым шагом пошел к себе. Жрица слышала, как протяжно шелестели полы его кимоно. Она стояла в дверях собственной комнаты и не могла сдвинуться ни на шаг из-за затягивающего водоворота чувств и мыслей. Служительница покачала головой, потерла руками лицо и повалилась на кровать, не отнимая ладоней. До неё только дошла скромная мысль, поразившая Бендзайтен своими обыденностью и невероятностью: всё это время Тамотэн просил не за Бастет. *** – Почему он не может приступить к этому раньше? Он услышал, как жрица гневно выдохнула, но не оторвал глаз от записей, только приподнял голову. Баст прижала уши к голове, изредка бросая взгляд на спорящих. Её глаза едва выглядывали из-под свитков. – Тот, я не всесильна. У Запада есть свои смертные, которым тоже нужно в загробный мир. Мы уже должны быть благодарны Аиду, что он согласился отпустить Харона на несколько дней. – Аид должен понимать, насколько это важно для всех земель. Считать, что ты важнее всех – эгоизм, не достойный бога и царя, – отрезал Тот. Он не слышал ответа. Пораженная его упрямством ли, грубостью, жрица молчала. Служительница не понимала этой твердолобости: бог был высокомерен, был горд и глумлив, но не он ли всегда входил в её положение, не он ли шел на уступки, стоило ей признаться в недостатке сил? А теперь мудрец стоял на своем вековой глыбой, вросшей в землю по пояс. Он отказывался даже шелохнуться. – Вот именно, Тот, – заговорила она издевательским тоном. – Юг – лишь одна из земель. Не больше и не меньше. И Запад не обязан поступаться чем-то себе во вред ради него. Рассчитывать на обратное – это и есть эгоизм, не достойный бога, особенно если он претендует на звание мудрейшего. Мудрец на секунду перестал вести записи. Раздался тонкий треск. Бог потянулся к собственным крыльям за новым пером, игнорируя сказанное жрицей, будто её слова растворились в воздухе, не долетев до него. – Нам нужен Харон к началу лета. – Харон нужен нам сейчас, – резко сказала Бендзайтен. – Но рассчитывать на его помощь мы сможем не раньше месяца Упет-Ренпет. – Какой толк от жрицы, если она не может элементарного? – бог покачал головой с видом полнейшего разочарования. Если в его голосе и был гнев, служительницы он не достиг, только Бастет. – Какой толк от бога мудрости, если в нем нет ни хладнокровия, ни терпения? – спокойно сказала богиня. Тот удивленно посмотрел на нее, не понимая, как может она, названая дочь их верховного бога, не соглашаться с ним, когда дело касается их края. Ему захотелось высказать ей многое, напомнить, из-за кого они имеют дело с морем Усопших, а не озером, но его горячность стала бы прямым подтверждением ее слов. Женщина встала из-за стола и подошла к служительнице, отводя её в сторону. – Передай подземному владыке большую благодарность от всех богов Юга, – в полный голос сказала Баст. – Он очень выручит нас своей помощью. Если есть что-то, чем я могла бы услужить в ответ, то пусть направят прошение. Я займусь им в первую очередь. Она смерила Тота хмурым взглядом и пошла вглубь библиотеки, скрываясь в лабиринте стеллажей. На сегодня её уши услышали достаточно. В требованиях бога не было справедливости, только фальшивое высокомерие слабых духом, проигравших, понесших самые большие потери. Баст с грустью осознавала, что больше потерь не значит больше уважения, и дешевые оскорбления не помогут им достичь того же триумфа, что сопутствовал им в довоенные годы. Богатством Востока было множество духов и богов, последние среброглазые повелители тоже оставались за этим краем; богатством Севера была сила, непобедимая военная мощь, закаленная распрями трех народов; богатством Запада был баланс между силой и дипломатией, решительностью и мудростью. Богатством Юга были лишь знания да горстка оставшихся в живых богов. Знания, что сами по себе были бесполезны. И Бастет понимала: чтобы избежать конфликтов, надо убедить всех в твоей незаменимости, надо найти способ доказать, что Юг необходим всем землям, что без Юга их будет ждать упадок. Для этого нужно больше, чем зеркала пространства, больше, чем великая история и ведение хроник. Она ушла вглубь, продираясь к разделу эпохи Золота. – Что с тобой происходит? – спросила жрица вполголоса, когда поступь Баст стала уже почти не различимой. – Все мы переживаем и за храм Мертвых, и за Юг, но с чего ты вдруг так взъелся? Напряжение не покинуло его фигуру с уходом богини. Оставшись наедине с жрицей он будто еще сильнее ушел в себя лишь бы не слышать и не видеть её. – Раньше и у Юга были свои Хароны. Мы ими ради всех поступились, а теперь, когда нам нужно срочно остановить воды моря Усопших, мы должны лишь ждать и надеяться на помощь. Служительница видела, что он старался говорить спокойно, ровно, но его челюсть почти не двигалась, сжатые зубы пропускали слова со странным призвуком, похожим на рычание собаки. – Я всю свою жизнь думала, что Харон – это дух, как на Востоке. И тут ты говоришь мне такие странные вещи, – сказала Бендзайтен с глухим раздражением. – Что еще мне расскажешь? Что Боги – это не боги, а земля – это небо? – Не говори ерунды, – вздохнул Тот. – Тогда ты говори мне хоть что-то. И начни с Харона. Бог отложил свитки и не без труда посмотрел ей в глаза. Она села напротив, отказываясь уходить, пока не услышит хоть что-то правдивое о том мире, в котором живет. – Харон – последователь первобогов, настолько верный и ярый, что ему дали право на вечность. – Он застал эру Золота? – не поверила жрица. Тот кивнул. – Неужели он настолько стар? – Чему ты удивляешься? Матери стража с Севера старше него. Ты же встречалась с ними, не так ли? Не вздрогнуть стоило Бендзайтен великих усилий. Она никогда не рассказывала ему подробностей своих знакомств. Служительница непринужденно кивнула. – Спроси у нее, каково было иметь отдельное тело под каждую. Они не духи, далеко не духи. Это те, кто застал блеск золота и был ему подвержен больше других: лучшие из жрецов, вернейшие из слуг и воинов. У Шу и Тефнут, Геба и Нут были бесчисленные толпы таких существ. – И куда они все делись? Где они все, если мне знакомы лишь Нона и Харон? – Там же, где их хозяева. Ты уже встречала среброглазых. Представь, какой мощью обладали их родители, создавшие наш мир и мир смертных. Это были исполины, гиганты, на плечах которых мы пытаемся дотянуться до прежнего величия. Служительница не раз видела этот блеск в глазах Тота. Воспоминания о былом величии горели в нем так ярко, что могли раскалить медь до злата. Бендзайтен это величие не застала. Её голову занимало лишь решение насущных проблем. – Эти гиганты погибли больше века назад. Они нам не помогут, – покачала она головой. – Меня интересуют последователи. Вернись к ним, будь добр. – Когда золото в одночасье покинуло наш мир, его последователи переметнулись к убийцам, с ними же и остались, – Тот пожал плечами. – Все разом? Полчища жрецов и слуг? – сказала Бендзайтен с недоверием и настороженностью. – Не все. Были те, кто остался нам предан. С ними ты и знакома. Были те, кто погиб со своими повелителями. – И в чем же все остальные края провинились перед Югом? – не унималась жрица. Тот сжал губы. – Когда демоны добрались до нас, они смогли проскользнуть внутрь храма Истории. На мгновение Бендзайтен увидела всю злобу, кипящую внутри котла напротив нее. Ей показалось, через секунду с каменного колосса спадут оковы угрожающей неподвижности, и всё вокруг превратится в прах. Тот верил в неприступность своей цитадели больше, чем в собственную волю. – Не разрушили, не блокировали, не вынудили открыть ворота, а пробрались, минуя ловушки, стены и барьеры, – он отстукивал костяшками по столу каждое слово. – Им помогли, – поняла жрица. – В то время защита наша была в разы крепче, чем сейчас, а наш дом всё еще одна из самых защищенных крепостей из всех земель. Кто-то из последователей провел их. – Вы узнали, кто это был? Тот посмотрел на неё с усмешкой. – Никто не сознался. Тогда остальные земли потребовали решить этот вопрос. Мы решили. Они отправились вслед за демонами и были отрезаны от мира. Для многих это было лучшим исходом. Он закончил говорить и пристально вгляделся в её лицо. Бэнтэн не повела и бровью, но за чернотой глаз явно что-то решалось. – Вы же просто убили их всех. Смешали предателей и преданных, – сказала жрица тоном, не ведающим ни о жалости, ни о гневе. Она захотела встать, начать ходить из стороны в сторону, успокоиться, но колени её задрожали. Девушка осталась сидеть на месте. – Массовое жертвоприношение во имя победы ты считаешь лучшим исходом? – А ты бы предпочла оставить живыми тех, кто тебя уже предал, кто лучше всех остальных знает, как работает воля первобогов, кто единственный из всех, ступающих по земле, её видел? Они знали слишком много тайн, умели обходить влияние старшей меди и младшей бронзы. Бессмертные, почти что полубоги. Они были слишком опасны. Я многое не могу простить Ра, но здесь я его понимаю. – Так злись на Ра. Вы сами себя лишили последователей. – Если бы нам дали больше времени, мы бы смогли всё решить без лишней крови, – не унимался Тот. – Дай мне минуту, – сказала Бэнтэн, положив руки на стол и сцепив их в замок. Она крепко сжала зубы, зажмурилась, вздохнула. Чем дольше длилась её служба, тем несноснее ей казались боги. Изо всех сил Бендзайтен заставляла себя смотреть на ситуацию с их точки зрения и понимала, насколько они различаются. Служба была великим даром, благодаря которому любая из земель могла зваться её домом. Сознание служительницы не разделяло их на отдельные сущности, оно стремилось к благу всех и не могло постичь, почему они противятся. Пустые обиды, искаженная гордость, бесцельные ссоры выглядели для неё не уместнее грызни руки с ногой, глаза с ухом. Покуда весь мир был ей чужд, он в равной степени был ей и домом. Только храм Тысячи дверей выделялся для нее особым чувством, но лишь храм – не Восток. Жрица пыталась представить, как бы смотрела на это, будь она уроженкой Юга, знай она лишь пески и зной, барханы и оазисы. Если бы этот край был по-настоящему родным ей, напитал бы её плоть, вскормил бы её ребенком, его процветание волновало бы Бендзайтен гораздо больше. Она бы оправдывала малейшие его ошибки и превозносила грошовые успехи. Тот считал несправедливым, что Югу пришлось собственноручно избавиться от тех, кто нес в себе крупицу мудрости златоглазых богов, когда другим землям осталась эта последняя нить, ведущая к процветающему в памяти прошлому. Эта мудрость могла бы помочь им сейчас, и будь у них время, всё решилось бы куда более мирно, но чего-то всегда будет не хватать для лучшего разрешения: времени, сил, мудрости, мягкости, понимания. Тот будто отказывался принимать, что если и он, великая мудрость Юга, из кожи вон лезет ради процветания своей земли, то другие и подавно будут преследовать свои цели. И ничто из этого не сделает их ни злыми, ни коварными, ни виноватыми. Понимание давалось ей нелегко, занимало силы и время. Когда она открыла глаза, Тот всё так же терпеливо сидел напротив и смотрел на нее изучающе, точно хотел узнать, не стала ли она думать о нем хуже. – Не могу вспомнить, чтобы ты настолько не переносила жестокости, – начал он почти виновато. – Если тебя это успокоит. Для многих смерть была лучшим концом. Контакт с кровью и волей златоглазых не проходит бесследно, Бендзайтен. Скажи мне, ты хорошо понимаешь северную ведьму? Хорошо понимаешь Харона? Ты же видишь безумие в их глазах. А теперь пойми, что имела дело лишь с сохранившими рассудок. Когда коридоры храмов оросила светлая кровь, участь последователей уже была решена. Поэтому в небесных храмах не осталось ни одного жреца. Редким богам везет иметь свиту, и та собралась уже в эпоху Меди. Надеюсь, я ответил на твой вопрос. – Тот, а если у каждого края было немало золотых богов, то сколько же их последователей потерял наш мир? – Сотни, если не тысячи. Эти существа, оставшиеся на наше попечение, во многом ценны из-за памяти и знаний. Они могут вспомнить то, о чем медноглазые ничего не знали и не знают. Жаль, что это скрыто за их пеленой безумия. – А могло ли быть так, что последователи решили скрыться в мире смертных? Решили избежать казни с обеих сторон? – просила служительница. – И какое тогда нам дело? Они в любом случае умрут и души их не попадут в наши владения. Харон обещал об этом позаботиться. Ты получила, что хотела? Бендзайтен почти рассмеялась, глядя на его лицо. – Да. Спасибо, Тот. Ты не представляешь, какой радостной бы стала моя жизнь, если бы ты всегда быть таким словоохотливым и с первого раза говорил правду. Он закатил глаза, возвращаясь к свиткам с бо́льшим добродушием, чем садился за них. Напряжение спало с него, точно никого не задевший удар молнии. – Я спрошу у Аида, можно ли одолжить Харона раньше, но ничего не обещаю, – девушка встала со стула, размяла ноги и достала посох пространства. – Нет, – остановил её Тот. – в этом храме пользуйся зеркалами. С посохом никогда не знаешь, куда тебя заведет пространство. – Хорошо, если в следующий раз расскажешь мне больше про волю и последователей. – Ладно, расскажу. – И сыграешь в сенет. – Ладно, сыграю, – бездумно кивнул Тот. – Что? – Ловлю на слове! Она быстрым шагом направилась к зеркалам пространства. Пусть с каждым годом боги казались всё более невыносимыми, пусть их капризы виделись ей глупостями и шалостями, пусть многие из них внушали ей страх, они оставались смыслом и целью всей её вечности. Самыми любимыми и почитаемыми созданиями. Даже несноснейшие из них. *** Несколько недель прошло в забытьи рутины. Бендзайтен было ужасно стыдно просить Аида пожертвовать Харона раньше: она знала, что бог ни за что бы ей не отказал, но не хотела пользоваться его безотказностью, будто та была делом нечестным, предательским. Первый месяц лета готовил ей иные сюрпризы – Баст написала ей письмо. Служительница очень удивилась, когда развернула южный папирус и не нашла ни строчки убористого почерка, только знаки, расположенные друг от друга на почтительном расстоянии. Сперва девушка не поверила своим глазам, затем написанному: богиня отправила прошение, чтобы жрица поставила в известность богов Запада о её прибытии. Бастет собиралась провести на Олимпе несколько месяцев, помочь разобраться с засухой и голодом в мире смертных и почтить присутствием царя их Медной эры. Жрица крепко задумалась: уж не для того ли богиня решилась на подобную перемену, чтобы разузнать о реальном положении дел на Западе? Трудно сказать, думали ли божества об иных землях; по большей части они хотели продолжать мирно есть и спать, к чему сводились все их устремления. Редкий бог решался увидеть иной край собственными глазами, отказавшись от меди ли бронзы в них. Чаще всего всю подобную работу просто сваливали на Бендзайтен, щепетильную и безотказную. Баст решилась отплатить самостоятельно за помощь, оказанную им лишь из-за той, кто о ней просил. Служительницу почти затошнило, пока она читала ровные строки с витиеватыми знаками. Ей было до страшного радостно, что кто-то из богов хоть немного, но сможет понять её, увидеть целый край, целую иную жизнь, а не просто храм Тысячи дверей. Ей было до колик обидно, что из всех богов, из всех её дорогих друзей, строгих наставников и даже недругов именно Баст проявила подобное мужество. Она отложила письмо, намереваясь ответить на него вечером, ближе к ночи вспомнила о нем и решила ответить утром следующего дня. Так еще неделю письмо не продвинулось ни на строчку. Бендзайтен думала о нем, как о назойливом и ненужном отягощении, и злилась на саму себя за подобное попрание обязанностей связующей нити между землями. Она всё же написала краткий ответ, настолько крохотный, что он едва не затерялся между приветствием и прощанием. Прибытие Баст было согласовано, высшие поставлены в известность. Почти в тот же день мягким всполохом у нее на столе очутилось еще одно письмо. Снова папирус и тот же витиеватый почерк: “Спасибо”. Жрица хмыкнула, сжала губы и отбросила его к остальным прочитанным посланиям не о службе. Чуть большее по размерам, оно мозолило глаз, выделяясь среди пергаментов Севера и Запада. Изо дня в день Бендзайтен всё сильнее задумывалась: а ведь это было единственное письмо с Юга, не связанное с поручениями. Ни Тот, ни Ра никогда не благодарили её за труды, даже близкие друзья из других земель редко снисходили до благодарности, либо считая её само собой разумеющейся, либо не видя в ней смысла. Баст не обязана была расходовать свою волю на письмена, она могла молча приступить к своим обязанностям, проигнорировать служительницу, как с ней поступали сотни и тысячи раз. Богиня так не сделала. Это осознание напоминало о себе, возвышаясь над другими письмами на пару миллиметров. Бендзайтен нащупала в бесконечных складках юбки золотой крест. Прошло уже столько десятилетий. Она давно не та маленькая жрица, что внимала каждому слову своих богов. Столько сил и трудов было вложено в нее, а служительница не могла найти ни капли, чтобы хоть на мгновение попытаться забыть давно терзающую обиду. Ей стало смешно от самой себя, от своей слепой, но сильной гордыни. Жрица открыла окно: солнце уже встало, мерный стук молота о наковальню доносился до нее едва ли громче звона колокольчика. Она высунула руку в окно под теплые лучи летнего солнца и впервые за долгое время заметила серые шрамы на белых руках. Шрамы, которые для нее уже ничего и не значили, а значит, был малый шанс на то, что гордыня её не так сильна, как кажется на первый взгляд. Рваными движениями колеблющегося человека Бэнтэн отыскала коробочку с глазом полубога и бросила её в складки юбки, едва разместив между множества других вещей, которые вечно забывала достать. Она схватила посох пространства и почти бегом понеслась к кузне. Жрица врезалась в стены и шаталась, как пьяная. Служанки нагоняли её и совали в руки корни ликориса, пока служительница едва протискивалась через них. Девушка выбежала во двор и направилась к кузне, то спотыкаясь, то останавливаясь в нерешительности. Тамотэн услышал её. Он отложил молот и вышел из своей задымленной обители. Его глаза слезились от яркого солнца и терпкой гари. Заметив бога, жрица перешла на шаг. От странного волнения она схватилась за посох двумя руками и заговорила на подступах к кузне. – Я ненадолго отлучусь на Юг, господин Тамотэн. Хозяин едва нахмурился, предчувствуя неприятности, грозящие длительной разлукой. – А не слишком ли они зачастили с такими приглашениями? – Меня не приглашали. Я сама решила, – она выдохнула и едва сдержала кривящийся рот. – Я хочу поговорить с Бастет. Не знаю, готова ли я, но, думаю, что, вернее, надеюсь, что… Бог подошел к ней ближе и положил на голову широкую ладонь. – Не заставляй себя, если не хочешь. Она поймет. – Я не заставляю. Есть вещи, которым место в прошлом. Я готова там их и оставить. Сейчас всё по-другому. Правда ведь? Ей показалось, что глаза бога заблестели сильнее. Он подался вперед и обнял её. Спина служительницы задрожала. – Хорошо, – в голосе его разлилось облегчение. – Иди. Пообедай в храме Истории, но не опаздывай к ужину. – Поняла. Я побегу, господин. Мне только бы сказать ей пару слов. Она мигом протерла глаза и сбежала от него, готовя посох. Белое пространство затянуло собой все от края до края. Девушка сбавила темп, опасаясь, что собьется с курса, если продолжит бежать. Вскоре стало гораздо теплее. Подул горячий ветер. Жрица ощутила под ногами рыхлую почву. Белый исчезал, уплотнялся, выпускал на свободу цвета. Служительница вбежала в храм и остановилась: если богиня еще не на Западе, то должна быть в своем саду. Бэнтэн тихо прошла мимо библиотеки, едва заглянув в нее – Бастет не было за столом. Только Тот усердно вел хроники, не поднимая головы. Жрица пробралась в сад и никого не нашла. На миг ей стало обидно. – Она уже покинула нас, цветок Востока, – раздался голос позади нее. – Господин Ра, – служительница неловко обернулась. – Здравствуйте. Бог покачал головой и с улыбкой отмахнулся от её приветствий. – Если хочешь нагнать её, то поторопись к зеркалам. Тот терпеть не может этот посох в своем храме, – усмехнулся бог и исчез в коридорах, будто его никогда и не было. Бэнтэн потрогала голову, опасаясь теплового удара. Слишком мимолетной и неожиданной стала их встреча. Она выдохнула и быстрым шагом пошла к золотым зеркалам. На сей раз Тот расслышал её топот, даже прикрикнул на неё, чтобы завязывала с беготней по коридорам. Анубис радостно подбежал и засеменил следом. Девушка влетела в зеркала и едва успела развернуться на Запад. Посреди белого пространства от зеркала к зеркалу выстроилась тропа из теплого света. Служительница встала четко посередине и продолжила свой путь. До нее все еще доносился лай Анубиса. Он почти не умолкал. Бендзайтен бросила ему через плечо, чтобы не вредничал. Вскоре показался выход. Противоположное зеркало засветилось, готовилось открыть ей свои двери. Сердце служительницы пропустило удар, когда её нога не нашла опоры. Девушка остановилась, отпрыгнула назад. Она не удержала равновесие и упала посреди светящейся тропы. Свет стал угасать. Белое нечто, что до этого спокойно держало её обернулось жидкостью. Бэнтэн тонула в белом. Она пыталась добраться до зеркал и позвать на помощь, но проваливалась всё ниже и ниже. Голос её затих в бесконечном пространстве, а выход отдалялся всё сильнее. Послышался звон и треск. Жрица обернулась: далеко от неё вспыхнула небольшая искорка – южное зеркало дало трещину. Светящаяся полоса расползлась через горизонт, по всему окружению. Тонкие бороздки заполняли верх и низ точно капилляры. Они окружили её, заглушили её. Вмиг всё пространство распалось осколками. Бендзайтен провалилась в ничто, как падающая звезда проваливается в ненасытную черноту. Она закричала, но голос не долетал до её собственных ушей. Вода хлопнула по лицу пощечиной. Жрица не могла дышать. Кругом была лишь чернота и вода, заливающаяся в ноздри, глаза, уши. Последним, что она слышала, был треск западных зеркал, а потом все звуки затихли. И даже Закон не мог ничего сделать. Служительница не могла вдохнуть, не знала, куда плыть, где был воздух. Мерное, но ужасающе сильное течение уносило её куда-то, и сознание за ним не поспевало. Разум, подобно свету, ускользнул от нее, затих. Она не знала, что делать, пока воды не отпускали её. Девушка попыталась задержать дыхание, но воздуха всё не было. Жрица почувствовала, как последние силы покидают ее, пальцы немеют, а течение относит в совершенно неведомую тьму, возможно, последнее пристанище. *** Дионис не сразу понял, что произошло. Он мирно дремал возле садов Деметры, просыпался, чтобы отхлебнуть из кувшина и снова засыпал. Гроздья винограда вились, растения цвели и благоухали – бог мог гордиться проделанной работой. В полудрёме он видел подобия снов, ускользающие образы, зыбкие и хрупкие, как дымка от потухшей лучины. Внезапно всё заслонила яркая вспышка. Дионис не сразу понял, что произошло. Лениво он приоткрыл веки, но не увидел на небе ни облака. Ему подумалось, это отец в очередной раз бахвалится перед своей свитой или грозит жене расправой за колкий характер. Бог уже хотел снова закрыть глаза и вернуться к сладкому безделью, как его ушей достиг ужасающий крик. Сердце сжалось до боли и застучало в ушах, перекрывая все звуки. Шатаясь, он встал и чуть не свалился с ног. Едва приподнимая стопы, расталкивая спящих сатиров, вакханок и полые кувшины, Дионис шел к вершине Олимпа. Он лелеял надежду, что ему показалось, никто из его свиты так и не проснулся от крика жрицы, но страх бережно переставлял его ноги, а решимость гнала вперед – никогда в своей жизни бог не слышал подобного крика, она никогда не позволяла ужасу вырваться из своей груди и расцарапать горло. Послышался шелест, топот миниатюрных ног. Его нагнали нимфы из храма Афродиты. Они бежали, перешептываясь тихими птичьими голосами. Их госпожа возглавляла процессию: богиня шла, переходя на бег. Похожая на зимнюю зарю Афродита напугала Диониса: бледная, почти обескровленная и неостановимая. На подступах к главному храму Олимпа он оглянулся: вереницы богов, духов и существ тянулись к лестнице, что корни к стволу. Дионис попытался поговорить хоть с кем-то, но чужие свиты не слушали его, а боги отмахивались, как от настырного пьяницы. Афродита его не слышала и не видела, точно перед её глазами выросла стена, а уши залили воском. В лесах и полях стало тихо, зато храм Зевса жужжал и дрожал, как осиный улей. Походка Диониса окрепла. Он силился протолкнуться через вставших каменной кладкой зевак. Никто не двигался. Они застыли соляными столбами вокруг чего-то, что бог не мог и увидеть. Среди всех внезапных гостей Дионис искал брата или сестру, но ни Ареса, ни Афины не было видно. Он стал кричать, звать их, пытаться отыскать хоть Афродиту, хоть кого-то, кто бы объяснил ему, что происходит. Те, на кого он нечаянно налетал, с трусливой раздражительностью говорили ему идти проспаться. Потеряв всякое терпение, бог стал расталкивать всех перед собой, лишь бы пробраться к тому, что сработало на богах лучше любой горгоны. Когда на него смотрели с яростью, он отвечал силой. Гнев в нем уравновесил страх. Ближе всего к чему-то зловещему стояла Деметра. Её неподвижная спина, её застывшие плечи почти убедили Диониса в том, что перед ним статуя. Он подошел к ней и осторожно тронул локоть – женщина вздрогнула и повернулась к нему. Лицо её застыло, как у трупа, глаза наполнились слезами, но ни одна капля не скатилась по щеке. Она не моргала. Дионис не смог сказать ей ни слова. Он никогда не видел богиню такой. Деметра поняла, что общее потрясение обошло его стороной. Она протянула ему то, над чем склонилась. Золотой осколок едва не выпал из его трясущихся рук. – Зеркал Пространства больше нет, – прошептала Деметра. Сквозь полы женского хитона он видел, как задрожали её ноги. По проторенной им дороге протиснулась незнакомая ему богиня. Гул нарастал. Настоящий гром прокатился эхом по всему храму. Зевс вышел к ним, грозно оглядывая толпу. – К чему вы явились без приглашений? – спросил высший с напускным непониманием. – Зеркала. Зеркала! – схватилась за голову богиня плодородия. – Их больше нет, – она опустилась на колени и провела кончиками пальцев по золотым осколкам, усеявшим пол. Смуглая женщина выбежала вперед и встала на четвереньки перед разбитыми зеркалами. Она тяжело и грузно дышала, а потом заговорила на ином языке. – Встань, – приказал Зевс. Богиня его не услышала. – Встань! Ты гостья, но не госпожа. Она поднялась. Колени её подкосились. Темные глаза уставились на высшего. Она выпрямилась и гордо заговорила с ним, но слова вылезали из её рта странные, угловатые и ломанные. Она была не с Запада. – Я чую запах жрицы. Она была тут. Толпа снова загудела. Её фантазии приобретали самые разнообразные формы, но все углы сглаживались, выпрямлялись и приходили к одному: если жрица была здесь, когда произошла вспышка, то она либо знает, почему разбились зеркала, либо совершила то, о чем все думали, но никто не решался сказать. – Почему молчите? – повысила голос пришлая богиня. Она смотрела на Зевса с укором слабого, наблюдающего за сильным, не использующим и капли своей мощи. – Почему ничего не делаете? – Я слышал крик, – подал голос Дионис. – Все же слышали, она кричала, – обратился он к заметно притихшему столпотворению. – Отец, ты сам дал мне над ней эгиду. Я не позволю кому-то беспочвенно поливать грязью её имя, пока она не может ни слова сказать в свою защиту. Нужно найти её! Она же может быть в опасности, а может пыталась защитить от опасности нас. Восток этого так просто не оставит. – И Юг не оставит, – примкнула к нему смуглая женщина. – Жрицу надо найти. Во что бы то ни стало, надо найти, – согласился с ними Зевс. – И уже тогда заставить говорить, – его голос заставил замолчать даже самых беспечных нимф. – И будет ли её имя чистым, а тело целым – зависит только от нее. Царь Олимпа ушел. Небо затянули тучи. Птицы Гермеса разлетелись во все стороны. Постепенно толпа рассасывалась. Дионис стоял на месте. Холодный пот ручьями катился с его лба, кудри прилипли к вискам. Нездешняя богиня ошивалась рядом, понимая его, но не решаясь протянуть руку помощи. Деметра подошла к нему и положила руку на плечо – на нее уставились два диких глаза. По-матерински тёплое лицо не сообщило ему ни радости, ни поддержки, ни надежды. Они оба не верили, что жрица вернется. Вскоре скорбящие остались совсем одни. Афродита, стоящая на задворках, подошла к ним, всё такая же безмолвная, испуганная тем, как легко Зевс отмахнулся от произошедшего. Дионис протянул руки к ней, как к самому близкому существу из присутствующих. Она обняла его из жалости к нему и себе самой, чтобы почувствовать тепло другого тела, вернуться в реальность из кошмарного сна. – Что нам теперь делать? – спросила Деметра, глядя в пустоту. – Мы не можем ни сказать Востоку, что она пропала, ни вернуть Ареса и Афину. Как нам сообщить им? Как послать весть? Что же теперь делать? – тихо сокрушалась женщина. Дионис покачал головой. Он был абсолютно трезв. *** Перед её глазами раскинулось темное, почти черное небо, исцарапанное длинными алыми облаками. На нем не было солнца, не было света или птиц. Она попыталась повернуть голову, но не смогла. Боль сжала её виски, смяла затылок. Бендзайтен глубоко задышала. Ей оставалось только смотреть на небо. Постепенно напряжение отпускало гудящую голову, зрение будто затачивалось, возвращало себе былую остроту. Перед её взором были не облака. Это были самые настоящие раны неба, алые продольные царапины, горящие пустотой. Все чувства медленно, нехотя, как вязкая кровь, перетекали к ней. Она попробовала пошевелить руками, поднять их, ощупать лицо, проверила языком, все ли зубы на месте. На её ноги накатывали холодные волны. Жрица поняла, что она лежит уже несколько часов, настолько затекли и озябли её ноги. До нее доносился чей-то хриплый голос, суше осенней ветви, тише воды в штиль. – Какое счастье, что вы пришли в себя, юная госпожа. – Харон? – прошептала она. Её горло будто окатили кипятком. Служительница закашлялась и сплюнула черную воду. – Это я, госпожа. Бендзайтен приподнялась на локтях, села и уставилась на него, щурясь и моргая. Ветхий старик стоял в своей ладье. Он крепко держал жилистыми руками весло, его брови так сильно надвинулись на глаза, что казалось, будто их вовсе нет, одни зияющие глазницы. – Где мы, Харон? – Вы не должны тут быть госпожа. Никто не должен. – Ты уволок меня сюда? – она постаралась звучать грозно, но была так слава, что старец невольно вздрогнул. – Я нашел вас в воде, неподалеку, – указал он за свою спину. Там царапины неба врезались в воду, кипятили её. – Перенес на сушу. Вы почти захлебнулись. Из вас вышло очень много воды. Жрица положила руку на горло. Во рту остался болотный привкус и гниль. Она попыталась вспомнить, как попала сюда. Воспоминание о белом ослепило её, трещиной расползлось по измученному черепу. Она провалилась в то место, о котором могла лишь строить догадки. Служительница будто смутно осознавала, где находится, но боялась признаться в этом себе самостоятельно. – Это оторванный ото всех мир? Бывшая его часть? Ей подумалось, нет на свете ничего страшнее и закономернее: если она и могла куда-то попасть, провалившись в никуда, то только в мир, который больше не существует. – Да, госпожа. Поэтому вы и не должны тут быть. Вы ему не принадлежите. Давно не принадлежите, – он неловко приподнял полы своей рваной накидки – на его лодыжках заблестели кандалы. – Я бы с радостью сопроводил вас до безопасного места, но, как видите, суша – не моя стихия. Обернитесь, госпожа. Она развернула туловище на дрожащих руках, припала к земле и вгляделась в очертания, проступающие сквозь туман. Там стояло здание, похожее на пирамиду со спиленным верхом. Оно возвышалось над пропастью и едва ли в нее не сваливалось; обшарпанное, покрытое сколами, из едва обработанного камня, будто вылепленное ребенком из речной глины. В нем угадывались черты чего-то нарочно безыскусного, сакрального, очень похожего на храм. – Идите туда, как оклемаетесь. Вам дадут кров на первое время. – Мне не нужен кров! – прикрикнула она на него и тут же пожалела об этом. – Ты ведь тоже здесь, – прошептала служительница, схватившись за горло. – Я удержусь в твоей лодке. Перенеси меня обратно. Перенеси сейчас же! – девушка с глухим стуком ударила по мокрой земле. – Я не могу, госпожа, – ответил Харон со снисходительным состраданием. – Мертвые воды связывают это место с вашим миром, и только они. Я заплатил высокую цену, чтобы чтобы сохранить за собой возможность перемещаться по ним. Вы её не платили. Я вам не позволю. – Ты слышишь меня? Мне нужно назад. Что случится с богами, если меня не будет на Олимпе сегодня же? – Что случится с богами, если вас не станет сейчас же? – спокойно ответил старик. – Вам страшно, госпожа, я знаю, я вижу, но поверьте, если бы я мог, я бы первым делом вынес вас отсюда. Я не знаю, как вы сюда попали, но не могу вернуть вас тем же путем. – Кто может? – нервно прикрикнула она. – Кто может вернуть меня назад? Харон поник и пожал плечами. Он будто всем видом напоминал о её обреченности. Бендзайтен ужасно захотелось кинуть в него камень, только бы не видеть это удручающее лицо. – Вам ли не знать, все входы и выходы были запечатаны давным давно, – он глубоко вздохнул. – Но там, в низине есть город. Последний оплот великой войны. Если и есть способ вернуться обратно, он может быть там. Посох при вас. Служительница судорожно потянулась к складкам юбки и нащупала среди сырой ткани деревянную рукоять. – Вы крепко держались за него. – Что в том городе? Зеркало? Харон кивнул с нерешительным видом человека, который слышал но не видел. – Один из богов вашего храма, вернулся этим путем много лет назад, – он оттолкнулся от берега и поплыл в пустоту. – Запомните: сначала кров, потом город. Будьте осторожны, юная госпожа. Остерегайтесь гнева, остерегайтесь уныния, даже если вам кажется, что они мертвы. – И больше ты мне ничего не скажешь? Здесь есть кто-то еще? Кого мне опасаться? Она встала на затекших ватных ногах и глядела ему вслед, надеясь, что он сжалится над ней, но Харон только повернулся и коснулся своего языка, будто вырывая его. Бендзайтен всё поняла. Служительница кивнула ему и помахала рукой на прощание. – Спасибо тебе за мою жизнь, Харон. Знать бы, куда её занесло, и что теперь с ней делать. Она достала посох и пошла вперед, медленно обходя каменистые преграды. Боль вернулась к ней, парализовала тело, сковала суставы. Синяки покрывали её конечности причудливыми узорами. К счастью, всё обошлось сильными ушибами. Жрица поднималась, взбиралась на холм над бездной, взвешивая каждый шаг. У нее не осталось ни обуви, ни чистой одежды, ни сил. Здание росло перед ней, растягивалось вширь. По сколам, трещинам в камне было видно, что это лишь часть, какая-нибудь прихожая большого дворца, но на месте пропавшей части была пустота, кончалась земля и начиналась мрачная пропасть. Девушка не поднимала глаз, будто боялась, что своим вниманием уже потревожит эту неказистую юдоль скорби. Она осознавала, что именно в эту бездну ей предстоит спуститься, и не хотела пугаться преждевременно. Дверей у здания не было – мгла, царящая внутри была такой плотной, что издалека казалась каменной плитой. Жрица вошла и тут же обернулась: она видела блеклый свет снаружи, но он был столь слаб, столь жидок и беспомощен, что тьма попросту выпивала его. Бендзайтен пришлось призвать всё свое мужество, чтобы пройти вперед хоть пару шагов. До нее донесся тихий стон. Она мигом глянула на отстоящий прямоугольник серого света. Никого не было. Никто не вошел. Безмолвие заставляла её слышать течение собственной крови. Служительница насторожилась, сделала еще шаг – он разлетелся эхом, отразился от стен с заунывным звуком. Стоило Бэнтэн успокоиться, как она услышала приглушенный плач. Её руки затряслись. Девушка сцепила челюсти в попытке сдержать крик и нервно замотала головой. Всё еще никого. Плач усилился, пополнился несколькими голосами. Она не выдержала, замахала руками, посохом, будто спасалась от роя диких пчел. Они не замолкали. Их число увеличивалось с каждым её шагом. Жрица боялась бежать во тьме: так она непременно попала бы в ловушку. Бендзайтен разрешила себе только тихую панику. Посох натолкнулся на стену. Жрица простучала её древком, потом ощупала руками. Сплошной камень. Голоса вокруг нее сгущались, преследовали, заползали в уши. Они теперь не только стонали и рыдали. До служительницы доносились странные слова. Голоса мужчин, женщин, даже детей хотели говорить с ней. Она их не понимала, пыталась закрыть ладонями уши, вжать их в череп, но всё равно продолжала слышать одни и те же уже приходящие в гнев голоса. Ра, ра, ра! Скандировали они. Бэнтэн мотала головой, говорила, кричала, что не понимает их, просила замолчать, но поняла, что раз уж она не понимает их языка, то с какой стати они поймут её. Ра, ра, ра! Тогда в её памяти внезапно всплыло странное воспоминание. Ни на что не похожая уверенность, что ра значит “бить”. Девушка вздохнула и ударила стену со злости. Послышались одобрительные возгласы. Она ощупала камень вновь. Он чуть продавился. Бендзайтен засмеялась от нервов, толкнула стену еще раз – теперь не сложно было нащупать целую выемку. Служительница навалилась всем телом и протолкнула булыжник так далеко, как смогла. Тонкая полоска оранжевого света обвела его. Сквозь щель Бэнтэн увидела большую залу с очагом посередине. Её руки ужасно устали. Она села на пол и попыталась толкнуть камень ногами. Проем получился очень узким, но проходимым. Жрица обрадовалась возможность отогреться, подошла к огню, занесла над ним ладони и ничего не почувствовала. Он не грел. Она могла спокойно опустить руки в пламя и не обжечься. Её поглотило разочарование. Тогда девушка решила осмотреться, обошла очаг и удивилась теням: на ровном месте без углублений и возвышений, ям и кочек пятном от чернил расплывалась дрожащая тень. Жрица настороженно поджала губы. Она взяла одну хворостинку из костра и поднесла к пятну: тень не пропала, переместилась на ближайшую стену и теперь напоминала человеческую фигуру в удрученной позе. Послышался тяжкий вздох. Девушка чуть не выронила огонь из рук. Тень что-то сказала, попыталась обратиться к ней грустным голосом. “Не знаю. Не понимаю”, – затрясла головой Бендзайтен. Тень снова вздохнула, уронила голову на колени и замолчала. Служительница обошла все тени, рассевшиеся у очага. Она не понимала, что они такое, не знала, стоит ли пытаться с ними заговорить, или лучше просто игнорировать их. Девушка хотела продолжить дальше, осмотреть еще одного хозяина этого странного места, как услышала западное наречие. Она подошла к большой тени, пригляделась, поднесла к ней огонь – вместо ног на отстоящей стене отразился длинный змеиный хвост. Плоская голова повернулась к ней, сознание само дорисовало ей жуткие оранжевые глаза. Жрица почувствовала, как по её спине стекает пот. Она отчаянно пыталась вспомнить, когда видела подобный силуэт. – Дитя ки-баль? Что ты тут делаешь? – спросил её монотонный грустный голос. – Не понимаю, извините, совсем не понимаю, что такое ки-баль. Вы говорите на западном наречии? – с надеждой спросила она. – Много лет, должно быть, прошло с нашей встречи. Слишком много, раз уж ты не помнишь меня, – беззлобно ответила тень. – Но ты пощадила моё дитя, я знаю, он стал царем, прожил жизнь на смертной земле, он был счастлив, – она тяжко вздохнула, поминая былое. – Моё имя Кекропс. Надеюсь, это поможет тебе обратить взор к прошлому. – Царь Кекропс, – неверяще протянула жрица. – Уже не царь. Давно не царь, – засмеялся он с грустью. – Кранай еще царствует? – Нет, он умер почти двадцать лет назад. – Всё ещё помнишь моего сына. Должно быть, при нем Афины зацвели пышным цветом. – Зацвели, да, – отрешенно сказала девушка. – Значит они сдержали слово. Только я сюда попал. Дети мои останутся в том, настоящем мире. Это стоило того, как ни взгляни, – улыбнулась тень. – Господин Кекропс, не почтите за оскорбление, но что же вы здесь делаете? – Давно ко мне не обращались так высокопарно, – он засмеялся. – Забудь, девочка, я уже не царь, даже не Кекропс. Я лишь тень собственного былого величия, обреченная на вечное прозябание. – Но почему? За что? Тень извернулась, чтобы жрица могла хорошо видеть длинный змеиный хвост. – У тебя ведь и тогда были вопросы, – со легкой насмешкой сказал бывший царь. – Не ты одна умеешь дурить смертных. – Но вы же человек. И сын ваш – тоже был человеком. Самым обычным человеком. – И всё равно его влекло всё непохожее на обычную человеческую жизнь. Хвосты у людей так просто не отрастают, глаза не светятся. Этим меня наградили бывшие хозяева. Кекропс хотел сказать что-то еще, но мозаика уже сложилась в её голове. – Вы были одним из последователей? – Я был вернейшим из них, кто бы что ни говорил. Я своими глазами видел блеск Золотой эпохи, а когда она закончилась, долго терзался сомнениями, почти примкнул к тем, из-за кого из мира вырезали это место, – он замолчал, подбирая слова. – Прости мне немногословность. Ты же и сама знаешь, как это бывает. Языка у меня теперь нет, но и вырван он был очень давно. Я остался с Медной эпохой, с её господами, способствовал её величию, но не был прощен за своё прошлое. Зато меня наградили сполна, и голову мою венчала корона, и дети мои унаследовали смертную землю. А я слишком много знал и слишком мало сделал, чтобы упокоиться в новой эпохе, потому могу лишь волочиться в могилу вслед за старой. – Вы почти встали на сторону тех, кто перебил всех ваших господ? И называете себя вернейшим? – заговорила жрица с неприязнью. – Это не верность, это трусость. Самая настоящая трусость. – Ты слишком многого не знаешь и слишком малое тебе дозволено знать. Будь ты на моем месте, ты бы задумалась крепче над своими словами, – ответил Кекропс с неожиданной жестокостью. – Но из признательности я прощаю тебя, дитя ки-баль. Добродушие его дало трещину. Жрица явно разглядела, что за показным беззлобием прятался хищник, давно не лакавший крови, но не совсем обессилевший. “И всё же он предатель”, – подумала Бендзайтен. – Мне дали возможность дожить свои дни в мире смертных. Я согласился. Уже за это благодарен. А вот ты явно не благодарна за то, что очутилась здесь, – добавил бывший царь с легкой издевкой. Жрица подавила гнев: пока что он был единственным существом, способным дать ей хоть какие-то ответы. Не время вспыхивать из-за мелочей, и всё же его отношение её раздражало. – Я не знаю, как сюда попала. Я просто шла по белому пространству и вдруг оно разбилось. – Зеркала, да? – припомнила тень. – Не думал, что их еще используют. Безопаснее посоха, что ты держишь в руках, но губительны, если не знать, как они работают. Коридор, что образуют зеркала, всегда приводит в нужное место, всегда прям и ровен, с посохом же остается надеяться на себя, свою память и ноги, что не так страшно, если знать, куда идти. Но стоит Зеркалу разбиться, как трещинами исходит и само пространство. И ты провалилась в то, что было за ним, было вырвано из ткани мироздания, – вкрадчивым голосом пояснял Кекропс. Жрица продолжала злиться на него: он не оправдывал её внимания, говорил вещи, что она и так знала. – Харон упоминал об этом, – отмахнулась служительница. – Хозяин мертвых вод, – закивала головой тень. – Когда первобоги творили мир, они уже были. Их вырезать никто не в силах, но и не каждого они согласятся пропустить. Кому-то приходится отдать им свою душу, а кого-то об этом и не спрашивают. – Харон сказал, мне нужно пройти в город, что в низине, – резко сказала Бендзайтен, уставшая от бесконечных россказней. – Я смогу найти оттуда путь обратно? Кекропс замолчал. Вокруг разносились только стоны и всхлипы непрекращающегося уныния, даже очаг, и тот не издавал ни треска. – Возможно, – нехотя согласилась тень. – Нам отсюда не выйти. Это пристанище для тех, кто был последователем Золотой эпохи, но не достаточно тепло принял Медную. Мы не страдаем, нас не истязают, – он обвел руками остальные тени бывших последователей, а затем указал на дверь, ведущую через здание, в сторону бездны. – Там, дальше, ты столкнешься с гораздо более жестоким обращением. – Дальше есть кто-то еще? – Те, кто не отверг своих господ даже после их поражения в войне. Они там, всё еще служат им. – Так демоны всё ещё живы? – жрица плотно сомкнула челюсти, почувствовав, как стучат её зубы. – Отсюда я вижу не так много, – признался Кекропс, – но с чего бы им умирать? Их вечные слуги на месте, верные, что цепные псы. Их воля всё еще на многое способна, их голод вполне утоляет кровь, – его голос чуть смягчился, насмешливость сошла с него, как кожа со змеи. – Тебе лучше не лезть на рожон. – Предлагаете навсегда остаться здесь? Среди плачущих теней и гнилой воды? – она всплеснула руками от раздражения. – Нет. Если в самом низу этой пропасти есть хоть крошечный шанс вернуться домой, я его отыщу или умру без еды и питья. – Я не знаю, что там. Никто не знает. Я слышал от других узников, что почти сотню лет назад восточный бог смог найти способ выбраться из города назад, в родной мир. – Насколько там опасно? – прямо спросила жрица. – Там сейчас все демоны и их слуги, жутчайшие существа, канувшие в небытие с концом войны. Смею сказать, это самое опасное место, которое ты можешь посетить за всю свою жизнь и там же её оборвать. Чем глубже ступишь, тем сильнее сгустятся краски, от круга к кругу всё хуже и хуже, но если сможешь пройти в Древний город, в Цитадель междумирья, дойти до самого нижнего его рва, то, быть может, отыщешь путь в родной мир. Хотя, – он задумался, подрагивая на стене, – такой ли он тебе родной? – Иногда и царям стоит держать язык за зубами, – прошипела Бендзайтен. – Когда у них есть язык и зубы, – посмеялся Кекропс. – Отдохни, девочка, подумай крепко, так ли тебе сдался твой мир и весь этот путь. Служительница сдержанно поблагодарила тень. Она прошла вглубь здания в поиске чего-то мягкого, что можно будет превратить в ложе. Ей не хотелось мучить искалеченное и изможденное тело холодным камнем. Бэнтэн не нашла ничего, кроме пыльной сухой травы. С горем пополам она смогла отыскать достаточно, сгрести в один угол и улечься, свернувшись калачиком. Страх прогнал её чувство голода, цель вытравила все иные мысли. Бендзайтен могла думать только о том, что ей предстоит пережить, могла видеть только долгий путь, который сотрет её ноги в кровь. Сон больше напоминал обморок. Ей ничего не приснилось. Закон настороженно молчал, забившись где-то меж её ушей. В этом мире не было ночи, не было утра. Она проснулась, не зная, сколько времени провела в забытьи. Её платье полностью высохло от жара воспаленного тела, ушибы разболелись с новой силой – они заживали. Жрица запустила руки в бесконечные складки юбки и перебрала, что имела: горсть корней ликориса, включая совсем сухие и залежавшиеся, забытый черствый хлеб, накидка из Ётунхейма, зеркало из солнечного золота, коробочка с глазом полубога, южный крест. Последним её руки нащупали меч. Бендзайтен не знала, слышит ли её тень Кекропса, но подошла к огню и попрощалась с ним, пожелав покоя. Жрица крепче взялась за посох и зашагала к той части здания, что выходила в обрыв. Стены разламывались, пол проседал, будто часть просто сошла вниз из-за оползня. Служительница приметила, что огромные булыжники, оставшиеся от стен, отлично подходили для нее: на них она могла спокойно поставить ногу и спуститься. Перед первым шагом в бездну Бэнтэн достала коробочку с глазом, открыла её и вытянула руку как можно выше: “Смотри. Смотри, где мы. Смотри, как алая земля уходит вниз, будто рана. Смотри на каждый ров, каждый спуск. Смотри на круги, полные скал. Смотри до стен Древнего города, куда мы держим путь. Страшный, кошмарный, ужасный мир. И в этом мире нам с тобою теперь быть”. Тень Кекропса следовала за ней блеклым пятном, безмолвным провожатым. Он проследил за тем, как медленно пропадает в низинах бездны её хрупкая фигура. Кекропс прошептал слова благословения на древнем, позабытом языке, вернулся к огню и свернулся вокруг него кольцом, возвращаясь в вечное полусонное уныние. Царь надеялся, что дитя ки-баль справится, почти был в этом уверен, но больше всего боялся, что её погубит не бездна, а возвращение из неё. *** Деметра в очередной раз проверила, не притаились ли слуги Гермеса возле её храма. Афродита успокоила её: нимфы прилежно отгоняли всех птиц, которых видели. Женщина кивнула, признавая, что зря поддалась паранойе, но не отошла от окна. В такие моменты им страшно не хватало Афины, всегда знающей, что делать, и Ареса, всегда готового претворить в жизнь любой план. Они оба еще не вернулись из храма Тысячи дверей. Оба пребывали в блаженном неведении, из которого достать их будет крайне сложно. С исчезновения жрицы прошло уже несколько дней, и только для небольшой группы богов это было “исчезновение жрицы”, а не “утрата Зеркал”. Никто за пределами Запада не знал, что произошло, никому не было дела до назревающей бури. Зевс поразительно холодно отреагировал на пропажу собственного творения, вернувшего ему двоих сыновей. Время шло, стало очевидно, что царь не собирался выставлять напоказ инцидент, лелея надежду, что он разрешится самостоятельно, или же покрывая собственные деяния. Деметра позволила всем, кому было не всё равно на Бендзайтен, укрыться в своем храме и пережить трудные дни тревоги вместе. Их собралось совсем немного: чужеземка, Дионис и Афродита – до жути разные и удручающе неслаженные. Гелиос помогал им, чем мог, тщательно искал служительницу каждый день, не щадя ни глаз, ни лучей. Её нигде не было. Аид игнорировал всех, даже родных братьев. Он заперся в своем сыром подземелье, не собираясь его покидать, с упрямством жреца, погребающего себя заживо. – Говорю, там её запах был, – повторяла пришлая богиня в который раз. – А тут запах земли Юга, – она потрясла осколком Зеркала в воздухе и поднесла к лицу. – Смотри, смотри! Нервная женщина почти впечатала осколок Дионису в лицо. Бог не успел отшатнуться, вялый от длительной трезвости. Он принял кусочек золота из рук богини и почувствовал исходящий от него специфический запах горячего песка. – Где ты его взяла? – удивился юноша. – Слуги забирали осколки – я кошка. Помешала им, забрала, что успела забрать, – сбивчиво ответила женщина, едва подбирая слова. – Спасибо, Бактет. – С-с-с. – Да, спасибо. – Бастет. Говори Бастет. Я говорю не Диянис. Ты говори не Бактет. Как самая старшая и самый младший, они препирались больше всего: не из гнева или вредности, а из незнания, как друг к другу подступиться. Леность обоих не дала им ни шанса поладить. Каждый ждал ответного шага с другой стороны, пока сам стоял на месте. Их разговор прервала Афродита. Она выхватила осколок из рук сына Зевса и бегло оглядела его. – То есть ты думаешь, она хотела перенестись сюда с Юга? – недоверчиво процедила богиня. – Зачем? Она не так давно была здесь, Арес и Афродита сейчас в её родном храме. Зачем ей вообще было соваться на Юг, когдаего очередь еще не пришла? Бастет побледнела, будто припомнила страшное, ухватилась за то, из-за чего жрицу действительно могли срочно потребовать на Юг, а потом и за ней самой. – Беда с водами, – выжала из себя богиня. – Не знаю, как сказать, но вода шла вверх. Бендзайтен боялась, вода не остановится. Могла прибыть на Юг, а потом искать меня, – женщина схватилась за голову и сжала в пальцах волосы. – Если Зеркала на Юге тоже разбиты, храм Истории напуган. – Зеркала, Зеркала, Зеркала, – протянула Афродита. – И как же нам вернуть тебя обратно, если их нет? Ра нам этого с рук не спустит. – Ра мне отец, – призналась Баст. – Если я не вернусь, он будет зол. Если Зеркала разбиты – он будет хуже, чем зол. Все замолчали. Это осложняло дело: будь их гостья простой богиней, её могли бы держать здесь, сколько заблагорассудится, но Бастет была названой дочерью верховного бога Юга. Её задержку на Западе без весточки, без письма, с разбитыми Зеркалами могли посчитать за захват заложника. Без Зеркал и из-за Зевсова вмешательства у них не было ни единой возможности передать весточку в другой край. – Я думаю, – обронила Деметра, глядя вдаль, – в первую очередь нам нужно обратиться в храм Тысячи дверей: там наши боги, – из нее почти вырвалось, что для начала Западу следует вернуть собственных богов войны, и только потом возвращать на Юг Баст, но женщина промолчала: пусть чужеземка плохо говорила на их наречии, зато отменно его понимала. – И нужно предупредить их о Бэнтэн. Они могут быть в панике. – А могут и покрывать её, – подал голос Дионис. – И в таком случае им явно пригодится наша помощь. Вот только Восток далековат от нас. Ни птица не долетит, ни рыба не доплывет. – Значит поплывем сами, – сказала Бастет, как ни в чем не бывало. – Мы и до Юга нормально не доберемся. Нам не хватит сил сначала плыть, а потом бродить по пустыне, – юноша покачал головой. – Пока мы будем впустую тратить время, может случиться самое страшное. – Зачем Юг? Нужно Север, – встрепенулась женщина. Боги не поняли её. Внезапные вскрики чужеземки казались им странной привычкой диковинной птицы. Любая её фраза напоминала шутку. Видя, что важные слова не восприняли всерьез, южанка разозлилась. – На Севере мост. С моста на Восток. На Востоке Бродяга – поможет вернуться на Юг, – пояснила она. – Исключено, – прервала её Афродита. Баст почти зашипела, но богиня красоты не обратила на надоедливую кошку никакого внимания. Она помнила, какого мнения о ней была Бэнтэн и полностью ей верила. – Море нам не поможет. Над Западным морем властвует Посейдон, которому не по душе ни я, ни служительница. Не удивлюсь, если он сейчас празднует. У нас нет ни корабля, ни карты звезд. Только Дионис из всех нас ходил под парусом. Это изначально провальная идея. – И ты предлагаешь сидеть спокойно, ничего не делая? Мы будем не лучше отца в таком случае, – монотонно протянул юноша. Афродита вспылила: она метнула в него колкий взгляд уязвленного достоинства. Никто из них не знал, что делать, она не заслуживает упреков; не больше, чем любой из них. Чем больше боги пытались поговорить, тем сильнее ругались. Деметра наблюдала за ними с толикой разочарования: она видела, как без жрицы, всё, чего та достигла, шло прахом. – Да, ему совсем не дорога Бендзайтен, – согласилась Деметра, – но если напомнить ему об Афине, любимой племяннице, упомянуть, что она может быть в опасности в другом Крае, – женщина крепко задумалась. – Да. Это может сработать. – И тогда мы плывем на Север, – уцепилась за свою идею Бастет. – Мы не сможем выплыть так спокойно с Запада на Север. Отец не глуп, чтобы легко нас отпустить. Да и письмо Посейдону может попасть к нему не сразу, а через заботливые руки брата, – напомнил Дионис. – Он обо всём догадается. – А кто сказал, что мы плывем на Север? – загорелась Афродита. – Это ты плывешь искать Афину. Кто знает, вдруг твоя сестра заблудилась в морях? Поэтому и хочешь доплыть до Авалона. – А от Авалона не так далеко до Севера. И боги там властвуют уже другие, – согласилась Деметра. – Но будут ли они помогать? – Царь и царица Севера любят Бэнтэн больше собственных корон. Они помогут, – уверила её Афродита. – На Севере есть те, кто понимает восточное наречие, договоримся, перенесемся в храм, – понял Дионис. – До Авалона с направлением нам поможет Гелиос, а потом придется самостоятельно бороздить моря, – добавила богиня красоты. – Вы так воодушевлены, – почти удивилась Деметра, – что забыли: у нас пока нет ни согласия Посейдона, ни даже корабля. И не стоит тешить себя надеждами, что он так легко и быстро откликнется на просьбу не самых любимых племянника и бывшей невестки. – Да. Он не послушает нас. Но как он может не послушать старшую богиню, чей храм есть в каждом городе? Деметра замолчала. Она смотрела в пол, чтобы не видеть их лиц, а затем и вовсе отвернулась от них. Женщину терзала святая уверенность, что стоит им в самом деле отправиться в путь, как любую, даже самую благую цель они упустят из виду из-за глупых склок. Их тут же хватятся здесь, начнут искать, след непременно выведет царя Олимпа на неудавшихся беглецов. Кто-то достаточно весомый должен остаться здесь. – Я не поплыву, – она повернулась к своим гостям. – Слишком много старших пропадет за раз. Вам нужен будет тот, кто сможет достаточно долго отводить ото всех подозрения. Но за перо я возьмусь только в одном случае. Деметра заметила, как поджали губы и едва нахмурились боги, не привыкшие соглашаться с чужими условиями. – Вы ни на секунду не забудете, ради кого на это согласились. Вы меня поняли? – неожиданно строго сказала мудрая богиня. – Вы, найдете Бендзайтен, вы вернете Бастет в храм Истории. Она дождалась их нерешительных кивков, отодвинула стул и взялась за перо. Они изведут много пергамента, пока не будет готово письмо, в котором между строк таилось гораздо больше, чем в них самих. Посейдон долго держал их в неведении, хотя ответил довольно скоро. В его смутных как прибрежный туман словах крылись подозрения, настороженность и искреннее беспокойство за племянницу. Выросшая в его близком кругу, взлелеянная его семьей больше, чем отцом и матерью, Афина была ему что родная дочь. Царь морей потребовал поговорить с Деметрой с глазу на глаз, без Диониса. Богиня ожидала его прихода с немой тревогой в полном одиночестве: Афродита, понимая характер гостя, вывела всех в свой храм, едва управляясь с неугомонной Баст, так желавшей подслушать, о чем говорят старшие боги Запада. Южная кошла всё сильнее действовала ей на нервы, медлительность Диониса раздражала, несмотря на добрые чувства, их объединяющие. Ей ужасно не хватало Ареса, на которого всегда можно положиться, слово и решимость которого всегда были крепки и тяжелы. Они вернулись к Деметре под вечер. Она не встала поприветствовать их. Это был тяжелый разговор. Богиня отделалась ото всех расспросов молчанием и брезгливой гримасой, точно еще хоть слово может добить её. Вскоре Посейдон предоставил им один из своих кораблей: узкий и строгий, он был рассчитан на два рта и четыре руки. Никто не спрашивал Деметру, ценой каких усилий ей удалось добиться согласия. Аид так и не показывался. Он заперся в своем царстве, как умалишенный, не отвечал никому. Слухи зрели, что виноградные гроздья. И вкус у слухов, как и у ягод, был разный: от горькой грусти до сладострастия. Одно оставалось неизменным – ни один шепоток не осмелился спуститься вниз, к царю Подземного мира, ни одна гроздь не появилась на его столе. Мрачный бог зря оградил себя ото всех. К нему никто и не стремился. *** Красная земля стала рыхлой, сыпучей, как песок. Посох помогал идти, но и сам не раз застревал в обманчиво мягкой почве. Бендзайтен вытерла пот со лба и отдышалась. Крутой спуск дался ей нелегко. Она попала на равнину. Перед следующим спуском виднелась горная гряда. Жрица внутренне съежилась от осознания, что ей придется пройти через горы, чтобы снова спуститься вниз. Уже на подступах к подножью её взор снова опустился, страшась того, что волей-неволей придется преодолеть. Служительница замерла. Вокруг не было ни души. Только ветер с протяжным тихим свистом пролетал мимо её ушей. И здесь, на равнине, без тени стыда обнаруживающей себя на сотни видимых ли, были следы босых ног. Бэнтэн присмотрелась – это была не единственная цепочка чьих-то шагов. Некоторые тянулись с разных концов предыдущего круга, многие возникали на ровном месте, будто некто появился из воздуха и продолжил свой путь. Её кольнула мысль: а не пойти ли след вслед по отпечаткам? Они точно шли к одному месту, точно знали, куда и зачем. Несомненно, это были демоны. Жрица тут же укорила себя за глупость и безволие. Если Кекропс не обманул её, и демоны в самом деле властвуют над этой алой землёй, то последнее, к чему ей стоит прибегать – это идти по их стопам. Она сощурилась, пригляделась к тому узлу, в который путались нити тысяч путей – где-то в самом основании горы будто была пещера. Теперь подъем пугал её не так сильно. Бендзайтен уже не раз приходилось взбираться по отвесным скалам, ползти вверх по крутым склонам. Она знала, что сможет с этим совладать, но то, что могло таиться в темной пещере, пугало девушку до глубины души. Служительница пошла в противоположную всем тропам сторону, шаркая, едва переставляя ноги, будто разрешая себе чуть сильнее прожить уже накопившуюся усталость, перед еще более сложным препятствием. Она почти запнулась о что-то, но удержалась, схватившись за посох. Жрица хмыкнула: теперь и такие маленькие камни её сшибают с ног. Бэнтэн потянулась за удивительно гладким камешком, выделяющимся на на красной земле и тут же одернула от него руку. Это был не просто камень: на черной его поверхности неумелой рукой были нацарапаны зигзаги и прямые линии, выдолблены дыры под глаза. Она подумала, что это какой-то амулет, и побоялась трогать. Тогда ей на глаза попались следы. Они возникали ровно в том же месте, где лежал камень, будто демон перенесся сюда и тут же решил использовать амулет или выронил его в спешке. Отпечатки были маленькие, едва ли в половину стопы Бендзайтен. Она поставила свою ногу рядом – получился такой же след, только больше. Жрица проследила глазами за цепочкой шагов демона: он шел не точно к пещере, а подходил ко множеству других товарищей по несчастью, точно искал кого-то, а потом его следы точно закрепились чьими-то большими. Служительница в последний раз взглянула на амулет и со всей силы ударила по нему посохом – он отлетел в сторону, отскакивая от земли, поднимая пыль. Она не хотела больше о нем думать, понадеялась, что забудет о странном камне, когда тот потеряется из её поля зрения. Очень уж он был похож на игрушечную рыбку, которые до сих пор делают дети смертных на Юге. Быстрым шагом Бэнтэн преодолела первый подъем. Почва каменела, застывала под её же ногами. Чем выше она поднималась, тем сильнее до нее доносилась странная вибрация. Жрица воткнула посох в землю и огляделась – ничего. Ветер всё ещё едва доносился до нее, заунывный и протяжный как погребальная песнь. Она стерла пот над верхней губой, обернулась на равнину и застыла без движения: там, среди бесконечных узоров чьих-то следов кто-то был. Темная фигура передвигалась по песчаной земле, извиваясь и вздрагивая. Она до страшного походила на Кекропса и двигалась прямо на нее. Бендзайтен припала к скале всем телом, попробовала вытащить посох, но он уже слишком глубоко вогнался в почву. Достать его она сможет только твёрдо стоя на ногах. Фигура подползала всё ближе. Служительница уже могла различить его большие бугристые руки со вздувшимися венами. Сначала она решила, что у него не хватает пары пальцев, но совсем скоро корила себя за невнимательность: существо держало ими черный каменный амулет. Оно искало нарушителя спокойствия. Бэнтэн задышала медленно, размеренно, силясь унять сердце. Ей было страшно промокнуть лоб или стереть пыль и пот с лица. Чудовищно огромные руки существа, его длинный черный хвост бились в гневе, стирали следы, быть может, целые сто лет украшавшие равнину. Оно замерло, глядя точно на неё. Служительница рассмотрела оранжевый блеск глаз и желтушную кожу, покрытую мелкими чешуйками. Существо снова припало к земле и забило по ней ладонями, не обратив никакого внимания на Бендзайтен. До нее доносились возгласы, ругательства, которые она не понимала. Пульс ударил по вискам внезапной радостью. Не гнев и злоба выворачивали это чудовище наизнанку, не ярость и агония – оно было слепо. Девушка, откинулась затылком на скалу в приступе внезапного успокоения. Существо еще несколько минут ерзало в низине, а затем поползло назад, в свою пещеру. Жрица ощутила прилив жгучей гордости за своё благоразумие. Она встряхнула руками, разгоняя кровь, подтянулась за посох и продолжила подъем, изредка бросая взгляды на кекропсова собрата. Он неспешно возвращался в логово, похожий на бурлящую волну из-за длинного хвоста. Служительница наметила небольшую тропу аккурат меж двух вершин. Ей пришлось подступить чуть ближе к пещере, но она уже не пугала так сильно. В её душе на время поселилась глупая и обманчивая уверенность. С каждым шагом ветер крепчал. Его свист наполнялся силой, переставал быть плаксивым и становился угрожающим. Жрица собралась осторожно перелезть через скалу на сторону спуска. Она вставила посох в расщелину, перенесла сначала одну ногу, затем вторую и бросила на равнину последний взгляд. Существо всё еще околачивалось у подножья, разыскивало её. Появилась еще одна фигура. На сей раз с руками и ногами. Она выбежала из пещеры к краю круга, надеясь забраться выше, подняться к протокам мертвых вод. Пусть чудовище не видело, но слышало очень хорошо. Длинный хвост устремился в землю. Беглец даже не понял, что произошло, как его сжали тугие кольца змеиной кожи. Он закричал. Бендзайтен затаила дыхание от напряжения. Чудовище не спешило убивать его. Оно подтянуло беглеца к себе, ощупало длинными руками, о чем-то с ним заговорило, а затем меж кольцами хвоста вспыхнул свет. Когда нечто развернуло свои объятия, никого там уже не было. Надзиратель побрел к пещере, опасаясь, что и другие заключенные вздумают нарушить здешние порядки. Служительница возрадовалась, что этот круг остается позади. Она приступила к очередному долгому спуску. *** Розовая Вишня закончила свою игру на кунхоу. Она тихо встала и удалилась, не поднимая глаз. Юный господин сегодня совсем её не слушал, не похвалил ни уложенных волос, ни блестящих тканей ни новой песни. Девушка смолчала, не ответила на его молчание ни лаской, ни гневом. Служанки осторожно повели её по коридору, приподнимая полы десятка платьев, надетых одно на другое. Она шутили: чтобы оценить всю красоту госпожи, нужно непременно иметь два глаза, чтобы оценить всё изящество её игры, нужно, чтобы в голове не было лишних дыр. Наложница шикнула на них. Вишня была не в настроении веселиться. Слышал бы её только Юный господин: этот провал успел запечатлеть и Хозяин. Нурарихён снисходительно дал ей доиграть и лишь потом выслал прочь. За дверью послышался бег босых ног, шелест дорогой ткани. Наложница кивнула своим служанкам – пусть разведают, что происходит. Две девочки синхронно кивнули и опрометью бросились в коридор: одна – к другим слугам, другая – к покоям Юного господина. Вишня осталась в своих покоях, ожидая новостей. Раздался стук. Наложница не успела обернуться, как внезапный гость уже вошел. Она решила, это должен быть кто-то из господ, раз уж ему не до церемоний с девой увеселения. В проеме показалась молодая женщина в однослойном наряде. Розовая Вишня хотела высмеять её, зазнавшуюся выскочку среди служанок, но заметила, какими длинными были рукава платья. “Вам послание. Прочитаете, когда сочтете нужным”, – сказала она и бросила свиток на заправленную постель с выражением крайнего пренебрежения. Женщина не сочла необходимым спросить её ни о здравии, ни о самочувствии, она только поджала губы и брезгливо сжала ладони в рукавах, будто даже трогать воздух в покоях девы для увеселений – ниже её достоинства. Служанка ушла без поклона. Розовая Вишня дождалась собственной прислуги. Первой вернулась девочка, караулившая двери Юного господина. Она сказала, что приходил врач: сын Хозяина вновь страдает болями, но в этот раз сильнее, чем в предыдущие. Служанка клялась, что хотела узнать больше, и Нурарихен об этом догадался – крыло оцепили, никого не впускают. Второй вбежала та, что расспрашивала прислугу: в последнее время Юный господин сам не свой, не может выносить ярких картин, не может слышать резких звуков. За пару дней все увеселения превратились для него в пытку. Вишня сдержанно кивала, предполагая, какой будет её участь. В её мире, где оплошность приравнивалась к преступлению, а проступок – к кощунству, дерзость сыграть для хозяина без его просьбы могла обернуться победой, а могла – смертью. Она указала на свиток. Служанки осторожно подняли его с шелковых покрывал и раскрыли перед глазами своей госпожи. Струны, что волны. Соловья берет зависть, Когда тебя слышит. Жду. Начиная читать, она мнила себя госпожой своих покоев, а закончив – госпожой всего дворца Лунного цветка. *** Сначала ветер почти не давал о себе знать, но ближе к низинам он окончательно сорвался с цепи. Жрица почти ничего не видела из-за волос, её грызло жуткое желание содрать с себя скальп, лишь бы беспрепятственно видеть, куда ставить ногу. У ветра не было направления, он носился взад-вперед в слепом бесцельном безумии. Она устало поправляла шпильку и двигалась медленнее, чтобы не сорваться и не покатиться вниз. Новый круг был совершенно не похож на предыдущий: никакой равнины не было, землю покрывали длинные зубы скал. Свист ветра заглушал всё вокруг с такой силой, что Бендзайтен не слышала собственный голос. Перед тем, как окончательно ступить в каменный лес, она в последний раз бросила взгляд на свою цель – в конце круга не было ни гор, ни особых преград, только подобие стены со множеством трещин. Она успокоила себя: в её руках были посох и меч, с ними ей будет под силу вскарабкаться в одну из пробоин. Девушка почувствовала, как свело судорогой живот, накатила затаившаяся слабость. Жрица сжала губы и прислонилась к скале – именно поэтому она не хотела идти медленно, именно поэтому она не хотела останавливаться. Теперь её нагнали изнурение и голод, от которых та бежала сломя голову. Сначала Бэнтэн хотела разделить черствый хлеб и ликорис на строгое количество в день, хотела связать себя собственными цепями и рамками, пусть жестокими, но защищающими от голодной смерти в ближайшие дни. Этот мир обыграл её: здесь не было солнца, не было неба, только красноватый от ран пространства туман клубился где-то в вышине. Свет от зияющих пустот покрывал землю тонкой кровавой вуалью. Тени не двигались, облака стояли на месте. Бендзайтен не знала, сколько времени она провела здесь: жрица ела, откусывая по кусочку от булки хлеба, пережевывая засохшие корни ликориса. Кровавая трава давала ей на редкость много сил, надолго лишала жажды и голода. Когда же в горле окончательно пересыхало, служительница доставала золотое зеркало и рисовала на нём перевернутую руну Ингуз, ᛝ. На заледеневшем зеркале выступали капли воды, их едва хватало на пару глотков, но Бэнтэн не роптала на судьбу: она отчаянно радовалась, что воля не покинула её даже в этом месте. Девушка нащупала корень хиганбаны и положила его под язык. Она ждала, когда прилив слабости кончится, ноги окрепнут, и ей будет под силу закончить спуск, не сорвавшись. Из-за легкого отдыха её конечности разболелись. Бэнтэн смутно осознавала, что слишком давно нормально не спала. За каждым привалом, за каждым поворотом она говорила себе, что пройдет еще немного. Стоило ногам остановится – её тут же душила тревога. Служительница пообещала себе, что отдохнет, когда пройдет до конца этот круг. До нее донесся писклявый настырный звук. Она не обратила на него внимания и спустилась вниз, не поднимая головы. С другой точки обзора этот круг казался ей лабиринтом, испещренным острыми скалами. Где-то рядом бушевал поток ветра. Жрица решила забраться в расщелину и дождаться, пока он не пройдет стороной: цена риска в этом мире всё ещё была неоправданно высока. Пыль и песок ощутимо кололи лицо. Бендзайтен старалась не смотреть прямо по ветру, оберегая глаза. Воздух снова разрезал раздражающий резкий звук, похожий и на смех, и на крик в равной степени. Порыв оказался сильнее, чем ожидала жрица. Затаившись меж двух скал, она прижалась к одной из них. По земле прокатилась вибрация, точно первый толчок перед тем, как почва разверзнется и разойдется в стороны, погребая под собой всё, и живое, и мёртвое. Вихрь ужасающей силы пронесся совсем близко. Мелкие камни, осколки упали ей градом на голову. Она закрыла лицо ладонями и ждала, пока смерч не будет достаточно далеко, чтобы продолжить путь. Её рука оросилась влагой. Бэнтэн отняла руки от глаз в недоумении и смотрела на капли. В красном свете они показались ей кровью. Девушка испугалась возможного дождя: если грянет ливень, то она будет вынуждена еще сильнее сбавить скорость. Капли упали на щеку. Она закинула голову, надеясь увидеть небольшую тучу, что вскоре пройдет мимо, не оставив после себя даже луж. Небо увидеть не удалось – весь обзор ей преградила бледная человеческая рука. По ней тонкими ручейками стекала кровь, собираясь на безымянном пальце и капая вниз. Жрица мигом вытерла лицо и отодвинулась. “Это тоже демон, – подумала Бендзайтен, – здесь нет никого, кроме демонов и их последователей”, – она старалась отбросить сочувствие при виде вполне человеческой пятипалой руки без когтей или перепонок: в её представлении демоны больше походили на животных. Безвольные, способные на звериную злобу и отчаянную ярость. Себя она мнила божественным творением, вылепленным из проклятой глины, но переделанным по божьему подобию. Ей до́лжно быть похожей на богов. Даже больше, чем смертным. Жрица едва высунула голову за скалы и увидела огромный ураган, внутри которого летали, бились о скалы и разбивались на части десятки живых существ. Они насаживались на скалы, им отрывало руки и ноги, пыль в потоке воздуха окрашивалась в цвет их крови. Служительница не раз в своей жизни имела дело с беспринципной и леденящей душу жестокостью, но эта картина беспощадного истребления поразила даже её. Она долго не могла признаться, что несмотря на то, кем были эти существа, ей стало их жаль. На такую пытку Бэнтэн на обрекла бы и самого худшего своего врага. Её глаз боковым зрением различил постороннее движение: рука двинулась, будто её владелец был всё ещё жив. Брызги крови окатили её голову. Над ней распахнулись крылья. Это было странное существо, очень смутно походившее на человека. Именно такими в воображении жрицы представлялись демоны: тело, покрытое перьями, кроме голой груди, когтистые конечности и голова, в которой с большим трудом можно признать лицо, а не морду. Они были похожи на извалявшихся в перьях женщин, у нескольких на длинных шеях и запястьях висели обручья. Существа преследовали тех, кто вырвался из смерча, собирали по кускам погибших и склеивали их прямо в воздухе, чтобы затем вновь отдать на растерзание безжалостному ветру. Переговаривались они протяжными резкими криками. Ноги Бендзайтен налились свинцом. Если её схватят эти твари, ей конец. Она стала судорожно искать пути, по которым сможет достичь конца круга короткими перебежками. Эти чудовищные полуптицы отличались молниеносной скоростью и невероятной силой. Ветер крепчал. В этот раз он мог и не пройти мимо. Служительница подгадала момент и рванула из своего укрытия в сторону, на бегу согнулась и протиснулась в приземистое укрытие. Стражи круга почуяли неладное. Они клубились у смерча большим облаком, пролетали мимо жрицы, разрезая перепонки своими криками. У неё задрожали руки. Бэнтэн убрала всё в бесконечные складки юбки, как можно дальше, до боли заколола волосы и готовилась к очередному побегу. Постепенно скалы редели. Расстояние становилось длиннее, ноги – тяжелее, а кровь – гуще. Существа уже точно знали, где её искать, кружили стаей вокруг её убежища, ожидая, когда же добыча выбежит из гнезда им в когти. Смерч проходился рядом, сотрясая землю, на пару секунд чудовища разлетались в стороны. Бендзайтен приметила небольшую нору: в этом темном пятне можно было различить небольшую светлую точку – она проходила скалу насквозь и была до того мала, что ни одно из этих существ не протиснулось бы внутрь. Жрица приготовилась бежать из последних сил. На этот раз ей не удалось ускользнуть от их острых глаз. Поднялся дикий гам. Сотня крыл захлопала в ярости и вожделении. Служительница спиной чувствовала, как от полета существ занимается ветер, как он наседает на нее, поднимает полы юбки. Она не хотела оборачиваться, крики и так раздавались над ухом: блестящие когти и плотоядные лица были опасно близко. Нора оказалась еще меньше, чем виделась изначально, но Бендзайтен не могла позволить себе сбавить скорость. Жрица упала на колени и вкатилась на них в укрытие, куда едва помещались её плечи. сзади раздался общий визг, переходящий в разрозненный клекот. Внутрь пролезла лапа и оцарапала стопу отползающей девушки. Она не остановилась и даже не вздохнула: боль от раны, с каждой секундой всё сильнее заполняющейся песком, почти не доходила до нее. Бэнтэн посчитала, что еще легко отделалась. Служительница продвигалась вперед на локтях, раздвигая камни. Проход был удивительно чистым, но сужался к концу. Бэнтэн уже готовилась прокапывать себе путь собственными руками, как нащупала что-то странное, не похожее на землю, но очень сухое и твердое. Она не могла понять, что это, но оно перекрывало дорогу. Жрица согнулась в три погибели и запустила руку в складки, выискивая золотое зеркало. Испускающее лёгкий свет, отлично отражающее, несмотря на трещины, оно должно было ей помочь. Служительница протерла его о рукав и протянула вперед, подбирая угол, неотрывно глядя в отражение. Перед ней были будто странные корни какого-то неизвестного дерева: коричневые, твердые, вросшие в почву, но заметив пальцы на одном из корневищ, Бендзайтен поежилась и подползла ближе, ощупывая находку. До нее дошло, почему проход был таким чистым – её предшественник пробил его собственными руками. Труп давно усох под пыльными ветрами, задубел, окаменел и стал единым целым с горной породой. “Видимо, – подумалось ей, – не я одна возомнила себя умной и понадеялась сбежать вот так”. Нехотя, жрица попыталась сдвинуть мумию сначала одной, потом двумя руками – бесполезно, она будто отказывалась покидать место, ставшее последним её пристанищем. Служительница почти взвыла. Она подползла еще ближе, улеглась грудью на ноги трупа и попробовала расковырять “потолок” норы. Посыпались мелкие камни. Медленно и монотонно, но Бендзайтен смогла расширить проход. Жрица приподнялась на локтях и залезла на тело, кое-как продвигаясь дальше. Раздался треск. Восточное платье не выдержало. Служительница попыталась найти, где порвалась ткань – юбка зацепилась за острые камни. У нее не было ни сил, ни времени, ни возможности разбираться с этим. Бэнтэн прикинула, что на её белье тоже есть складки, да и женская честь – последнее, что волновало её в этом месте. Она без колебаний сняла с себя верхний слой одежды, оставшись в нижних штанах и рубашке. Туго и медленно, но ей удалось пролезть дальше. Окостеневшее тело лежало аккурат перед выходом. Жрица прислонилась к голой спине трупа, не ведая брезгливости, и попыталась понять, куда ей предстояло двигаться. Перед её глазами раскинулось плато, по которому неспешно плыли тени крылатых существ. Они ждали её со змеиным терпением и кроличьей чуткостью. “Так вот, почему ты погиб”, – прошептала служительница, оглядывая плечи и голову, на которой всё еще были черные волосы. Он не смог подгадать момента, был уже слишком слаб, чтобы продолжать бороться. Беглец бессильно уронил голову на руки и застыл так на веки. Она оттягивала этот момент, когда должна была проползти над головой демона. Ей было страшно увидеть лицо. Жрица глядела только вперед. Под ней что-то зашевелилось. Бендзайтен застыла в ужасе: она вспомнила, что даже самые растерзанные тела в том смерче оставались живы. Их воскрешали и возвращали. В этом мире им будто запрещали умирать. Ей показалось, что сейчас сухая мумия оживет, сейчас она повернется к ней и вопьется клыками в шею. В страхе служительница уставилась на труп и почти не дышала. Кто бы это ни был, её вторжение не потревожило его покоя. Перед ней была часть лица до того иссохшего и измученного, что оно не принадлежало боле ни мужчине, ни женщине. На обветренном темном лбе была печать покоя, будто его обладатель встретил смерть глубокой радостью. Он совершенно не походил на демона. Бендзайтен отвернулась в первобытном страхе. Она не хотела запоминать это лицо, даже малую его часть. Похоже, именно потому что чудовища до него не добрались, он смог умереть спокойно, не воскреснуть в оке бури. Ей подумалось, это мог быть один из последователей, самый тщедушный из них. В этом мире происходили странные вещи, в которые жрица отчаянно не хотела вникать. Её не отпускало чувство, что чем больше она узнает, тем тяжелее будет её кара. Служительница едва высунула голову наружу и пыталась понять, хватит ли ей сил на последний рывок. Впереди стояла стена без конца и края. Бэнтэн подумала, что она должна ограждать этот круг от последующего, запирать его. Стоило ей подвинуться еще немного, как одно из чудовищ с яростным криком спикировало вниз, готовясь размозжить ей голову. Служительница дернулась, согнула колени и втянула себя обратно в нору. Стопу пронзила ужасная боль. Жрица укусила себя за ладонь, чтобы не закричать – она и думать забыла об этой ране. На зубах остался отвратительно хрустящий песок из множества крошечных осколков скал. Если она побежит, они еще сильнее вопьются в её ногу. Боль, быть может, ей и под силу перетерпеть, но тогда, без возможности двигаться легко и быстро, остальные круги она не переживет. Бендзайтен затряслась, как в лихорадке. Её мысли, подобно забытому бисеру, разметались в разные стороны, не собираясь в единую картину. Это приводило её в такое отчаяние, что больно было глотать. Она всё смотрела на далекую стену, пожирая её глазами. Существа закричали громче. Бэнтэн испугалась, что они могут приземлиться, попытаться выгрести её из убежища когтистыми лапами. Она припала к земле всем телом. Крылатые тени затрепетали, разлетелись в разные стороны. Жрица прислушалась – смерч был далеко, их взволновало нечто другое. Возле белесых камней древней стены промелькнуло какое-то движение. Из разлома, разрезающего стену едва ли не до основания, выплыла женщина. Она шла медленно, бесстрашно. Даже в тусклом красноватом свете было видно, как блестят её обручья. Бендзайтен различала только её профиль, её понурую голову, покрытую подобием платка. Женщина источала странную, болезненную отрешенность. Чудовища кружили над ней, не пытаясь напасть. В их криках слышались почтение, преклонение и странная жалость. Она не обращала на них внимания, только шла дальше, крепко сжимая что-то в руках. Кем бы ни была эта женщина, существа следовали за ней. Служительница надеялась, что она отведет их достаточно далеко, и следила за каждым шагом незнакомки, кусая сухие губы. Из нее вырвалась тихая мольба, почти беззвучный шёпот. Она молила, чтобы у неё получилось добраться до конца круга. Женщина остановилась. Она повернулась к Бэнтэн лицом и с жутким выражением искала что-то глазами. Жрица стиснула зубы: не могла же эта странница в самом деле её услышать. Чёрные глаза уставились на служительницу, не мигая. Девушка поняла, что женщина видит её, несмотря на большое расстояние. Бледное лицо на мгновение стало мраморным, приобрело оттенок глубокой скорби и едва сдерживаемого гнева. Бендзайтен помотала головой, чувствуя, как подступают слёзы. Женщина едва заметно, осторожно кивнула ей. Она закрыла свободную руку длинным рукавом, указала ею на служительницу, а затем плотно закрыла нос и рот. Не помня себя от волнения, служительница закивала головой. Незнакомка ушла, но теперь она двигалась немного дергано, то и дело поглядывала в небо и протягивала руки кружащимся над ней существам. Бэнтэн осторожно выползла наружу. Смерч не успел придвинуться к ней ближе. На плато почти не было камней. Она хотела достать посох и использовать его как костыль, но чудовища с настолько острым слухом точно расслышали бы стук дерева о твердую породу. Стоило ей вдохнуть чуть глубже – ближайшие существа повели головой в её сторону. Служительница плотно закрыла нос и рот ладонями. Даже так далеко, даже в шуме ветра и криков вечноумирающих жертв они слышали её дыхание. Сними обувь, чтобы идти тихо, Бендзайтен! От оружия не будет никакого толку, если ты не сможешь его применить. А если я не смогу идти тихо? Госпожа Удзумэ говорит, я неуклюжая. Тогда наступай тебе на ладони. Долго. Что ты выберешь: долгий путь или быструю смерть? Не позорь себя ленью, не позорь меня трусостью, не позорь храм поражением. Жрица села на корточки, медленно вдохнула полную грудь воздуха и пошла по собственным ладоням, перекладывая руки. Так её рана почти не болела, а шаги были беззвучны. Чудовища не замечали свою недавнюю добычу, пока она не дышала. Их интересовали лишь те, кто еще сохранил душу в теле. Служительница осторожно продвигалась вперед, изредка останавливаясь, чтобы вдохнуть как можно медленнее и незаметнее. Стена росла перед её глазами. Огромные трещины, разрезающие монолитные камни, проходили насквозь. Бендзайтен встала в полный рост и придвинулась плечом к расщелине, из которой вышла её внезапная спасительница. Она вполне могла пролезть. Жрица посмотрела в последний раз на бушующий вдалеке смерч, разрывающий своих пленников на части, на странную женщину с наполовину скрытым лицом и на птицеобразных чудовищ. Она подумала: “Если это только второй круг, то что ждет меня в последующих?” Служительница запустила руку в складки широких штанов и отыскала там коробочку. Она открыла глаз, показала ему, с каким кругом покончила, в какой направляется. Её не покидала надежда, что есть хоть один бог, которому не безразлична её пропажа. Она знала, что он за ней придет. Бендзайтен оторвала небольшую полоску ткани от штанины, перевязала стопу и двинулась дальше. *** – Когда вернется странник? – Он не говорил. Сказал только, что собирается в ближний ад, – Инари отложила мешочки с семенами летних растений и повернулась к нему. – А зачем ты спрашиваешь? Тамотэн грузно пожал плечами и отложил нож, который точил уже неделю. Богиня из-под опущенных ресниц наблюдала, как его большие руки скованно опустились на стол и нащупали рукоять меча. Пальцы несколько раз чуть не выронили её, будто она была безумно горячей. Хозяин задумчиво посмотрел поверх лезвия. – Хотел попросить его принести еще каленого серебра. Или хоть какого, а то острие ни в чёрту. Инари сдвинула брови к переносице и кивнула. Голова её медленно, как бы нехотя повернулась к выходу, где лисицы оставляли находки и послания. – Да и воск кончается, – вышел он из-за стола, придирчиво оглядывая пол. – Снова служанки разлаются, что нечем натирать пол. Богиня по прежнему беззвучно наблюдала за ним. В её молчании скрывалось глубокое понимание. Она не поднимала глаз, чтобы он не увидел в них отражения собственных тревог. – И письма снова некому доставить. Тамотэн накалился и почти шипел от бессильного гнева. Он долго смотрел на полки, где обычно оставляли послания в храм, но ни пыль, ни пергамент, ни папирус их не утяжеляли. Служанки исправно работали: в блестящем от лака дереве бог мог видеть свое отражение. Хозяин застыл с выражением лица человека, который отчаянно пытается расслышать тихий шепот в соседней комнате. Он громко выдохнул и вышел из храма. Плечи Инари поникли. Она крепко зажмурилась, положила тыльную сторону ладони на горячий лоб. Послышался тихий топот маленьких лап. Женщина повернулась к лисам, волочащим чайник. Она кивнула в сторону выхода – они виновато опустили мордочки, белки их глаз полумесяцами выглядывали из-под нижних век. Хозяйка разогнала служанок и сама взяла чайник. Арес и Афина уже сидели за столом, перекидываясь фразами на западном наречии. – Вот бездельницы. Чашек на всех не взяли, – всплеснула руками Инари. – Ничего, мы принесём, – засуетился юноша, но Хозяйка со всей тяжестью материнской заботы усадила его на место. – Сидите-сидите, я не позволю вам встать из-за стола по такой мелочи. Женщина проворно подскочила и унеслась прочь, едва не сбив с ног брата. Дайкоку как раз спустился к чаепитию и грузно уселся на своё место. В его тяжеловесности больше не было спокойствия силы, грузности спящего колосса, казалось, даже щеки его и живот заморозились, не шевелились ни под тяжестью собственного веса, ни от медленных исполински движений. Несмотря ни на что, лицо его было спокойно, как пруд, по которому не пробегает ни рябь, ни водомерка. – Господин Дайкоку, – чинно начала Афина. Бог рассмеялся очень резко – Арес вздрогнул. – К чему звать меня господином, когда вы здесь такие же господа? Вот же смешные западники, – он ударил себя по коленке таким резким движением, что Афина чуть отпрянула. Она улыбнулась, видя его добродушное расположение. – Я хотела поинтересоваться, Дайкоку. – Это ваше право – интересоваться, а вот отвечать или нет – моё, – захохотало веселое божество. – Вы можете своей волей создать несколько слитков серебра? – А несколько – это сколько? – Ну, скажем, десять. – Десять могу. Может, не за раз, но могу, – кивнул Дайкоку. – А воск можете? – Смотря, сколько воску. – Ведро, давайте ведро. Небольшое. Как вот этот чайник, – она протянула вперед руку, показательно приоткрыла крышку чайника и со звоном закрыла. – Могу. В другой день, конечно, чтобы не спутать с серебром, но могу, – он снова разразился странным, чем-то грустным смехом. – Какие же вы забавные, западники, спасу нет, – он успокоился, смахнул выступившие слёзы и поглядел на них с назиданием старшего родственника. – А вам именно серебро нужно? Вернулась Инари, звеня чашками в трясущихся руках. Она улыбнулась каждому и сказала, что сегодня лучше начать без Тамотэна. Спустилась Удзумэ, ведя под руку Дзюродзина. Старик пробурчал: “Опять вы? Вот же громовержцевы дети. Чего вам дома не сидится?” Все засмеялись над его притворным брюзжанием. Хозяйка мельком спросила, не хватятся ли зевсовых детей дома, но Арес лишь засмеялся и покачал головой. Афина дополнила, что они понимают, насколько злоупотребляют гостеприимством исконных властителей, и готовы покинуть храм Тысячи дверей с возвращением Дзидзо. Восточные боги отмахнулись от её треволнений: они уже давно могут считать это место своим домом, для них здесь всегда готова постель, постирано платье и налит чай. Все вернулись к веселым препирательствам друг с другом, изредка прерываясь на шутки Дайкоку и попытки пошутить Ареса. Все смеялись чуть громче обычного, глотали кипяток и слушали друг друга с таким пристальным вниманием, точно хотели услышать кого-угодно, только бы не себя. Тамотэн так и не присоединился к ним. Он вышел в кузню, припоминая, что где-то у него всё же завалялся слиток серебра. Хозяин вошел в кирпичное темное здание и резко остановился. На миг он ослеп: летнее солнце покрывало всё вокруг легкой позолотой до того яркой, что рябило в глазах. Тьма кузни затекла в его глаза тушью. Бог проморгался, переступая с ноги на ногу. Его руки и ноги будто сводил нещадный зуд: он категорически не мог оставаться на месте. Тамотэну надоело ждать, пока мгла станет привычна глазу. Он нарочито громко ступал по каменному полу, и на слух понимал, куда идти. В его запасах действительно сохранилось немного серебра, железа и даже драгоценных камней, дара старшего брата Зевса. Пальцы покалывало, стоило ему задуматься о том, что же можно сделать из последних запасов. На меч едва хватит железа, а его надо еще превратить в сталь. Слитков хватит на кинжал, или на нож, или на обручье, или… Он крепко задумался и не заметил, как затопил печь. Запахло горячим металлом и глиной, сырость иссушалась. Тамотэн долго смотрел на свои руки, как бы обведенные оранжевой каймой. Ждал, пока угли достаточно разойдутся. Не позорь себя ленью, не позорь меня трусостью, не позорь храм поражением. Не беспокойтесь, отец. Я не боюсь ни труда, ни боли, ни смерти. Верно. Они, что чистая вода, лишь смывают позор. Меч твой при тебе? Всегда при мне, отец. Не выпускай его из рук, а врага – из виду. Помни, что нет ничего важнее твоего меча. Он моя воля и продолжение меня отец, – голос его не дрогнул, кровь не взбунтовалась. Великое спокойствие расползалось по нему паутиной, когда он говорил о собственной смерти. Как и ты продолжение меня. Моя воля кончается на острие лезвия твоего меча. Будь же бесстрашен, будь достоин её. Завтра будет великий день, великая битва… Тамотэн ходил взад-вперед. Ему надоела тьма кузни. Он вышел ненадолго подышать воздухом без гари и пара, обошел здание один раз, затем второй. Ему всё ещё не хотелось возвращаться. Хозяин закрыл глаза руками, готовя их к чернилам мглы, освещенной лишь углями и искрами от ударов молота. Бог шел на слух, что никогда его не подводил. Он возвращался. Когда Меч и Щит Востока отнял ладони от лица, перед ним был неказистый камень. Рядом дымилась чашка чая: лисы помнили заветы своей Хозяйки. Тамотэн склонился в полупоклоне у надгробия собственной мании величия. – Давно тебя не видел, – тихо сказал бог, отставляя чашку подальше, чтобы случайный порыв ветра не опрокинул её. Охровая краска покрывала два имени из трех. С имени Тамотэна она уже начинала понемногу слезать. – Достигнув предела, все вещи обращаются противоположностью, – он едва тронул камень, краска шелухой отлетела вслед за ветром. – Надо снова красить. А ведь тогда всё тоже казалось простой оплошностью. Простой ошибкой. Так ведь, флажок? Тамотэн постоял еще немного и сорвался с места. Он шел в кузню быстрыми шагами, будто гонимый собственными последними словами. Хозяин вышел назад, когда наружняя тьма уравновесилась с внутренней. Все уже давно спали, кроме Инари. Он сделал вид, что не заметил, как она притворяется спящей – она не задала ему ни единого вопроса. Теплое понимание, столь крепко их связывающее, согрело постель, успокоило мысли, но лишь до следующего утра. *** Небо от стены до конца рва затянули багровые тучи. Жрица не решалась выйти из трещины в стене, служившей ей убежищем от дождя и града. Бендзайтен осматривала земли нового круга с тщательностью ростовщика, пересчитывающего ссуду: нужно укрытие, совсем небольшое, в котором она сможет обхватить колени и забыться сном на пару часов. Смертельная усталость навалилась на нее беспощадным оползнем, засыпала ноги, руки. Голова её осталась на поверхности, она еще соображала, но зрение затупилось, слух работал с задержкой. Стоило на миг разжать пальцы, отцепиться от посоха, как колени начинали дрожать и подкашиваться. Ей ужасно хотелось спать. Равнина, покрытая сухой травой, без единой скалы, единого холма простиралась до рва. Служительница ясно видела мост, за мостом вновь следовал небольшой подъем, а дальше её глаза уже ничего не различали – она зажмурилась, будто попыталась веками вдавить их глубже в голову. Если где-то и можно будет устроить привал, то за мостом. Жрица высунула руку вперед и тут же прижала к груди: дождь был неестественно холодным, каждая его капля иглой вонзалась в тело и пробирала до костей. Бэнтэн прикинула, через сколько она промокнет насквозь. Рука по привычке потянулась в складки штанов и нащупала там ликорис. Служительница одернула себя. Ей неведомо, сколько еще дней и ночей пути поджидают её за мостом, ей неведомо, сколько дней и ночей она уже успела пройти. Нет, пока она еще держится на ногах, лучше не злоупотреблять целительными корнями. Жрица сдавленно выдохнула, сжала ткань штанов от подавленного раздражения: если бы у неё было хоть что-то, что могло защитить от дождя и холодного ветра. Озарение снизошло на нее резко, как шторм. Резкими, лихорадочными движениями она вслепую перебирала содержимое бездонных карманов, пока не нащупала знакомую ткань. Бэнтэн осторожно вытащила ало-черную накидку. От одного лишь прикосновения пальцы её согрелись. Жрица чуть высунула край накидки из укрытия – капли дождя скатывались по ткани, не впитываясь. Она прижала дар Ётунхейма к груди и едва не расплакалась от радости: щедрость Варди в который раз спасла её. Завернувшись в плотную ткань, едва обмотав стопы лохмотьями, Бендзайтен пошла дальше. Отвратительно холодные брызги всё ещё попадали ей на лицо, пришлось склониться к земле и смотреть лишь под ноги, так холодная вода по большей части стекала наземь. Каждый шаг давался ей тяжело, но терпимо. Вскоре она наткнулась на каменные колья, вбитые в землю и железную ржавую цепь. Служительница подняла глаза – перед ней был огромный ров ужасающей глубины, через который перекинулся узкий мост из гнилых досок в два слоя и вековой цепи. Не было ни ограждений, ни крепко натянутых тросов: пусть у краев мост выглядел относительно безопасно, его середина раскачивалась маятником от малейшего дуновения ветра. Жрица попробовала поставить ногу на ближайшую доску, но тут же вернулась обратно: тонкий слой льда и воды не давал ей сделать и шагу. Страшно уставшая, едва держащаяся на ногах, она смотрела то на один край рва, то на другой, будто в надежде перелететь его. Служительница скользила взглядом по цепи, что-то для себя решая. Она отошла к кольям потянулась к излишкам железных звеньев – они обожгли ей руку своим холодом. Бэнтэн пару раз ударила по цепи посохом – несмотря на ржавчину, она оставалась крепкой. Тогда жрица решилась на отчаянный шаг: отыскав в складках меч Хозяина Востока, она крепко сжала его в руках и долго просила прощения у самого ценного своего дара, а затем достала меч из ножен и со всей силы ударила по железу. Искры появились и тут же погасли, затушенные дождем. Служительница поднесла лезвие к глазам – на идеально гладкой поверхности появилась едва заметная зазубрина. Она успокоила себя: если ей удастся вернуться домой, Тамотэн простит её. Жрица подняла цепь пригляделась к звеньям и шагнула к мосту. Она перекинула цепь через доски, нагнулась и кое-как скрепила звенья между собой. Теперь у её жизни было больше шансов остаться в теле. Бендзайтен затихла, прислушалась – Закон молчал. Он и без того очень редко говорил с ней в последние годы, но как только жрица попала в мир за гранью существования, в её черепе не раздалось ни фразы, ни слова, ни звука. Впервые за почти сотню лет она была совершенно одна: боги не властны над этой землей, их воля не простирается сюда; Закон будто покинул её, не удостоив и советом. Бэнтэн замерзала под ледяным дождем, она с превеликим удовольствием осталась бы у мертвых вод и неживого огня, сидела бы в окружении теней былых времен, но её гнала вперед суровая осознанность: никто ей не поможет, даже самые близкие сейчас вряд ли понимают, куда она попала. И пусть её вера в стороннюю помощь была призрачнее надежд на счастливый исход, в ней теплилось стойкое упование на того, кто всегда приходил за ней, всегда помогал даже в самых безвыходных случаях. Посох ей только мешал. Она убрала его в бездонные карманы и преклонила колени перед мостом. Осторожно, медленнее змеи жрица проскользнула под пояс из цепи и в два шага перебралась под доски, вниз, держась руками за второй ярус древесины. Жрица крепко впилась пальцами в доски, менее гнилые и достаточно сухие, в отличие от их верхних собратьев. Тут до нее почти не добиралась вода, цепь накрепко удерживала её от падения, а голые ноги уверенно цеплялись за щели меж досок. Так она осторожно лезла вперед, изредка прерываясь на передышку. Преодолев середину, Бендзайтен почувствовала, как ей становится хуже. Звон в ушах то стихал, заглушаемый дождем и ветром, то нарастал, и тогда она не слышала собственного голоса. Странное ощущение, будто её переполняет холодная жидкость и скоро польется из ушей, чуть не разжало ей пальцы. Жрица остановилась, глубоко задышала. Пояс все еще надежно держал её, приковывал к мосту, но стоит ей разжать закоченевшие руки, как всё тело перевесит в одну из сторон, и она ринется вниз. Напряженные кисти давно дрожали, но теперь эта дрожь перешла даже на локти. Служительница решила, что не стоит так рисковать ради запасов ликориса, в конце концов, если она правильно помнит, совсем скоро перед ней окажутся стены города. Жрица еще сильнее вцепилась в доски и потянулась одной рукой к складкам штанов, едва нащупав искомые корни. Пальцы снова вывернулись под влиянием тремора. Она чуть поднесла ликорис к губам и не удержала его. Сквозь звон в ушах, сквозь ветер и дождь, до нее долетел возглас десятков голосов. Настороженно, одновременно желая увидеть, что же покоится на дне рва, и боясь этого, Бэнтэн повернула голову вбок и попыталась разглядеть боковым зрением, что же всё это время было за её спиной. То была не земля, как ей казалось изначально. Суетливое движение расползалось волнами там, внизу, точно при взгляде на муравейник. Бендзайтен напрягла руки изо всех сил, подтянулась и повернулась сильнее. То, что она приняла за землю, было людьми. Приставленные друг к другу так близко, что некуда упасть ни яблоку, ни даже сливе, исхудалые, серые, похожие на голодающих прихрамных дворняг, эти бедолаги почти не двигались, но стоило кусочку ликориса упасть вниз, как живое дно рва пришло в движение. Они подняли головы. Они увидели её, воздели руки к небу, закричали. Гу, гу, гу! Ликорис упал в брешь меж угловатых плечистых фигур. Они попадали на колени, готовые грызть землю, царапать её изломанными ногтями и кровавыми пальцами. Одному показалось, что его сосед что-то жуёт – он схватил его за шею и с силой ударил, похоже, выбил передние зубы, надеясь отобрать корень. Завязалась драка. Человек с выбитыми зубами оказался слабее. Он потонул в море рук. Раздался истерический крик смертного, предвидящего чудовищную боль. Кровь ярким пятном окрасила серую кожу, обтягивающую кости. Последнее, что она увидела перед тем, как отвернуться, был вырванный глаз умирающего: победитель удовлетворенно жевал его. Вскоре от человека почти ничего не осталось. Бендзайтен начала понимать их крики: они умоляли о еде. Почуяв, что добром это не кончится, жрица продолжила ползти, надеясь пересечь ров быстрее, чем она пересечется с последствиями. Люди продолжали кричать всё яростнее и яростнее. Слишком много глаз её заметили. Гу, гу, гу! Среди криков и стенаний громом разразилось рычание. Поднялся крик, вой, будто диким псам живьем ломают кости. Служительнице заложило уши. Животный страх побудил её замереть, прижаться к доскам всем телом и не двигаться. Она оглянулась через плечо. “Кербер?” – прошептала Бэнтэн, не веря собственным глазам. Это был её любимец, её ласковый друг, защитник Подземного царства. Но он будто стал больше, взгляд его не нёс в себе ни дружелюбной любознательности, ни сурового благонравия. Все три головы с вытянутыми мордами охотничьих борзых смотрели на нее как голодный волк смотрит на больного ягненка. Секундная слабость прошла, Бендзайтен поняла: кем бы ни был зверь перед ней, это не Кербер. Это тоже был трехглавый пёс, но больше, сильнее и злее. В тот момент, когда все три головы раскрыли пасти, служительница поняла, насколько важно ей не сорваться. Она до боли сжала челюсти и продолжила двигаться дальше, что было сил. Страж круга пришёл в ярость, завидев учиненные беспорядки. Пока рычание и вой развались внизу, они не могли остановить Бендзайтен, пока крики людей, мнущихся под громоздкими лапами, что глина, раздавались внизу, они не могли остановить Бендзайтен, но как только она почувствовала инеистое дыхание смерти у самого своего уха, жрица закричала, прижимаясь к доскам, пересиливая боль, усталость и сковывающий страх. Служительница увидела, что люди внизу охотно бросаются под лапы своему палачу, охотно позволяют ему размозжить им головы и перемолоть конечности. Зверь наскакивал на них и подпрыгивал вверх, использовал едва живые тела, чтобы подобраться к ней ближе. Людей становилось всё больше, с затуманенными глазами и безумными улыбками они складывались друг на друга. Если пёс доберется до вторженки, если он вопьется ей в горло всеми своими тремя пастями, те немногие уцелевшие смогут напится её крови вместе с палачом, смогут выковырить её глаза и выпить костный мозг. Цепь затрещала, мост зашатался и вдруг прекратил, будто кто-то запрыгнул на его середину и тут же исчез. Зверь залаял, но не из ярости. В его лае был страх волка перед медведем. Смертные тоже заметили что-то на мосту. Они воздели руки в благоговейном ужасе, закричали, заметельшили, как мухи над гнилым мясом. Пес зарычал на пленников, беспорядочно снующих вокруг вместо того, чтобы продолжать лепить своими телами ему дорогу к свежей крови. Бендзайтен заметила, в какую ярость пришел зверь, и увидела в этом шанс. Она запустила руку в карман, нашла горсть корней ликориса и принялась бросать их в толпу. Люди кричали, бесновались, ломали друг другу кости, грызли лица. Застав их за тем, что положено делать ему самому, пёс пришел в исступление. Слюна запенилась на его пастях кипящей злобой, глаза налились кровью. Вся человеческая масса бурлила, точно море перед штормом. Волны рук, голов утопали в собственной крови. Живой прилив поглотил зверя, не давал ему добраться до жрицы, а она лезла и лезла на другой край под мостом, не щадя сил. Перед самим концом её пальцы всё же не выдержали. Она сорвалась и почти выскользнула из пояса цепи. Служительница резко сжала колени. Её ноги пронзила ужасная боль защемленной кожи, но она не упала в окончательно разбушевавшийся океан плоти, только оказалась к нему ближе. Пришлось признать неудобную правду: там, со дна рва, окрашенного кровью, на нее плотоядными одичалыми смотрели самые настоящие люди, ничем не отличающиеся от тех, кто ступал по миру смертных. Столкнувшись с ними так близко, она различила мужчин, женщин, даже детей и белесое настоящее дно рва, усеянное раздробленными костями и зубами. Служительница присмотрелась к тем, кто больше напоминал дышащее тесто, чей позвоночник уже не держал их, а руки не слушались – они были живы. Она уверилась: в этом месте нет смерти, ни одному своему пленнику оно не даст выбрать такую лёгкую участь. Через боль и слёзы, застилающие глаза, Бэнтэн дотянулась до цепи у колен, медленно, подтянула вверх своё тело и попыталась забраться на мост. Получилось не сразу, а когда у неё всё же вышло перевернуться, служительница долго не могла встать. Она так и лежала под ледяным дождем и градом, не в силах подняться. Жрица лежала лицом на обледенелой доске и смотрела вперед, на подъем, который ей еще предстоит преодолеть. Она убеждала себя, что осталось совсем немного, и там, за подъемом обязательно будет небольшое укрытие, пещера ли, навесная скала, даже глубокая яма сгодится. Будет место, в котором ей удастся схорониться. Она отдохнет, обязательно отдохнет, только позже, чуть позже. Перед теряющими последние силы глазами промелькнула тень. Служительница резко подскочила на колени. У нее потемнело в глазах, но она не дала себе и секунды передышки. Бэнтэн достала посох, поднялась и зашагала вперед в самом быстром темпе, на который была способна. Жрица почувствовала, как снова начался подъем. Она обернулась – на мгновение перед мостом снова промелькнула огромная тень, точно крылатая тварь предыдущего круга выбралась и преследовала её. Служительницу не покидало ощущение, что у почвы появились глаза, а у ветра уши. Кто-то видел и слышал её. Кто-то наблюдал за ней. Она не могла понять, в самом ли деле чувства не подводят её и трубят об опасности, или истерзанный долгим бодрствованием разум играет с ней во сны наяву. Постоянно озираясь, Бендзайтен нашла коробочку с глазом, достала его и показала, что успела преодолеть и куда держит путь дальше. Зрачок сузился то ли от тусклого света, то ли от страха. У жрицы осталось всего четыре корня ликориса. Один она с видом неблагодарной милостыни положила под язык. Часть сил вернулась к ней, как и острота чувств. Уверенная, что её преследуют, служительница пошла дальше, держа меч как можно ближе к рукам. *** Зеленый остров не сходил с горизонта который день. Дионису стало казаться, что их галера не двигается, хотя весла и незримые слуги работали без устали. Днем они ориентировались по солнцу, ночью – по звездам. Они не знали, как Деметре удалось убедить Посейдона помочь им, но море благоволило их кораблю, за целую неделю они не наткнулись ни на шторм, на на мель. Дионис подмечал, что, возможно, хорошей бури им и не хватало: он помнил, как хорошо общий враг умеет сплочать. Тучи клубились не над кораблем, но над головами. Афродита, как старшая медь их земли, негласно повела за собой Диониса и Бастет. Даже если бы она была младшей бронзой, богиня бы вырвала право на штурвал собственными зубами. Дионис был ей безмерно дорог, как причастный к одним из счастливейших лет её жизни, как брат самого любимого существа их мира, как дитя, выросшее на её глазах, как потомок дорогого небесного брата. Тем сложнее было признать, что от отца в нем оставалось слишком многое, и периодически оно пробивалось через милые черты Гелиосова добродушия. Она едва выносила его трезвым, нервным и всё еще находила слишком изнеженным, чтобы позволить действовать самостоятельно; когда же на него находил гнев, и добродушное выражение каменело подобно лику отца, Афродита его почти ненавидела. Неспособный ничего решать, но достаточно сильный, чтобы наломать дров одной лишь фразой с долей воли, он казался ей обузой. И всё же она не могла отрицать, что ему слишком дорога Бэнтэн, чтобы оставаться в стороне. Оставить его на Западе значило подвергнуть пусть забродившее всесилием, но не гнилое сердце ужасной пытке. Юноша хорошо её знал, чувствовал непривычный холод объятий и колкость взглядов. Он знал почему с каждым днем был всё меньше любим и отчасти сохранял в себе благодарность за милосердие богини, отчасти злился на нее за непокорность, за пренебрежение им, самим сыном царя Олимпа. Он кипел и бесновался со всей широтой чувств своего отца, но выплескивал раскаленный кипяток в землю, а не в лицо со всей мягкостью матери. Южную кошку Афродита презирала заочно, задолго до личной встречи. Она помнила все их разговоры с Бендзайтен, все слова, сказанные полушепотом с указательным пальцем на губах. Все её предубеждения яркими красками легли на подготовленный барельеф: он мог принять любую форму и изъясняться любым наречием, это не имело значения – в малейшей провинности она видела нерушимое подтверждение правоты разделяемого мнения. Афродита полагала, что может отвергать Баст даже больше и сильнее жрицы. В ней живо цвели и разрастались те качества, что Любовь Запада надеялась навсегда вырвать из себя с корнем и похоронить. Желание подчинять и управлять, склонность к предательству, привычка отвечать силой на ласку и сближение, глухая защита безраздельного одиночества – Афродита будто смотрела в зеркало прошлого. Чем больше общих черт она находила, тем сильнее ей хотелось его разбить. Бастет удивительно стойко сносила открытое пренебрежение, пропускала мимо ушей или же просто не понимала, что её никогда не зовут по имени, не подавала голоса, когда боги Запада принимали решение лишь вдвоем. Она не пыталась с ними говорить, не стремилась помочь или помешать, приняла свою роль диковинного груза и часами глядела то на море, то на карту. Но и подобное поведение лишь сильнее злило Афродиту: говорливой богине она не простила бы дерзости и самомнения, молчаливой не спускала с рук слабохарактерности и безволия. Яд накапливался на корабле слишком быстро. Их было трое, и ни один из не мог бы разбавить кислоту водой. Оставалось ждать, когда она перельется через борт. – Там дым? – прищурился Дионис, глядя на остров. – Возможно, царь Оберон славит твоего отца или поминает Гипериона и его детей, – пожала плечами Афродита. – Он всегда был немного не в своем уме, но я слышала, в последние годы совсем помешался. – Пусть лучше славит великие воды Западных морей, а то сколько дней кряду топчемся на месте, – прошептал Дионис с плохо скрываемым гневом. – Это не мы стоим на месте, – богиня покачала головой, – это остров Авалон плывет за нами. – Не морская же он черепаха, чтобы преследовать нас по волнам. Неверие Диониса начало раздражать Афродиту. Она ничего не ответила, только подняла лицо к солнцу и ждала, когда облака сгинут, откроют ей лик Гелиоса и его лучи. Сын Зевса махнул на нее рукой, гордость претила ему продолжать разговор, точку в котором поставил не он. – Последний из срединной земли, – тихо сказала Бастет, глядя на Авалон почти зачарованно, как кошка, увидевшая солнечный блик. – Да, из всего межземелья остался только крошечный остров. А всего остального уже и в помине нет, – кивнула Афродита, не поворачиваясь. – Там были наши земли. Много. Очень много, – богиня поднесла руку к груди и будто хотела протянуть её к острову, но понимала, что не дотянется, будь он хоть в десять раз ближе. – Как вы зовете его? – Авалон, “остров яблок”. Раньше его называли “островом детей”. – Там росли деревья с детьми? – удивилась Баст. – Нет, что за глупость! – хмыкнула Афродита. – Еще до исчезновения межземелья он был самым отдаленным местом, до которого мог дотянуться Запад, а затем, когда вольный остров в самом деле стал вольным и начал бороздить моря, Авалон оказался самой безопасной землей из всех, что остались на свете. Я еще помню его сады и тихие леса, – добавила девушка, едва поглядывая на остров. – Ты была там? – удивился Дионис. – И я, и Афина, и Гелиос, и бедная Паллада, все мы там были. Всех детей оставили там до тех пор, пока последний демон не покинул наш мир. – Неправда, – возмутилась Бастет. – Понимай, как знаешь, – безразлично махнула рукой Афродита. – Я всё ещё помню, как детьми мы проводили дни в играхи радостях. Тогда мы еще не знали, какую разруху учинили демоны. – Нет, – продолжала сопротивляться южанка. – Демоны не покинули наш мир. Мы плывем за последним демоном. Афродита повернулась к ней всем телом, её золотые волосы горели, её глаза накалились от гнева. На нее было тяжело смотреть. Дионис отвернулся. – Закрой свой дрянной рот. Облака разбрелись по небу, открыли солнце. Почувствовав ласковое прикосновение лучшей, богиня успокоилась. Она протянула руки к горящему шару и зашептала слова молитвы. Дионис не слышал их четко, но его уже безмерно раздражало, что Афродита унижается, молясь другому богу. – К чему ты вообще говоришь с этим душегубом? – Он видит больше, чем мы все вместе взятые. Если кто и может отыскать Бендзайтен на Западе, то это он, – напомнила ему богиня. – Дита, ему ли не всё равно на Бэнтэн. Не он ли мечтал спалить её дотла в собственных объятиях? И не смотри на меня такими напуганными глазами, я помню всё, что рассказала мне Деметра. Афродита не слушала его и продолжала молиться назло. Дионис возмутился уже тем, как нагло она смеет его игнорировать. – Бэнтэн бы это не понравилось. Что мы ищем её с его помощью. – Обязательно спросим её, когда найдем. У тебя есть иные способы? Предложения? Хоть что-то? – бросила богиня, удовлетворенная собственной правотой. – Пока нет, будем поступать по-моему. Она уже собиралась вернуться к молитве, обратиться к брату и молить его продолжать искать жрицу, не успокаиваться ни на минуту, пока тучи Севера не затянули небо, и бледное солнце не сменило золотой шар. Её остановил взгляд. Баст смотрела на них с Дионисом в упор, чуть наклонив голову, как кошка глядит на ничего не подозревающую птичку. Меньше секунды они смотрели друг на друга. Этого было достаточно, Афродита всё поняла: как они смотрели на Баст, что на странное животное, так и Баст видела в них лишь забавных удивительных зверушек. Женщину поразила злоба, в ней забурлила почти забытая спесь. Она не знала, что сделала бы, не скажи богиня Юга ей самых страшных слов за всю её жизнь. – Я тоже была высокомерна к другим. Она прошептала их невзначай, будто случайно выронила из рта. Не укусила и не ужалила. На миг Афродите даже показалось, что Баст сказала это с мягким укором, понимающим наставлением и это было даже хуже. – Зато я не была предателем к близким, – уверенно ответила Любовь Запада. – Говорит неверная жена. Богиню не удивило, что южанка уже обо всём узнала: её бы просветили обо всём рано или поздно. Дита удивилась лишь тому, что Бастет в самом деле взялась спорить с ней, не защищая себя, но нападая, точно ей не важно было обелить себя, лишь покрыть грязью противника. – Я была неверной женой, была потаскухой и высокомерной дрянью, но предателем не была никогда и слово свое всегда держала. – А жрица? С чего ты веришь её слову? Так ли она всегда его держала? – не унималась южная кошка, догадавшись, кто был рассадником предубеждения к ней. – Не преувеличивала и не преуменьшала? – Меня это не волнует. Бэнтэн могла преувеличить, преуменьшить, могла даже соврать мне, в конце концов. Она может сказать мне что-угодно. Я поверю каждому её слову. И я отплачу ей всем, чем могу, за всё то доверие, которым она меня одарила. Бастет вновь озадачила Афродиту: не парируя ни единого аргумента, она будто кидалась углём вслепую, марая собственные руки. Тогда богиня начала догадываться, что женщина не просто так оставляет себя беззащитной, не просто так тут же бросилась упоминать служительницу. – Хорошо. Повезло, – внезапно сказала она, не пряча улыбки. – Повезло Бендзайтен с такими друзьями. Сказала она и ушла на свою часть корабля. Афродиту поразило подозрение, что Баст вслепую бросалась углём только ради того, чтобы узнать контуры комнаты. Дионис, не выносящий чужого высокомерия вновь посмотрел на остров, наконец отдаляющийся: “Ненавижу тщеславных богинь”. Через еще пару дней небо посерело, даже солнце больше не грело их заботливыми лучами – это больше не была их земля. Чарующий остров стал отдаляться, пока не превратился в крошечную точку, а вскоре не стало и её. На корабле стало тише: не было ни последнего воспоминания о межземелье, ни молитв Солнцу Запада. Афродита, постаралась позабыть, что про него в сердцах говорил Дионис. Она понимала, почему они оба вспылили: слишком долго им довелось лицезреть тех, кем они могли стать. Дионису повезло, что Гелиос был далеко и не мог говорить с ними, в отличие от её южного отражения. И даже в продолжении тихой неприязни из головы Афродиты не выходили слова: “Повезло Бендзайтен с такими друзьями”. Она покидала Запад в весьма смешанных чувствах: в конце концов, даже Гелиос не нашел жрицу. Дни спустя плотная серая пелена накрыла небо, что выцветшая скатерть. Они могли ориентироваться только на свет самых крупных небесных светил, плыть за рассветной звездой и надеяться на добродушие Северного моря. Это мало помогало. Дионис начал вслух рассуждать, что они сбились с курса, хотя каждую ночь Баст упорно указывала на самую северную из звезд и сверяла по ней их судно. Сперва Афродита искренне надеялась, что суша предстанет перед ними как можно быстрее, но она не знала, что суша в самом деле настигнет их. Крупные зеленые острова выросли перед ними за одну ночь. И то были не просто острова – их окружали большие корабли с монструозными загнутыми носами. Богиня начала догадываться, что они прибыли на Север, но не в Асгард: такой буйной растительности не было ни в одном из рассказов Бэнтэн. Она испугалась, что они в самом деле сбились с курса, почти запаниковала, когда корабли стали двигаться в их сторону. Никто из них не знал Северное наречие, могли говорить лишь самые простые слова, но какое дело будет местным жителям до их милостивого приветствия, если всё остальное они объяснить не в состоянии? Тем временем корабли всё приближались. Баст уже нервно дергала ушами, слыша невнятные голоса и чуждый ей язык. Дионис выглядел самым спокойным из них всех. Судно почти поравнялось с ними. В знак добрых намерений, они тоже остановились, подошли к борту, не прячась и не скрываясь. На корабле был какой-то юноша: глаза его не горели, он не выглядел богом и очень опешил, увидев незваных гостей с яркими медью и бронзой. Он пытался докричаться до них, задавал им вопросы, на которые боги только пожимали плечами: они понимали, что скорее всего, их спрашивают кто они и откуда прибыли, но ответить путешественники не могли. Крик становился всё напряженнее, очевидно, блюститель порядка попросту не знал, что с ними делать. Баст резко ахнула и сбежала в каюты. Дионис не выдержал. Он вышел вперед, замахал руками и закричал изо всех сил. – Мы! – он обвел руками их небольшой корабль. – Мы плывем на рассветную звезду! – Stjarna? – Да! Да! – усиленно закивал Дионис. – Звезда! Белая рассветная звезда! – Ljós? – Белая! Да! – Stjarna ljós! – крикнул он кому-то. – Мы отсюда! – Бастет вернулась, держа в руках карту. – Помоги же мне! – прикрикнула она на Афродиту, чтобы та расправила карту. Их северянин почти перекинулся через борт, чтобы разглядеть, что же ему показывают. – Мы отсюда! – показала Баст на запад, обводя руками своих товарищей по несчастью. – Нам сюда! – указала она на Север. – Асгард! – подала голос Афродита. Она догадалась, что они не просто сбились с курса: море Севера смыло их в Ванахейм. Богиня вышла вперед глубоко поклонилась, протянула руки вперед, будто готова подарить этот поклон и прокричала редкое знакомое ей имя: “Фригг”. Северянин очень удивился, на его громоздком лице с широким носом застыло неверие, но стоило Афродите повторить свой поклон и снова прокричать имя царицы Севера, как он засмеялся. Мужчина отошел к корме и махнул рукой, чтобы боги на своем корабле следовали за ним. Пару часов они плыли без происшествий. Небо над ними голубело, синело. Звезды стали видны почти так же, как в морях Запада. Северянин указал вверх, на самую яркую звезду и прокричал: “Stjarna ljós!” Боги поняли, что он указывает им дорогу. Они радостно замахали ему руками на прощание. Он тоже что-то кричал им вслед, скорее всего, это было пожелание “счастливого пути”. Довольно быстро цветущие острова с сильными кораблями пропали. День спустя вместо них выросли новые, не такие красивые, лесистые, кустистые, более дикие и необжитые, будто забытые сады. Афродита, не расстававшаяся с картой всё это время, уверенно определила в них Альвхейм и столь же уверенно вспомнила, что самый северный остров Альвхейма граничит с Асгардом. Они огибали острова в странной поразившей их спешке. Пару раз чуть не сели на мель. К крайнему острову их корабль подошел уже ближе к ночи. Побоявшись натолкнуться на темный берег или подводные скалы, они легли спать. Афродита проснулась от незнакомых шагов, будто кто-то расхаживал взад-вперед по корме. Дионис спал. Она могла слышать его сопение через тонкую деревянную перегородку. Богиня почти напугалась, в конце концов, не с Севера ли Бэнтэн вернулась покалеченной еще во время юности Диониса. Не на этом ли острове встретила она странную богиню и кровавые деревья. Афродита почти напугалась, но мигом вернула себе хладнокровие: пусть не на своей земле, но она всё еще богиня старшей меди. Пусть в половину слабее, воля в ней всё еще может тягаться с младшей бронзой. Глупо для вторженца не понимать этого. Осторожно разбудив Баст и Диониса, она открыла двери кают. С кормы открывался прекрасный вид на занимающуюся зарю. С ней сливались волосы их гостя. Он обернулся к ним с широкой улыбкой и сказал на грубом восточном наречии: “А я всё ждал, когда же вы проснетесь. Еще помните меня? Ну и занесло же вас, хочу я сказать, морячки, далековато. Могли бы просто написать”. *** Равнина покрылась холмами, постепенно увеличивающимися, разрастающимися, исчерченными тропами. Впереди слышались гулкие удары. Жрица шла медленно, берегла силы, думала, что же это может быть. Привычная к звону кузни, она понимала, что слышит не битву металла о металл; привычная к оружию, различала, что бьется не клинок с клинком и даже не дерево с деревом. Когда она подошла ближе, услышала вздохи, дрожащие голоса и выкрики. Бендзайтен обеспокоенно заозиралась, скинула с головы капюшон, но осталась в накидке: красно-черные ромбы выделялись под тусклым алым светом меньше её светлого белья. Никого не было. Глаза ничего не видели, уши не слышали ничьих подкрадывающихся шагов, но сердце продолжала точить медлительная неостановимая тревога. Она шла по тропе с ровной землей, опасаясь разбередить рану на стопе. Постепенно тропа проваливалась ниже, края возвышались, будто дорогу решили провести не на холме, а через него. Сначала земля выросла ей до пояса, потом она пропала в ней с головой. Постепенно тропа сужалась. Бэнтэн почти укорила себя, что не выбрала другой путь, но на самом холме остальных помимо камней были и отпечатки стоп – на тропе не было. Она оправдала себя тем, что встретиться еще раз с обитателями этого мира ей будет себе дороже. Вскоре жрица едва протискивалась боком. В глазах резко потемнело. Служительница остановилась, проморгалась – дело не в ней. Она посмотрела вверх. Над ней нависала огромная черная фигура. Кто-то стоял ровно на холме, глядел прямо в щель и видел её. Замотанный в темную ткань, кое-где рваную, кое-где обугленную, он казался ей самой чернотой, самой смертью, преследующей её по пятам. Он побежал, Бэнтэн не разобрала, в какую сторону, но была уверена, что столкнулась со своим преследователем. Он искал способ найти её, достать из этой расщелины. Жрица взвесила, что фигура казалась ей слишком большой, чтобы пролезть к ней сюда, но он может додуматься применить небольшие тяжелые камни или ножи, от которых она не увернется. Ему под силу просто забить её тут. Бендзайтен пошла быстрее, надеясь, что скоро набредет на достаточно безопасное место. Её ноги лизнула вода настолько легким касанием, что жрица не сразу почувствовала его. Она пошла дальше, осторожно простукивая посохом землю перед каждым шагом. Древко вошло глубоко, будто в рассыпанную гальку. Служительница пригляделась и ужаснулась: перед ней расплылось нечто красное. Она успела испугаться, что в этой воде водятся плотоядные рыбы или она угодила в россыпь костей, но стоило ей приглядеться к блеску и мягкому свечению, как Бэнтэн не поверила глазам. Лишь протянув руку и ухватив один из алых камней, она поняла, что это красный гранат. Абсолютно такой же, каким обращались под её волей любые камни. Абсолютно такой же, какой был в её любимом черном браслете, который она носит не снимая уже храм знает, сколько лет. Над ней всё нависал глухой гул, вскрики и стоны предобморочного изнеможения, точно усталые великаны играли в кегли на холме, пока слуги подавали им шары Тропа продолжилась, но стала у́же некуда. Бендзайтен гнала от себя мысли застрять тут. Иногда, когда грохот становился совсем невыносимым, ей казалось, это жужжит сама земля, готовясь раздавить её меж своих жвал. Раздался страшный грохот. Трещина сверху, едва напоминающая, что идти она начинала по тропе, закрылась. Поднялись крики. По всему холму прокатился рокот, как перед извержением вулкана. Что-то спереди упало в воду. Вздохи облегчения и плач безнадежности едва просачивались через стену гула и шума. Вода уже доходила Бэнтэн до колен, когда проход начал сужаться сверху. Ей пришлось пригнуться и выставить вперед руку с посохом, чтобы суметь пройти дальше. Нарастающие скалы грозились срастись сверху, лишить её и того света, который был. Вода поднималась всё выше. С каждым шагом Бендзайтен казалось, что она прибывает, пытается просочиться к ней, обхватить её бедра, грудь, добраться до судорожно вздыхающего рта. Пришлось опуститься едва ли не на колени. Жрица остановилась. Дальше она никак не могла пройти. Проход стал таким узким, что придется опустить голову под воду. Служительница приложилась глазом к трещине, надеясь разглядеть, пойдет ли она на расширение, сможет ли жрица вдохнуть хоть немного воздуха. Бэнтэн ничего не увидела: вода заканчивалась там, куда она при всём желании не смогла бы просунуть ни нос, ни даже палец. Риск виделся ей неоправданным глупым, не время для него, не сейчас, когда столько уже пройдено. Её внутренний голос заходился в истерике, пытаясь придумать что-то новое, но перекручивая через себя одну и ту же мысль. Ей нужно обеспечить себе дыхание. Воля. Девушка знала, что вкусив ликорис, сможет позволить себе это легкое баловство, но её всё чаще стали догонять мысли, что в городе она может и не найти свое спасение. Откуда Харону, прикованному к лодке, знать, что творится за стенами Забытого града, откуда Кекропсу, стенающему у неживого огня, знать, что происходит за его светом? Бендзайтен понимала, что её воля могла бы ей помочь, могла бы сотворить настоящее чудо, но и запросила бы за это непомерную цену. Закон до сего часа молчал, будто его никогда и не было. Не заговорил он и сейчас. Никто не мог назвать ей ту плату, что пришлось бы отдать. Нет. Она не может рассчитывать на волю, даже такую простую. Сейчас вся воля уходит на спасение от голода и усталости, уже готовой вырвать её из этого мира в блаженную темноту. И в этой темноте смерть точно её победит. Нет. Ликорис останется при ней, пока есть шанс придумать что-то ещё. Ей понадобятся силы, чтобы дойти до стен града, понадобится отсрочка голодной смерти и потери сознания от усталости. Жрица крепко ухватилась за меч в своих бесконечных карманах. Осторожно, едва различая, куда она может вытянуть руку, Бэнтэн достала его из ножен. Древо магнолии, покрытое темным лаком, ни единой трещины за столько лет, ни единой царапины. Она не смогла бы взмахнуть мечом в таких условиях. Ей пришлось положить ножны в воду, зажать их ногами, и попытаться ударить по ним почти вслепую. Небольшая часть отлетела и ударилась о камни. Служительница пошарила рукой по холодному дну, отыскала её и вставила в рот – ничего не мешало ей дышать так, через тонкое отверстие для лезвия. Она сняла с себя накидку, уже наполовину мокрую, обернула в нее ту часть меча, которую уже не покрывали ножны, убрала посох. Вода становилась холоднее, бодрила. Бендзайтен легла на воду, перевернулась лицом вверх и больше ползла, чем плыла. Вскоре шея заболела: её приходилось вытягивать вперед, когда проход еще сильнее извернулся. Он начал расширяться. Спиной она перестала чувствовать дно. Грохот вновь сотряс весь холм до основания. Гипнотизирующая своим спокойным светом трещина закрылась огромной темной тенью с алым оком. Жрица замерла, надеясь, что страж этого круга её не заметит. Глаз не мигал, с него только капало в воду что-то совсем маленькое. Бэнтэн заметила, что он не моргает и совсем не двигается. Она перевернулась и попыталась осмотреть, куда попала. Её голова остановилась аккурат на выходе из узкого прохода в широкую часть. Жрица могла видеть, как на тускло освещенное дно падают красные и черные камни. Она хотела подплыть к ним ближе, удостовериться, что глаза не обманывают её и это в самом деле осколки черного золота и красного граната, но заметила силуэт, проскользнувший к обломкам с невероятной скоростью. Служительница притаилась, закрыла себе нос и рот, чтобы пузырьки воздуха не выдали её. Это было маленькое хрупкое существо, с тоненькими ручками и ножками, с белым гладким телом, совсем не представляющее для нее опасности – ребенок, совсем человеческий с виду, только серый, как камень, и замученный, как собака в голодный год. Он сгреб, что мог унести и поплыл назад в один из проходов. Бендзайтен поняла, что там выход, но побоялась следовать за ним, решила понаблюдать, пока позволяет воздушный карман и чувствительность пальцев. Она ждала долго, достаточно, чтобы понять, что над ними далеко не гиганты и не каменные великаны: смертные, совершенно такие же, какие были в предыдущем круге, катили с двух сторон полого холма странного вида булыжники, будто осколки статуй. Жрица могла различить огромную кисть и голову, всё из черного золота с вкраплениями граната. Их сталкивали с такой силой, что земля разломилась, образовав пещеру в холме. Бэнтэн догадывалась, что эти смертные без устали трудились, надрывали себя, посылали ребенка задыхаться ради драгоценных камней и металла. Им будто необходимо было стереть в порошок, раскрошить статуи из черного золота, и она совсем не понимала, зачем это нужно. Через несколько повторений служительница увидела закономерность: ребенок вплывал и выплывал из одних и тех же тоннелей только после того, как черные валуны с грохотом столкнутся над её головой. Этого было достаточно. Набрав полную грудь воздуха, Бендзайтен оттолкнулась немеющими от холода руками к другому подводному лазу, как только заслышала нарастающий гул. Проход был длинным, но постоянно использовался, выточился под нужную форму. Она могла сказать, за какие камни брались худосочные детские ладони в попытке оттолкнуться сильнее, быстрее выплыть на воздух. Пару раз Бэнтэн нащупывала осколки металла и граната. Из почти детского любопытства она не могла от них отказаться, крепко зажимала меж пальцев, пока двигалась вперед. В зеркале водной глади отразилось её лицо. Впервые за долгое время девушка увидела себя изможденную, исхудавшую, посеревшую, всю с синяками и кровоподтеками, с помутневшими, но всё еще решительными глазами. Эта водная гладь означала начало воздушного кармана, конец холма, конец круга и её спасение, а синяки и раны имеют свойство заживать. Она старалась не привлекать внимания, не издавать звуков, но капли с плеском стекали на камни, благо валуны из бывших статуй издавали куда более громкий шум. Жрица осмотрелась: далеко, уже на выходе, была тропа из мокрых отпечатков и две грубые бочки с осколками. Бэнтэн мигом достала посох и поднялась на ноги; нужно было уйти до того, как вернется ныряльщик. Она почти бежала по скользким камням, одежда облепила её тело мокрым коконом, стало ужасно холодно, но она бежала больше по инерции, чем по собственной воле. Постепенно лаз становился проходом, а проход вновь тропой, ведущей дальше, за круг, вниз. Жрица обеспокоенно заозиралась – последняя внимательность стала покидать её. Она обернулась и воочию увидела огромные статуи, расколотые на десятки частей, все еще почти неподъемных. Смертные взаправду сталкивали их друг с другом, будто только так можно хоть надеяться на то, что металл смилуется над их бесплотными попытками. Им, поглощенным своей усталостью и недостижимой целью, порабощенным черным золотом, было не до нее. Служительница старалась не вглядываться в их лица, позабыть силуэты их тел, позабыть лицо жалости, но так каждый из заключенных здесь принимал её лицо. Гоня от себя мысли и вопросы, она шла дальше, осторожно спускаясь в следующий круг. Когда Бендзайтен уже почти дошла до середины каменистого спуска, послышался детский крик. Место грохота заняло гудение нарастающей паники. Смертные перешептывались, но делали это вместе, порождая невыносимо громкое жужжание улья. Резкий плач разрезал воздух. Служительница поняла, что произошло. Она нащупала в карманах ликорис, положила его под язык и побежала вниз изо всех сил. Он был быстрее. Она это знала. Не ей ли он являлся пугающей тенью на доли секунды. Жрица убрала посох, достала меч. Тогда её сбили с ног в первый раз. Кто-то толкнул девушку в плечо с такой силой, что всё её тело занесло в сторону. Она упала на колени и не могла остановиться еще несколько метров, оставляя после себя кровавый след. Ноги задрожали, но ей хватило воли, чтобы подняться и продолжить бежать, пусть не в самом быстром своем темпе. Бендзайтен знала, что не оторвется от него, не сбежит, но надеялась вновь найти лаз или щель, куда он, эта страшная и пугающая тень её собственной смерти, не заберется. Он понимал это, видел, как некрепко она держится на ногах, будто испуганная лань. Что-то схватило её за лодыжку. Служительница упала без вскрика, лишь с гримасой боли и зарождающегося отчаяния. В иступленном желании жить она была готова отрубить себе ноги вместе с цепкими лапами, её схватившими. – Убирайся! – закричала она в животном страхе. – Убирайся прочь! Раздался звон металла о металл. Её удалось отклонить удар такой силы, что их обоих накренило в сторону. Она была легче. В том состояло её единственное преимущество. Фигура в темной ткани, растерзанной настолько, что весь он походил на подготовленную к сожжению бумажную куклу с лоскутами, развевающимися на ветру. Без лица, без страха и разума. Лишь из ткани на голове выглядывали спутанные пряди темных волос. Это и был самый настоящий демон. Девушка увидела ярость в его движениях, гнев в его ударах, которые она не всегда могла даже заметить не то, что отразить. Бэнтэн отбивалась от него и бежала дальше, вниз, надеясь, что новый круг спасет её, что на смену старого кошмара придет новый, что новые чудовища окажутся сильнее старого её преследователя. Он понял. Он перестал с ней забавляться и играть. Теперь клинок пролетал смертельно близко к её голове. Воля укрепляла её руки и ноги, возвращала внимательность и скорость, но даже с ней она была его слабее. Из жгучей безысходности Бендзайтен забыла про защиту, забыла про меч, намеревающийся обезглавить её. Она со всей силы стала наносить удары в его бумажную шею ленточную голову. Слепое отчаяние сделало её глаз зорче, тупая боль питала острый слух и силы. Он не успел уклониться. Огромная тень удержала лезвие её меча собственной рукой. Если бы он не остановил её, то уже бы стоял с располовиненным лицом. Он замер в недоумении, агонии и всё не мог выпустить её меч из рук. Жрица дернулась и побежала. Ветер свистел в ушах, спуск сменялся равниной, равнина – болотом, кустами и низкими сухими деревьями, а она все не могла остановиться. В стуке собственного сердца она слышала шаги. Служительница упала на разбитые колени и завалилась набок. Легкие горели, ноги дрожали так, что больше не могли удержать её. Она бы заснула прямо здесь, если бы не обжигающая сердце оторопь. Девушка не могла сомкнуть глаз. Казалось, стоит ей хоть на миг перестать видеть этот мир, как тьма захватит её полностью. Едва живая жрица приподнялась, достала посох и попыталась встать. Она без конца оглядывалась, всматривалась в каждую тень, в каждый куст и камень. Никого не было. Её уже никто не преследовал. Бендзайтен продолжила идти, едва переставляя ноги, не способная ни на какие чувства, ведомая лишь надеждой и почти пугающей волей к жизни, точно паломница. *** Храм Тысячи дверей никогда не полнился голосами так, как в ту ночь. Дайкоку плохо спал последние недели, всё прислушиваясь и прислушиваясь к шелесту крон, шепоту травы. Он знал, что Хозяин делит с ним это занятие и время от времени приговаривал: “Ничего. Совсем ничего”, – то ли говоря за себя, то ли успокаивая их обоих. Ни шороха, ни звука, ни слабого голоса. Лисы чувствовали настроение господ, рыскали по лесам, надеясь встретить долгожданную госпожу. Пропа́сть без единой весточки – это было так непохоже на нее. Все бы скорее поверили в письмо с извинениями числом под стать названию храма, поверили бы внезапному визиту кого-то из других её богов, но не липкому и тягучему молчанию, темным мёдом залившему их дни. Тогда сонную ночь пробудил гул шагов. Их было очень много, пять или шесть пар ног быстрым шагом приближались к храму. Тамотэн спустился открыть им дверь, чтобы стук не разбудил остальных, но уже тогда подозревал неладное, даже находил в этой сумятице странное успокоение. Он встретил нежданных гостей строгим лицом и радушным приветствием. Из них он хорошо знал всех, кроме смуглой женщины, оглядывающей храм так, будто она знала его только по рассказам, а теперь увидела вживую. Он попытался обратиться к ней на восточном наречии, но гостья очень плохо поняла его: больше по движениям, чем по голосу. Тогда он признал в ней Бастет, но не разглядел в напуганной и дрожащей от каждого шороха женщине ни великого коварства, ни вселенской злобы. Она была истощена морально, изъедена тревогами изнутри и очень устала от груза напряжения. “Войдите. Тут вас не тронут”, – сказал Хозяин на южном, приглашая её в дом. Баст почти расплакалась, увидев его изуродованное лицо спокойного и верного стража. Она тяжело задышала и кивала на каждое слово. Дзидзо вернулся с пару часов назад. Он еще не успел заснуть, когда его подняли. С присущим ему добродушием бог выразил крайнюю радость от такого большого количества лиц и спросил, какие же услуги от него требуются. К нему подлетела южанка и отчаянно повторяла “храм Истории”, не зная, что еще сказать, чтобы он всё понял. Тогда Дионис, самый привычный к восточному наречию хотел рассказать всё от начала и до конца, но его прервал Варди: “Южный мудрец – сюда”. Все друг друга поняли. Дзидзо вернулся за посохом и исчез в сиянии. Служанки будили обитателей храма, тянули их на первый этаж. Удзумэ не успела как следует проснуться и всё понять. Сонная с опухшими глазами она едва увидела Варди и тут же подбежала к нему в радостном порыве. – Я и не думала, что ты так скоро придешь! А почему так много? Сегодня праздник? Ётун смотрел на неё с милосердной снисходительностью, её детское добросердечие виделось ему слишком ценным, чтобы так жестоко обойтись с ним. Он погладил её по голове и попытался пояснить, что сейчас будет решаться очень важный вопрос. – Я так и знала, – сказала девочка, теряя остатки беззаботности в голосе. – Это из-за сестренки? Она будет в порядке? Варди смолчал. Удзумэ попыталась улыбнуться и кивнула ему с дергающимися губами. Он опустился на колени, попытался обнять её, но богиня почти не шевелилась. – Не надо, – тихо сказала она, – не трать силы на младшую. Я бесполезна в горестях. Иди, утешь тех, кто сможет помочь, – оттолкнула его богиня. – Глупость, – ответил ётун, обнимая ребенка, готового зарыдать. Слезы покатились по её лицу. – Глуп тот, кто думает, что радость бесполезна. Он встал и взял её за руку, безмолвно успокаивая. Девочка боялась поднять шум, не хотела мешать кому-то своими взволнованностью и горячностью, со стыдом ловя на себе сочувствующие взгляды. Удзумэ кивнула ему и вытащила руку из теплой ладони, когда окончательно затихла, но не отошла. Обретя опору в ётуне, она вцепилась в нее мертвой хваткой. Все прибывшие расположились у очага, прислушиваясь к топоту ног с верхних этажей. Дионис тут же кинулся к Инари, как только заслышал знакомую легкую поступь. Женщина встретила его с неловкой, пусть радостной улыбкой, поправляя домашнее платье. Её тревога была едва заметна, и всё же очевидна: она постоянно переводила взгляд за его плечо, надеясь увидеть среди гостей ту, что звала храм домом. Её не было. Предчувствуя скорый шторм, Хозяйка села у камина. Дионис не покинул её общества. Он увидел, что все присутствующие разбиваются по парам, поддерживая друг друга в нелегкий час. Арес спустится к Афродите, Афина будет слишком шокирована поведением их отца, чтобы слушать братьев и говорить самой, северян он не любил за то, что их любила Бендзайтен, с Баст Дионис надеялся больше никогда не пересекаться, из восточников милей всего ему была Инари. Он знал, что ей нужна будет поддержка, пока Тамотэн взваливает на себя обязанности главы дома. Бог понимал, что ему самому не лишним будет разделить беспокойство с чуткой богиней, и попытался разбавить мрачные краски её раздумий водой пустой болтовни. Так и случилось. Ареса накрыла всепоглощающая радость, когда Дита предстала перед ним в свете своей вездесущей красоты. Она почти рухнула ему в объятия, точно до этого её держали стальные нити, и теперь они порвались, неспособные более руководить ею. Богиня не могла говорить, не нашла в себе сил сказать хоть слово, только уронила голову ему на грудь, умоляя о минуте покоя. Арес обнял её, поцеловал в лоб и только тогда заметил Диониса. Брат улыбнулся ему, все еще не понимая, какой повод собрал их всех здесь. Дионис ответил ему сдержанной улыбкой, предшествующей краху, и продолжил забавлять Инари рассказами о нимфах и сатирах. Афина помогала спуститься Дзюродзину. Позади них шел Дайкоку, выслушивая ворчание старика: “Это тебя надо было пропустить вперед. Если бы и упал, то хоть на мягкое”. Богиня мудрости лишь кивала на его колкие замечания, видя в них отражение общей взволнованности. Она помогла Дзюродзину сесть у камина, приходя во всё более нервозное замешательство. – Многовато нас собралось, – Дайкоку разразился неестественным холодным смехом, больше напоминающим кашель. – Почему они все здесь? – задала она вопрос, надеясь не получить ответа. – Должно быть, с малышкой случилось что-то очень нехорошее, – сказал бог в пустоту, не слыша Афины. Его слух находился везде за стенами храма, под каждой кочкой, в каждой норке, над каждым гнездом, но не здесь. – Её нет, – прошептал Дайкоку, – ни на одной из земель. Афина возмутилась такими невозможными новостями, расправила плечи точно вновь носила не восточное платье, а западные доспехи. – Случись подобное – и отец тут же послал бы за мной. Пусть по-своему, но ему дорога Бендзайтен. – Дети ему тоже по-своему дороги, это не помешало твоему отцу покуситься на жизнь троих из них, – он вздохнул горестно и задумчиво, проваливаясь в собственные догадки. – То, что ты любимый ребёнок, не значит, что Бэнтэн – любимая жрица. Мы не забыли, что однажды он уже пытался, – Дайкоку не договорил, побоялся, что Афина не так поймет его слова. Богиня спокойно кивнула. Она давно поняла, что смотрит на Зевса совсем иными глазами, чем все вокруг. С ней он был теплым и заботливым отцом, опекающим и снисходительным родителем, заменяющим собой почившую матушку. С великим трудом ей удалось постичь, что с остальными он таким не был, что её саму его губительная любовь могла пожалеть лишь оттого, что уже погребла под своей волей мать. Но Бендзайтен была иной. У Бендзайтен он отнял целый род. Богиня застыла в изумлении: “Неужели воля отца настолько ненасытна, что целой войны, целой сотни лет службы, целой грядущей вечности рабства ему было мало?” Она не хотела в это верить, но с чудовищной легкостью могла. Подойдя к Тамотэну, Афина чуть поклонилась. – Что происходит? Что мы здесь делаем? – Ждем, – ответил Хозяин с каждой секундой всё сильнее врастая в пол. Баст держалась подле него: беспредельно одинокая и потерянная, она не отходила от Тамотэна, что со своей непоколебимостью казался ей колоссом во время шторма. За окнами сверкнул свет. Боги встрепенулись, начали переглядываться, ожидая южного мудреца и Дзидзо. Только Хозяин и Дайкоку не выразили заинтересованности. Варди мигом узнал знакомые шаги. Он сжал кулаки, понимая, что на сей раз со зверем совладать будет непросто. Двери распахнулись с оглушающим грохотом – служанки слезливо залаяли, поминая смазанные петли. Великан ворвался внутрь, готовый перевернуть храм вверх дном. Он кричал что-то на северном наречии, отбрасывал к стенам стулья, лавки – всё, что попадалось на пути; и не остановился бы, если бы Варди не перегородил ему дорогу. Знакомое лицо отчасти успокоило медведя. Он перестал рычать и буйствовать, но по прежнему был настолько напряжен, что ни один бог и ни одна служанка не посмели подойти к нему. – Где она? Куда они её дели? – Тюр больше кричал, чем говорил, и едва подавлял желание вцепиться Варди в шею. – Мы не знаем. Никто не знает, – спокойным голосом продолжал ётун. – Царица Асгарда уж месяц как волчицей воет, не сходя с места. Всё талдычит, что кого-то не станет. Ни с того, ни с сего посылает тебя в Альвхейм, а затем и ты возвращаешься с тремя чужаками да лицом белее песцовой шкуры. И у тебя хватает наглости мне врать? – огромные кулаки хрустели едва ли тише изнывающего под тяжестью великана пола. – Перестань вести себя так, точно Тенка одному тебе дорога, – Варди бесстрашно толкнул его с нескрываемым разочарованием. От неожиданности Тюр отшатнулся. Он побагровел всем телом от ярости. Ётун по его горлу мог видеть, как гулко у бога бьется сердце. Из его рта вырвался вздох жалости: за гневом исполина прятались глубокое горе и изнуряющая тоска. Варди видел, что любой звук провоцировал Тюра, но продолжил говорить, прекрасно понимая: как бы бог ни злился, как бы ни крушил храм и ни ломал мебель, он никогда не навредит ему. – Тюр, воздай хвалу судьбе, что Фригг дали хоть немного заглянуть в грядущее, что она смогла пойти в обход запретов и отправила меня встречать наших дорогих гостей, – продолжал ётун. – Подумай только: твоя дорогая Тенна пропала, с каждым днем у нас всё меньше шансов отыскать её живой, и если бы не наша царица, мы бы узнали обо всём в разы позже. Радуйся, что мы узнали о пропаже, а не о её гниющем трупе. Радуйся хоть этому. – Не трожь его! – между ними влезла Удзумэ. – Плохой, плохой громила! А Бэнтэн еще смела говорить, что ты хороший. Будто если вы морды друг другу начистите, она вернется, чтобы растащить вас! – она подбежала к Тюру и принялась толкать его хилыми руками. – Как смеешь ты врываться в чужой храм и винить нас в собственном горе? Лучше бы пошел хоть на край земли искать её. – Тюр, она меньше тебя в десять раз и во столько же мудрее. Великан глубоко задышал, разжал кулаки. Его плечи бессильно опустились. Удзумэ продолжала с ним бороться, но в скоре и у нее закончилась вся прыть. Тюр несмело, но с большой благодарностью потянулся к ней. Богиня отпрянула, видя, что он тянется к её рукам. – Спасибо, – глухо сказал ас и осторожно пожал её совсем крошечную ладонь. Удивленная взрослым отношением, Удзумэ смутилась и отбежала за спину Варди. – Пришел, наконец, в себя? – он по-дружески хлопнул его по плечу. Тюр опустил взгляд, хмыкнул и покачал головой. Ётун сжал губы, понимающе кивая, и протянул руку. Бог пожал её с прежней горячностью и непривычной отстраненностью. Ему точно хотелось, чтобы всё это было сном, странным и затянувшимся кошмаром, наведенным на него норнами: точно сейчас всё растворится во мгле, из ниоткуда появится странная женщина, скажет загробным голосом: “Ты видящий из невозможного сон”, – и вырвет себе язык. Но храм казался пугающе реальным, не оставляя ни шанса на то, что скоро всё завершится с его пробуждением. К ним подошел Тамотэн. – Я понимаю, но второй раз этого не прощу, – сказал Хозяин, протянув руку. – Так или иначе, а это мой храм. Отвратительно понимающий восточное наречие Тюр с готовностью согласился с ним. – Я не этого хотел. – Все мы сейчас хотим одного. Они закончили неначавшуюся ссору рукопожатием и разошлись по разным углам: Тюр сел вразвалку около очага, будто огонь поблизости мог успокоить его; Тамотэн вернулся на свой пост, Варди остался с Удзумэ, покрасневшей от гордости. Когда вернулся Дзидзо, его уже почти перестали ждать. Бог оправдывался, что заплутал, долго не мог найти ни одного своего ориентира, а потом понял, что Зеркал Пространства нет. Вслед за ним вошел мудрец Юга. Баст бросилась к нему, позабыв обо всех ссорах и склоках, позабыв о высокомерии и осуждении. Тот понимающе попытался обнять её, сквозь бреши в его отчуждении просвечивало искреннее беспокойство. Бог выслушал её сбивчивый шёпот, принял золотой осколок из дрожащих рук. “Спасибо, Баст”, – сказал он, без злобы и насмешки, стараясь выглядеть собранным. Тот потребовал немного времени, обошел всех богов и коротко опросил их, насколько они в курсе последних событий: с каждой фразой лицо его мрачнело, как темнеет от копоти идол над лучиной. Мудрец сложил руки под грудью, встал рядом с Тамотэном. – Я буду говорить на каждом из наречий, чтобы никто из вас не посмел переиначить мои слова, – сказал он с тщеславной взыскательностью. – Так понимаю, здесь собрались самые близкие из тех, кто смог прийти. Шакал Юга каждую ночь ходит в море Усопших, Солнце Запада каждый день наощупь рыщет в её поисках по всей своей земле, царь Подземного мира закрылся во владениях смерти лишь бы не пропустить её, Многослышащий бог Востока и Всевидящий страж Севера не знают ничего ни о пропаже, ни об утрате Зеркал. Ровный голос накрыл всё здание медным куполом. Тот говорил спокойно, тотчас повторял сказанное на другом наречии и всё это время переводил взгляд с одного из присутствующих на другого, не глядя никому в глаза. Жилы на его голове вздулись, лоб блестел от пота, казалось, его кожа сейчас затрещит по швам, разорвется, но мудрец не позволил себе ни гневного вскрика, ни грустного молчания. – Я спрашиваю вас не из злобы, не из недоверия и не из безнадежности. Надеюсь, вы понимаете, что скрывая правду, вы делаете хуже в первую очередь ей самой. Вы знаете, где искать её? – Тот замолчал, дал богам и помощникам осмыслить им сказанное. – Если вы сознаетесь, – вырвалось из него более мягко, – могу дать слово, что никто не понесет за это наказания. Все силы, что у меня есть, я положу на то, чтобы уберечь вас от гнева любого бога. Никто не ответил ему. Услышав, что не только они сами, но и повелители других земель не знают, что происходит и где искать жрицу, их накрыло бессловесное отчаяние. – Тогда у меня для вас есть и иной вопрос. Могла ли служительница разбить Зеркала Пространства? Боги зашептались: кто-то из них не был уверен, что же такое эти пресловутые Зеркала, кто-то возмутился самим вопросом. До жителей храма Тысячи дверей стало доходить, почему не было ни писем, ни прошений, ни вестей – Запад и Юг оказались вновь отрезаны ото всех, очутились в положении, когда ничто, кроме собственных ног не доведет тебя до цели. – Зеркала создавали боги высшего порядка, какие уже не ходят по земле, сломать их не так просто какой-то смертной девчонке, – раздался скрипучий голос Дзюродзина. – Смертная девчонка, быть может, и не сломает, а жрица, впитавшая в себя волю богов? – недоверчиво ответил Тот. – Случайно это сделать очень сложно, – Дзидзо показательно достал свой посох. – Он не подводил меня никогда. В огне не горит и в воде не тонет. Ненамеренно сломать его – та еще задачка. – А если нарочно? – продолжил настаивать мудрец Юга. – Если чаша её терпения переполнилась, и в её голову не пришло ничего лучше, кроме как разорвать связь между землями и исчезнуть в пустоте? Может она уже давным давно скрывается в мире смертных? – он тяжело вздохнул. – Должны ли мы тогда искать её? – Кто переполнил эту чашу? – с грозным спокойствием сказал Тамотэн. – У всех нас сложились разные с ней отношения. Если одни лишены доверия, то за крепкость других я ручаюсь. Тот пропустил намек мимо ушей. Он выглядел почти удивленным, осознавая, что с кем-то из богов жрица была нежнее, к кому-то ближе. – Я не поверю, что сестренка решилась оставить нас! Она знала, что если все отрекутся от нее, то храм Тысячи дверей никогда её не бросит, что если Юг, Север, даже Запад осточертеют ей до смертной тоски, тут все готовы встать на её защиту! – рассвирепела Удзумэ, не понимая, как старшие боги могут верить в такую ерунду. – И Север всегда готов дать ей прибежище, – твердо сказал Тюр. – Она знала, всегда знала. – Ты здесь единственный бог с Севера, – отмахнулся Тот. – Зато третий по счету после царя и царицы. Моей воли хватило бы, чтобы и Фригг, и Один с ней считались, будь они не согласны. Но царица Великого Севера почитает жрицу своим ценнейшим другом, а царь – сестрой по охоте. Север доверяет ей, доверил ввести в свой круг ётуна как равного. Я не верю в это. Я не верю в её предательство, – пылко заговорил мечник, сдерживаясь от порыва вскочить на ноги, чтобы смотреть на Тота свысока, а не снизу вверх. – И Запад бы никогда не оставил её, – продолжил Арес, всё ещё шокированный от последних новостей. – Даже если не брать в расчет нас. Быть может отец достаточно жесток, достаточно силен, но Аиду подвластно всё Подземное царство, где у Зевса нет ни титула, ни звания. Аид схоронил её от Гелиоса по единственной просьбе, всегда предлагал помощь. Это невозможно. Она не могла уйти, никому не сказав. Быть может, Бэнтэн могла так поступить с вами, – он указал на Тота беззлобно и прямодушно, – но не со мной, не с Дитой, не с Афиной, да ни с кем из тех, кто был хоть немного ей дорог. – Она могла бы сломать зеркала, – подала слабый голос Бастет. Все уставились на нее, кто с удивлением, кто с неприязнью, признавая в ней самую нелюбимую жрицей богиню. – Я вам не кусок мяса, чтобы скалиться на меня, точно псины, – вырвалось из нее голосом былой гордости. – Никто не будет спорить, что Бендзайтен всегда была смышленой. Я верю, что ей достало бы и сил, и ума, и воли, чтобы найти способ, как разбить Зеркала, но так поступают либо отчаянные, либо опрометчивые, а Бэнтэн такой никогда не была. Это глупая попытка свалить на нее вину за большой проступок. Уж не знаю, кто прикрывает этим какие свои грехи: Ра или Зевс, али еще кто, но я не верю, что это она. – Я слышал крик, – сказал Дионис. – Это был её голос, но она никогда так не кричала. – Когда это случилось? – поинтересовался Тот. – Примерно месяц назад, как раз, когда Зеркала разбились. – Тогда же она была на Юге. Бежала куда-то с Анубисом, а потом вернулась к Зеркалам, хотя всегда бралась за посох. – Потому что один бог всегда просил её использовать… – прошептала Баст и тут же замолчала, надеясь, что никто не успел расслышать эти слова. Тот успел. Он не подал виду. Подобное он говорил себе почти что каждый день. – Но зачем ей было нужно на Юг, а потом на Запад? – всё не понимала Афродита. – Зачем, если это вне очереди, вне прошений и писем. – Она хотела поговорить, – заговорил Тамотэн глухим голосом внезапного осознания. – Ей нужна была она, – он указал на Бастет. – Но мы же с ней обменялись письмами. Всё уладили, какие могли возникнуть проблемы? – женщина недоверчиво отступила, поджидая, когда Тот повторит её слова на восточном наречии. – Это касалось не земель и не храмов. Она хотела поговорить, – каждое слово всё сложнее давалось Хозяину. Он сжал губы, закрыл глаза. По крупицам они собрали цепочку событий, но всё еще не знали, кто и почему лишил их жрицы: неумолимый рок, ужасный предатель или всё же она сама. Уставшая Инари заметила, как последние часы подкосили их всех. Она встала и с величественной осанкой благородной госпожи напомнила присутствующим, что смертным телам полагается смертный отдых, а решение, найденное измученным разумом, чаще всего оказывается неверным. Храм Тысячи дверей готов обеспечить их всем необходимым, а утром следующего дня они соберутся вновь, чтобы озвучить свои догадки и выслушать чужие. Им предстоит много работы. Служанки подскочили с насиженных мест и потянули гостей за полы платьев к их комнатам. К Тюру всё боялись подходить. Он так и сидел у тлеющих углей, устремив взор в проблески огня. Уздумэ подошла к нему и потянула за локоть, будто помогая подняться. Северянин усмехнулся, встал, так и пошел с девчонкой, повисшей на его руке, что обезьянка. Из гостей выделялся тот, чьи глаза никогда не горели. Варди погладил лисицу и сказал, что помнит, куда идти – та недоверчиво фыркнула, отстала от гостя, но продолжала косить на него черными умными глазами. Ётун дождался, пока всех разведут по комнатам. Он боялся, что Тюр захочет поговорить с ним обо всем случившемся, понимал, что единственный здесь по праву был его соратником и близким другом, но Варди собирался рассказать Хозяину такую заветную вещь, выдачу которой на Севере могли бы посчитать предательством. Он не хотел ничего скрывать от бога, но два потрясения подряд не оставили бы камня на камне от его рассудка. Он признается позже, расскажет обо всём царю и царице, но сейчас услышать это должен был Тамотэн. – Могу отвлечь вас, господин Хозяин? – сказал ётун полушепотом. Бог повернулся к нему и выжидающе посмотрел в открытое лицо с такой отрешенностью во взгляде, будто только что очнулся ото сна и не понимал, где находится. – Я знаю, что из богов вы больше всех дорожите Бендзайтен. Мягкие слова восточного наречия выходили жесткими и угловатыми через северный рот. Тамотэну трудно давалось понимать его, но северянин отказался говорить с Тотом и кем бы то ни было еще. – Я не несу враждебность к ним, но доверяю меньше им, чем вам. Вы не предадите Север, это бы значило сломать все её труды, – уверенно говорил ётун, едва подбирая слова. – Я слушаю, – терпеливо ответил Тамотэн. – Царица Севера чуть больше месяца назад была плоха. – Она больна? – Нет. Она не выходила из покоев долго. Не отвечала никому, кроме мужа. Я слышал её слова. – Подслушивал, – попытался подловить его бог, почуявший хитрость опасающийся не лжи, но неправды. – Слышал, – повторил Варди почти оскорбленно. – Вы тоже не подслушиваете, но слышите всё. Не нам друг друга упрекать. Другие могут мне не верить, но я знаю, что это сама судьба вновь показала Фригг то, что будет. Иначе она не послала бы меня в Альвхейм, не просила бы Бендзайтен так открыто бросить все дела, ради Севера. Царица надеялась, что сможет помешать событиям, но когда всё случилось, потеряла последнюю надежду. Она плачет в покоях каждый день, не смея показаться остальным. – Не за жалостью к своей царице ты пришел ко мне, – прямо сказал Хозяин Востока. – Она не может рассказывать обо всём, – продолжал ётун, – но я слышал, как запершись за множеством замков, она говорит о смерти. К концу лета все земли облетит страшная весть о первой гибели в череде многих. Во сне она кричала, будто воочию видела, как Тенка задыхается под толщами воды и не может выплыть. Я боюсь, если мы ничего не предпримем, она в самом деле умрет, а мы не сможем и руки ей подать, – он говорил всё быстрее, опустив голову, точно под тяжестью предзнаменований. – Она не сбегала, скорее, злая случайность завела её далеко от дома. Я прошу вас, господин, не как Хозяина Востока, а как того, кому она доверяла больше всех нас. Прошу, если вы догадываетесь, где она может быть, даже если думаете, что это невозможно, попытайтесь. Я помогу вам всем, чем смогу. – Откуда мне знать, что ты не врёшь, северянин? Асский род не признает величие иных земель, кроме своей. Откуда мне знать, что ты взаправду поставил Бендзайтен выше Севера? – Я не ас, – покачал он головой с массивными рогами. – Я был и буду простым ётуном, обреченным на чуть более долгую жизнь, чем мои братья и сестры. И Север всегда будет для меня величайшей из земель, – с юношеским пылом горячего сердца говорил Варди. – Но без Тенки не будет Севера. Не знаю, будет ли Юг, Восток или Запад, но Севера не будет: вереница смертей снесет его подчистую в пекле новой войны. – Услышал, – ответил Тамотэн, не теряя холодной строгости. – Иди к остальным, навести второго. Если он с горя утром разнесет мне половину храма, я спрошу с вас обоих. Варди пожал плечами и побрел к себе, ероша красные волосы на затылке. Ему всё казалось, что он сделал недостаточно, сказал не те слова не в том порядке. Когда Тамотэн услышал, что дверь в комнату северянина закрылась, он выдохнул, сел у огня и требовательно посмотрел на служанок. Через пару минут лисы поволокли хворост, просторный зал осветился оранжевыми всполохами. Лишь один бог остался с ним, отказывая всем, кто стремился предложить ему свою помощь. Дзюродзин ковырял длинными ногтями в расшатанных зубах и поглядывал на хилое пламя своими черными бусинами. – Не врет он, огнеголовый, – сказал старик скрипучим голосом. – Я знаю, что не врет, – Тамотэн не повернулся к нему. Бога грызла смутная тревога, которую сам того не зная, подкормил северянин. – Снова ты будто под лед провалился, – старик привстал и сплюнул в камин. – С таким тобой невозможно разговаривать. – Так не говорил бы, Тэндзин. Восточный мудрец сморщился, заслышав старое имя, и потянулся за трубкой. – Вот же несносный. Старших уважать тебя не учили? – Я старше тебя. – Сказал он, зная об артрите одно название, – ворчал Дзюродзин. – С глазами острыми, как нож, и слухом на сотни ли. – Говори, что хотел. – А вот не буду. Ничем ты того увальня не лучше. Только он снаружи всё громит, а ты внутри. И оба ведете себя так, точно только вам есть дело. Они замолчали. Лето стояло теплое, огонь нужен был лишь для отпугивания чересчур ошалевший цикад и освещения для служанок. Жар камина разморил старика, выпарил из него всю обиду. – Я помню, какой она была, когда впервые ступила в храм. Тамотэн промолчал. – Тощая, как кость, глаза страшные, огромные, черные. Я первое время не понимал, на что она вообще смотрит. Бледная, как труп, – бог усмехнулся. – Ну, не скажу, что всё сильно изменилось. Хозяин по прежнему ни словом, ни жестом не выказал заинтересованности, но Дзюродзин знал, что он слушает его со всей внимательностью. – Знаешь, а ведь она меня тогда обманула. Провела, как последнего дурака на деревне. Сколько ей тогда было? Года три-четыре? – Три, – ответил Тамотэн. – Она была рождена под тем же знаком, что и я. – Уверен? – бог пожал плечами. – Ну, тебе виднее. Я лишь хотел сказать, что если она действительно в том месте, о котором ты думаешь, то плохи наши дела. Хозяин напрягся, чуть повернул голову к нему, точно не совсем хорошо расслышал его. Дзюродзин пускал кольца из дыма с кротким спокойствием бесполезного старика. – Если она в самом деле там, то лучше бы ей быть глупой и безвольной скотиной, так на её долю бы выпало кратно меньше страданий. Смерть была бы быстрой. Но ты не так её воспитал. Она жива и мучается изо дня в день в мире без солнца. – Мы не можем точно знать, где она. Даже будь она в том месте, где именно? – вспылил Тамотэн, повернувшись к нему всем телом. – Не можем? – наигранно протянул старик. – Не пора ли спросить должок с одного нашего общего знакомого? И если спросить, то с лихвой: за эти годы ссуда набежала немаленькая. Тамотэн встал и предложил Дзюродзину проводить его до комнаты – он отказался: “Какая разница, где мучиться бессонницей?” Старик остался у затухающего камина, который всё никак не мог догореть. Он курил трубку, поминал былое и прислушивался к шагам на втором этаже. Бог, как любой одинокий старик, спорил сам с собой: пойдет Хозяин требовать долг сейчас или утром? За бурной дискуссией с внутренним голосом он и не заметил, как задремал. Проснулся Дзюродзин уже на следующее утро в собственной постели и приложил все силы, чтобы день гостей и жителей храма начался с его причитаний, ведь он “никого ни о чем не просил”. Хозяин поднялся к себе и застал на своей кровати Инари, лежащую с открытыми глазами. Она не лила слезы, не дрожала, как последний лист под натиском поздней осени – женщина почти не двигалась, но очень глубоко дышала. Сведенные брови выдавали кипучий поток мыслей в её голове. Он понимал, что Хозяйка следит за ним, ждет от него решения. Дверь шкафа открылась с протяжным скрипом. Тамотэн стал надевать дорожный доспех, выученными движениями затягивая подвязки. Инари поднялась, подошла к нему и сама завязала узлы на рукавах, достала лучшие наплечники, не говоря ни слова, не поднимая на него глаз. Когда он собрался уходить, она остановила его жестом и строго наказала подождать её. Женщина вышла из покоев, легкими шагами спустилась на кухню и вернулась к нему. В её руках был небольшой мешочек. – Это для неё, – сказала Инари. – Корень хиганбаны. Тамотэн кивнул. – Я знала, что ты пойдешь. Лучше мне самой убедиться, что броня крепка, а лезвие заточено, – она протянула ему меч. – Спасибо, – он с готовностью принял её помощь и сделал шаг к дверям. – Не предлагаю идти со мной, потому что в тебе осталось благоразумие, велящее не оставлять храм без хоть одного Хозяина. – Не предлагаю тебе оставаться, потому что если кто и сможет найти Бэнтэн, так это ты. Я знаю лишь одного бога, для которого никогда не было ничего невозможного. Верни домой наше дитя, – она подошла и крепко обняла его длинными руками, – и вернись сам. Я разберусь с гостями. Тамотэн молчал. Он обнял её в ответ, осторожничая, чтобы доспех не поцарапал и на защемил нежную кожу. – Хорошо. Хозяин легко поцеловал Инари в уголок побледневших от нервов губ. Он ушел тихо в самую тьму ночи, когда под утро чернила темноты особенно сгущаются. Хозяйка смотрела ему вслед из окна. Ей казалось, что его высокая сильная фигура растворяется во мраке, пока она не исчезла насовсем, не оставив после себя ничего, сгинув, как тень в полдень. *** Силы, позаимствованные у ликориса, вновь стали покидать её. Бендзайтен уже устала от ощущения бессилия и воли, утекающей сквозь пальцы. Периодически ей приходилось останавливаться и садиться на землю, потому что ноги отказывались её держать. Лес, в который она попала, больше напоминал позабытый меж страниц гербарий: деревья стояли истуканами, обездоленными и мертвыми, сухая трава рассыпалась под её стопами, кусты обращались пылью от прикосновения – из них уже давным давно выпили все соки. Постепенно почва становилась всё более мягкой и липкой, будто размоченная глина. Она обхватывала босые ступни жрицы так, что их приходилось с силой вырывать из земли. Кусты редели, ветви загибались – перед Бэнтэн росли стены Забытого града. Она смотрела на них с замиранием сердца, со смесью благоговения и страха. Там точно должно найтись место, в котором до нее никто не доберется, хоть и на самой вершине этих величественных стен, держащих собой тусклое алое небо. Бендзайтен остановилась, не выходя за линию леса, присмотрелась к воротам, укреплениям, трещинам: все выглядело так, точно за великими стенами десятки лет назад произошло землетрясение и изо всех сил попыталось разорвать каменные цепи, в которые был закован город, но удар не добил ни известняк, ни гранит, ни мрамор, лишь оставил их вечными калеками. С её стороны была видна часть моста и ворот, там стояли две фигуры. Бэнтэн различила мутный блеск нечищенных доспехов и стиснула зубы с досады: конечно, она не может пойти напрямик по ухабистой, но расчищенной дороге. Ей едва хватает сил, чтобы стоять, еще одной стычки жрица не переживет. Служительница оглядела мост, перекинутый через болото: он выглядел не в пример лучше гнилых досок и ржавых цепей одного из прошлых кругов, весь из потрескавшегося, но крепкого камня. Она почти сожалела, что этот путь закрыт для нее. Отступив глубже в лес, Бендзайтен обошла город и двинулась к болотным низинам с той стороны, откуда никто не смог бы её заметить. Почва окончательно размокла, разбухла и сопрела, потом покрылась мерзкой зеленоватой слизью и наконец обратилась болотом. Спуск прекратился. В полумраке низины жрица едва пробиралась через топи, вырывая каждый шаг из объятий трясины. Чавкающие звуки перебивались легким гулом, исходящим от городских стен, всплесками пузырьков газа и шелестом сухой листвы позади. Служительница ясно ощущала, что преследователь отстал от нее, но не могла бороться с желанием оглянуться на темный шуршащий лес, шепчущий ей тревожности. Временами ей мерещилась темная фигура, покрытая копотью, завернутая в почерневшую ткань, точно в саван, но то были игры её собственного разума, изнемогающего от отсутствия сна, уставшего питаться одной лишь волей. Стена с длинной трещиной подступала всё ближе. Бендзайтен чувствовала оттуда едва заметные потоки воздуха, надеялась, что сможет попасть через нее в сам град, а если нет, то заберется внутрь и поспит хоть пару часов. Она шла, проверяя дорогу остатками от ножен, простукивая ими дно. Жрица побоялась, что может вонзить посох в топь и не суметь достать его – отложила излюбленную трость подальше в складки штанов. Пахло разложением, тошнотворной сладостью и давней смертью. Бэнтэн почувствовала, как болото крепче обхватило её лодыжку. Она приложила больше усилий и не смогла даже приподнять ногу. Хватка переползла выше. Жрица почти закричала, но лишь крепче вцепилась в ножны, взмахнула мечом и полоснула им по воде. Поверх тинной слизи растеклась темная жидкость. Что-то под Бендзайтен зашевелилось. Кусая щеку от страха, она пригляделась к пузырькам, выступающим на поверхности болотной воды, разглядела за ними очертания человеческой головы, с которой уже давным давно слезла вся кожа. Она поняла, что ил и топь, по которым она ступал были ничем иным, как перегнившей плотью бедолаг, устилающих дно топей собственными телами. Лицо несчастного живого трупа приблизилось к поверхности, но в нем совсем не было мышц и почти кончилась воля – он не мог встать. Пустые глазницы уставились на Бэнтэн в немом укоре. Она брезгливо стрясла с ноги отрубленную руку и сделала два больших шага вперед. Тогда она и почувствовала, что ил под ней расползается. Служительница пригляделась к трясине – везде были пугающие её до дрожи пузырьки, выходящие из полуразложившихся легких. Невдалеке из топи поднялась и тут же плюхнулась назад чья-то рука с черными от гноя ногтями. Жрица проглотила собственный крик: если нашелся тот, кто смог вырваться из капкана болота, то будут и те, кто смогут встать, будут и те, кто сможет навалиться на нее толпой, затянуть глубже. Прохлада ряски плотоядно лизнула голень – она всё ещё продолжала тонуть. Забыв об осторожности на миг, Бэнтэн сделала еще шаг, едва не увязнув по колено. Из тины показалась голова, темная, опухшая, она напоминала голову притаившегося крокодила. Служительница ударила по ней ножнами, надеясь лишить равновесия. Жрица старалась не двигать ногами, чтобы не провалиться сильнее, но чувствовала, как десятки рук стремятся схватить её за ноги, за рваные полы штанов, хотят затащить вниз, в свое царство гнили, ила и мрака. Она судорожно пыталась найти выход, найти способ подступиться ближе к стенам, до которых оставалось так мало, но дно болота будто пропадало, точно город окружал не широкий, но глубокий ров. По болоту поползли тени. Бендзайтен подняла голову – ровно над ней пролетали чудовища, терзавшие смертных в лабиринте из скал. Она оглянулась – нигде не было ничего, что могло бы укрыть её; пытаться допрыгнуть до трещины казалось ей очевиднейшим самоубийством. Жрица замерла, попыталась набросить на себя всё еще сырую ётунскую накидку, чтобы не выделяться на болоте белым пятном. Она смотрела вверх, на край стены, куда спокойно залетали эти чудовища и почти рыдала от досады, от того, что у нее не было больших и сильных крыльев. Лес вновь заговорил с ней пугающим шуршащим шепотом. Когда она обернулась, там кто-то стоял. Это была женщина, с помощью которой ей удалось выжить на самой заре своего великого похода. Она спокойно шла к воротам. Её голову по прежнему скрывал платок, в её руках всё ещё покоилась какая-то странная ноша, похожая одновременно на темный мешок и свернутую веревку. Бендзайтен задышала ртом, как в лихорадке, будто одним носом вдыхает недостаточно. Она уже не знала, может ли верить самой себе, действительно ли эта незнакомка, помогла ей в тот раз. Жрица ужасно боялась привлекать к себе внимание, но в ту же минуту отчаянно хотела, чтобы женщина сама на нее посмотрела. “Пожалуйста”, – прошептала служительница – она не остановилась. Незнакомка продолжила идти дальше, обходя болото, чтобы выйти на мост. Жрица переминалась на ногах, иногда ей удавалось вырвать еще немного времени и места у оживших трупов. Она продолжала бросать взгляды на женщину, удаляющуюся всё дальше и дальше. Незнакомка свернула в трясину, не дойдя до моста какие-то несколько метров. Легким бегом, как безумная, она влетела в болото, разбрызгивая слизь и в момент оказалась у стены. Жрица догадалась: чтобы мост держался крепче, это место оставили нетронутым, там не было рва. Как ребенок, женщина начала колотить руками стены, обмазывать их грязью, а затем взяла ношу ртом и полезла на стену так гибко, как не всякая обезьяна залезает на дерево, и не всякая кошка – спрыгивает. Она повернулась к Бендзайтен лицом, всё еще достаточно далеким, чтобы не разглядеть ни единой черты, достаточно близким, чтобы ужаснуться его отрешенности. Прямо под мостом была небольшая трещина, в которую незнакомка показательно просунула голову, а затем полезла выше. Стражи моста, ничем не отличающиеся от обычных смертных, помимо крупных размеров, напряженно переговаривались, когда увидели её. Будто не в первый раз сталкиваясь с ней, один из них схватил женщину за плечи и вытащил на мост полустрогим, полубережным движением. Она встала у противоположной стороны. Служительница подумала: “Уж не для меня ли часом, она берет на себя всё их внимание?” Жрица пошла в обход рва, отбиваясь от костей и гнилой плоти. Они были слабы, но их было много. Она упорно шла вперед, прорубая себе дорогу, надеясь проскользнуть незамеченной. Когда мост уже почти был над её головой, женщина начала громко смеяться, будто пыталась заглушить хлюпающие шаги звоном своего голоса. Один из стражей закричал, указывая вдаль. Служительница уже не могла видеть, что происходит на мосту. Она слышала только скрипы и стуки ворот. Женщину насильно увели в город, но кто-то остался у входа. Послышалась песня стали про сталь. Жрица застыла: это мог быть её преследователь. Она бросила ножны и побежала к стене. Сжав соленую от пота рукоять зубами, Бендзайтен полезла вверх. Ей нужно было всего лишь забраться на пару метров. Она уже могла дотянуться до трещины, до спасительного прохода в Забытый град. Послышался чей-то хрип, как от перерезанной глотки. Всё затихло. Проход оказался небольшим, служительница повернулась боком – с моста посыпались осколки и камешки прямо ей на голову. Услышав глухой стук –– не плеск, некто подошел к краю моста. Бэнтэн быстро юркнула в стену. Она успела заметить темную ткань. *** Дорогой Отец, Рада сообщить тебе, что ни со мной, ни с братьями ничего не случилось. Восток принимает нас радушно: ничего не требует и ни о чем не просит. Надеюсь, на Олимпе всё спокойно ровно настолько, насколько это возможно в нашем положении. Как Гера и дядюшка? Всё ли хорошо с Деметрой и её садами? Буду ждать от тебя ответа, каким бы он ни был. Из-за инцидента с зеркалами мы были отрезаны от последних новостей. К счастью, господин дорог вернулся в родной храм и согласился переправить все запылившиеся письма. Я лично попросила его не пропустить ни одно, чтобы все земли узнали, как обстоят дела. Ты сам не раз повторял: “Что касается всех, должно быть известно всем”. Дзидзо уже согласился вернуть нас домой, когда мы сочтем нужным. Знаю, о чем ты бы хотел спросить меня, сделай я первые шаги по нашей земле: Бендзайтен тут нет. Ни лисы, ни родные боги, ни даже духи не могут её найти. Насколько мне известно, Север только узнал о пропаже и рыщет по своим лесам, едва оттаявшим от долгой зимы; Юг же долго пытался связаться с тобой лично, но безрезультатно: из-за утраты Зеркал или же по другим причинам. У меня назрело много вопросов к тому, как ты видишь ситуацию, и у тебя будет возможность услышать их все до единого. Я задержусь здесь еще на месяц или два. Прошу меня понять. Пусть Бендзайтен уже давно не под моей эгидой, не под эгидой Ареса, но нам она всё так же дорога как друг и продолжение нашей, значит, и твоей воли. Мне важно понять, что могло с ней стрястись, и любой, кто встанет у меня на пути, будет неприятно удивлен той настойчивостью, что я переняла от тебя. Дионис переживает в разы больше нашего, уже месяц не может даже смотреть на вино. Сложно писать такое, но трезвый он мне непривычен. Я и позабыла, что Дионис может тревожиться, что щеки его могут бледнеть, а глаза метаться, что он в самом деле может злиться на меня, на неосторожное слово или колкий взгляд. Думаю, ты согласишься со мной, что отыскать Бендзайтен – это та цель, к которой должны стремиться все земли. Она долгие годы поддерживала мир внутри каждого края, и сейчас, когда мы стали всё теснее жаться друг к другу, когда помощь и мудрость других, взгяд других стал нам необходим, когда Зеркала, способные поддерживать связь меж нами, утеряны, мы не можем позволить себе потерять ту тонкую, но крепкую нить, что так силилась связать нас. Афина, старшая медь, дочь премудрой Метиды и первого на Олимпе, сестра войны, металла и плодородия, покровительница храма Тысячи дверей и всех его обитателей Богиня закончила обводить слова, отложила письмо просохнуть. Афина поджала губы: ей показалось, она переусердствовала с акцентами в и без того безрадостном послании. На миг её задержала тревога. Любимая и единственная дочь никогда не ссорилась с отцом, никогда не угрожала ему и не высказывала претензии, даже если они вертелись у нее на кончике языка. – Дзидзо, куда я могу положить письмо? – сказала Афина, повернувшись к богу, курящему у открытого окна. – Впервые пишу кому-то из храма. – Шагах в пяти от вас есть специальные полочки. Верхняя для писем из храма, нижняя – в храм, их разносят лисы. Не сочтите за леность, но если бы я еще и по храму письма разносил, то ни разу бы не присел за всю свою службу. – Готова поспорить, Дзюродзин бы предложил поручить это Удзумэ. – Он и предлагал. Потом неделю не могли понять, у кого чьи письма и куда подевались остальные, – кротко посмеялся путешественник. – А насчет письма не переживайте. Потом отнесу Гермесу. Обрадуется парнишка. Вы не стесняйтесь, обо всём спрашивайте. В конце концов, всё бывает в первый раз. – Это точно, – кивнула ему Афина с таким видом, будто вновь услышала великую Восточную мудрость. – Будете переписывать? – поинтересовался Дзидзо. – Нет, ошибок нет, – покачала она головой. – А если и есть, то не страшно. Всё бывает в первый раз, – улыбнулась ему богиня. – Точнее и не скажешь, – добродушно ответил он, отворачиваясь к окну, где уже начиналось преддверие летней грозы. *** Едва протиснувшись в щель под мостом, Бендзайтен оказалась в длинном проходе. Ей пришлось остановиться ненадолго, подавить импульс бежать – её глаза, привыкшие к вечным сумеркам рисовали сознанию странные узоры, оказавшись в полной темноте. На миг она будто оказалась в храме Истории: ни окон, ни дверей, только сквозняк полноправным хозяином проходился взад-вперед по безжизненным владениям. Жрица достала посох и медленно пошла дальше, проверяя каждый шаг. Тишайший её вздох разносился эхом, ему вторил свист ветра и гул Забытого града. Служительницу искушала мысль устроить привал здесь, внутри стены, в укутывающей темноте и спасительном одиночестве, но Бэнтэн всё ещё пугал преследователь, в который раз едва не поймавший её. Неподалеку должен быть забытый всеми угол. Там она и схоронится. С этими мыслями Бендзайтен прошла вперед и выбралась в Забытый град через проход внутренней стены. Окунувшись во мрак, осторожно ступая босыми ногами по каменной земле, опасаясь каждого шороха, она чувствовала себя крысой, которую голодная зима погнала в человеческий дом. Даже запах здесь отличался от застенного: в нем ощущалось присутствие других. Они не заставили себя долго ждать. За стеной располагались здания, все разрастающиеся и ввысь, и вширь к центру града: небольшие хижины, дома, а вдалеке почти дворцы. И все они непрестанно вели вниз. Бендзайтен прикинула, что лучше всего ей передвигаться по крышам, так меньше существ её заметит, разве что те ужасающие чудовища из второго круга, но небо было чисто от них. Улицы выглядели пустынно – и всё же странным образом чувствовалась наполненность дорог чужими ногами, голосами и волей, как бывает, когда зайдешь в чужую пустую комнату. Жрица пригляделась к ближайшим зданиям из глиняного кирпича: низкие, покореженные, изломанные, сыпучие. Она испугалась, что их крыши пойдут трещинами от её шагов, но на другие у нее не было сил забираться. Бэнтэн не смогла бы подтянуться. Служительница нашла здание с обвалившейся стеной и поднялась по ней. Приставленные друг к другу тесно, как кирпичики, эти лачужки были идеальной лестницей. Забравшись наверх, припав к крыше, Бендзайтен смогла разглядеть ворота. У них стояли взволнованные стражи. Только сейчас жрица стала замечать, что они совсем не похожи на людей: под доспехами угадывались шерсть, когти и копыта. Она поняла, что перед ней самые настоящие демоны, и они были до напуганы до оцепенения. Решив, что это ей на руку, жрица бегло осмотрела полуразрушенные здания из камня, в которых могла бы попытаться найти приют. Никогда не смотри на то, насколько дом уродлив, потерт и обуглен, несветлые и не в такой конуре ночуют, некоторые наоборот такие и ищут, чтобы уединиться, пока топят печь. Варди, просила тебя выбирать выражения! Я же теперь на них и нормально смотреть не смогу. А вот и правильно. На них даже не смотри, смотри на те, возле которых нет ни дорог, ни троп, ни следов. Они-то точно ничейные. А еще чья труба без копоти, а порог без грязи. Мы в таких целыми лидами ночевали. Удивительно, что ты в один такой влез и поместился. В остальном мире не так холодно, как на Севере, уж тем более как в Ётунхейме. Я лучше в лесу под шатром неба переночую, чем буду мучить глаза, выискивая грязь у порога. Как знаешь, Тенка, как знаешь. Но с Серым ты сейчас жестоко обходишься. Я бы не смог спать, если бы знал, что моя пламень спит на сырой земле, лишь бы не искать стен. Заткни пасть, ётун… Неподалеку был дом из камня, совершенно забытый и обездоленный. Крыша его просела, второй этаж был полностью разрушен, но первый, по видимому, остался цел. Сердце жрицы радостно забилось, предчувствуя отдых, возможность сесть хоть на холодный пол, забыться в голосах воспоминаний и мечт. Она осмотрела пустынные улицы – никого. Только грохот ворот и два стражника не давали ей покоя. Служительница тихо пробиралась к своей цели, перепрыгивая с крыши на крышу. Под ней становилось суетно: существа самого разного вида проходили мимо, привлеченные и напуганные возможным вторжением. Большинство из них напоминало химер, странный эксперимент по сшиванию, не поддающийся внятному описанию: чудовищное дитя человека и змеи, пса и леопарда, богомола и аллигатора. Иногда среди них попадались подобия нимф, сатиров и прочая низшая нечисть, очень схожая со знакомыми слугами богов, но все еще невыносимо иная. Волосы на затылке Бэнтэн приподнялись, её шею будто лизнул холодным языком сам страх. К ней вернулось ощущение преследования. Ворота ныли на ржавых петлях от ударов. Служительница запаниковала: как может один демон, завернутый в саван, быть так силен, чтобы все вокруг содрогались от его существования, чтобы ворота величиной с гору трескались под его натиском? Земля затряслась от топота. Жрица прижалась к крыше, задержала дыхание. Она повернула голову боком, чтобы видеть врата. Мимо нее пронесся великан, чье плечо едва не загородило Бэнтэн весь обзор. Жрица присмотрелась, ужаснулась. Это был не просто великан, и плечо было у него не одно. Она помнила, как Тот рассказывал ей о них байки в далеком её детстве, помнила, как Арес, будучи совсем мальчишкой, рассказывал, что лично видел убийство последнего гекатонхейра. У него нет ног, зато сто рук. Выглядит как мухоловка. Быстрый настолько, что даже отец не смог его изловить с первого раза. И головы одна другой страшнее, могут смотреть разом во все стороны, а когда видят тебя – кричат так громко, что идет кровь из ушей. Чего сжалась вся? Испугалась? Да ладно тебе, Бэнтэн, нет их больше, и никогда их больше не будет. Отец говорил, демоны додумались сшить воедино полсотни смертных, чтобы они смогли хоть совсем немного противостоять богам. Это им не помогло. Отец давным давно убил последнего на нашей земле. Ты их никогда не увидишь… Голоса прошлого всё чаще раздавались в её голове, стремясь заглушить собой рев печали и крик тревоги. Она отчасти была им благодарна, отчасти сетовала, что невозможное сбывалось. Жрица наблюдала, как великан прислонился к воротам всем телом. Гулкие удары стали глухими, ослабли, прекратились. Демоны вполголоса переговаривались на неизвестном ей наречии. Она молилась, чтобы никто из них не заметил её, едва дышащий ничтожный комочек на одной из крыш. Стражи кивали друг другу. Гекатонхейр медленно, почти лениво отвалился от врат. Головы вздохнули. Любой источаемый ими звук походил на хор. Волосы Бэнтэн заколыхались от поднятого ими ветра. Стражи возвращались на пост, гекатонхейр грузно брёл назад. Одна его голова повернулась к ней, издала утробный звук, похожий на пение, готовое оборваться и перейти на крик, ближайшие головы услышали собрата, проследили за его взглядом и тоже увидели её. Воздух сотрясся от гудения нескольких десятков голосов. С плавностью колосса он поднял несколько десятков огромных рук, намереваясь то ли схватить, то ли раздавить жрицу. Бендзайтен едва поднялась на ноги и отступила. У нее закружилась голова. Увы, сейчас она не могла превзойти его в скорости. Жрица отбежала на крышу соседнего дома за секунду до того, как предыдущее её убежище треснуло и развалилось. Разочарованный крик разрезал воздух. Служительница заткнула уши, испугавшись, что из них может пойти кровь. У городской стены на самом верху появились тени. Она узнала силуэт крылатого чудовища, стремительно приближающегося к ней, готового впиться в горло цепкими когтями. Кровь застучала в её висках. Бендзайтен до дрожи в коленях, до лопнувших капилляров и сломанных костей хотела жить. Жрица перекатилась к краю, готовая спрыгнуть с крыши. Как только свист, рассекающий воздух оказался достаточно близко, она шагнула в воздух и согнула колени. Служительница отбила себе ноги, ушибла лодыжку, но ничего не сломала. Ужасно болела старая рана на стопе – её следы снова окрасились черной кровью. Жрица отползла в сторону, пока её не хватились и затаилась в развалинах соседнего дома. Гигант заревел, отступил, принялся колотить кулаками сотни рук по земле. Вдруг предсмертный крик хором прокатился по округе. Служительница чуть высунула голову из своего укрытия. Совсем близко к ней что-то упало, растекаясь лужей. Она присмотрелась – это была голова с закатившимися глазами и выражением крайнего ужаса, навсегда застывшем на безволосом лице. Не успела кровь обвести павшего ореолом, как рядом упала вторая, третья. Это напоминало страшный ураган человеческой плоти. Служительница смотрела за этим как завороженная, и точно кролик, увидевший удава, не смела бежать. Головы истекали кровью, продолжая дышать, крутили глазами, хрипели, не в силах перейти на крик. Исполин завалился на бок, извиваясь, что ополовиненная змея. Руки хлопали по пустым шеям, гневно душили друг друга. Два стража подбежали к нему, угрожая кому-то на крыше своим оружием, но жрица видела дикий страх в их животных глазах. Раздался птичий писк. С крыши спыргнула большая фигура, замотанная в черную ткань. Она неловко упала на плечо – кто-то постарался, чтобы у нее не получилось нормально приземлиться. В руках была зажата оторванная голова, похожая на женскую. Служительница догадалась: её преследователь не смог смириться с закрытыми воротами – он изловчился и перебрался через стену на чудовище, которое смог поймать. Это он спикировал вниз. Это его клинок едва не разрезал нить её жизни. И тем не менее все демоны боялись его. Убийца гекатонхейра был для них страшнее любого кошмара. Жрица с удовлетворением падальщика наблюдала за тем, как её враги готовятся перегрызть друг другу глотки. Она ждала, или когда стражи смогут одолеть обессиленного нарушителя спокойствия, или когда он разберется со стражами. При идеальном раскладе на её глазах все истекали кровью от обоюдных ран. Темная фигура резко поднялась и плеснула в одного из стражей темной жидкостью. Он закричал, а когда на его лицо попали искры, выбитые ударом меча о кремень, страж завизжал, как свинья на убой. Мечник толкнул его к гекатонхейру – оба заполыхали пламенем едва не до небес. Воздух пропитался запахом горелой шерсти и пузырящейся плоти. Отвратительный смрад заставил живот Бэнтэн скрутиться от голода – она слишком давно не ела ничего, кроме ликориса. Холодный пот выступил на её висках, горло непроизвольно вздохнуло. Страж услышал. Он заметил её. Служительница отползла дальше, внутрь. Она боялась, что оба демона сойдутся на том, что первым делом стоит четвертовать именно её. Мечник даже не шелохнулся, хотя Бендзайтен была уверена – он знает, что она здесь, ровно за его спиной. В руках стража блеснула секира. Раздался звериный рык. Он сделал пару выпадов, чтобы убедиться, что его противник слаб, что нечто в черном саване не выдержит настоящей его атаки. Так и оказалось. Плохое приземление обездвижило правую сторону мечника. Тогда страж поверил в свои силы. Он потянулся за спину, достал копье и сделал вид, что собирается сражаться с двумя оружиями: защищаясь вблизи, атакуя на дистанции, а затем за доли секунды подбежал к противнику и бросил копье за его спину. Бендзайтен поняла, что это предназначалось ей, она пыталась отползти, но едва сдвинулась с места и крепко зажмурилась, как ребенок, надеясь, что если она не увидит удара, то и не почувствует его. Капли крови оросили пол. Жрица открыла глаза. Мечник словил копье, пропустив удар секирой. Он бросил его в сторону и принялся отбиваться от стража, оставив служительницу в недоумении. Она уставилась на кровь на полу, тупо и непонимающе, как животное. Ей казалось, именно в этом мире её глаза научились обманывать. Жрица не верила им. Ни единой детали, отпечатавшейся на обратной стороне век. Мечник находился на последнем издыхании, как и страж, потерявший копье где-то внутри разрушенного дома. Они почти позабыли о Бендзайтен, сосредоточившись друг на друге. Фигура, покрытая копотью, все еще не издала ни звука, ни вздоха ни стона, лишь мерно и целенаправленно наносила и принимала удары, но в ней больше не чувствовалась та же неукротимость. Все больше казалось, что сейчас вся ткань распустится по ветру и ничего после себя не оставит. Опьяненный еще не случившимся триумфом страж ревел и рычал от счастья. Слюна капала из него пасти на доспех. Он уже мнил себя победителем, когда мечник припал на одно колено, открывшийся для последнего удара. Страж с трудом успел отбить копье, прилетевшее ему в звериную голову, и пропустил клинок, пронзивший горло насквозь. Жрица собрала последние силы и толкнула его в еще горящий труп гекатонхейра. Звериная шерсть вспыхнула, как пух над свечей. Обессиленная жрица вздохнула: и в этом доме ей не судьба остаться – сюда могут нагрянуть приятели убитых. Она оглянулась на обессиленную фигуру, прислонившуюся ко входу, и не торопилась убирать меч. Осторожно, жрица запустила руку в складки штанов и нащупала южный крест. Она опасливо шагнула вперед. Мечник заметил её движения. Он подорвался с места и попытался ударить её. Служительница едва увернулась и накинула на него проклятие Бастет. Он выронил оружие и упал на колени, не способный удержаться на ногах, затрясся в припадке, будто его руки и ноги стремились отделиться от тела. Бэнтэн силой подняла его и начала толкать в сторону соседнего здания, от которого сохранились лишь пара пустых комнат первого этажа и хлипкие двери. Постепенно мечник привыкал. Он крепче держался на ногах, пытался схватить Бэнтэн голыми руками и придушить. Тогда она начала заманивать его всё дальше и дальше. Глупый, что разжиревший домашний кот, он следовал за ней и удивлялся, стоило ему разжать стальную хватку и не увидеть в ней жрицы. Как только темная фигура ввалилась в дальнюю комнату, жрица выскочила оттуда и захлопнула дверь. Сообразив, что натиска даже ослабленного мечника эти петли долго не выдержат, она подперла вход всеми камнями, которые только смогла перенести. Раздался стук. Из последних сил он всё ломился наружу. – Прекрати! Зачем ты это делаешь? Не понимаешь разве, что нас может прикончить подмога? – зашипела она на него на южном наречии. – Прекрати! – повторила Бэнтэн на западном. – Перестань же! – стоило словам восточного наречия разнестись в воздухе, как стук прекратился. – Хорошо, – вздохнула измученная жрица. – Хорошо, что ты понимаешь восточный, мне же лучше. Напоминаю, при мне меч, и я могу одним словом заставить этот крест задушить тебя, – старалась она грозно врать. Служительница отодвинула преграды и приоткрыла дверь. В углу комнаты без окон, лишь с парой отверстий под потолком, сидело существо обмотанное черной горелой тканью. Теперь Бендзайтен ясно видела, что раньше это странное одеяние было иного цвета, но от копоти и горения оно обуглилось. Вся его фигура напоминала человека, окунувшегося в чернила. Даже его глаз не было видно. – Ты сам виноват. Я никому не хотела вреда, и всё же ты чуть не убил меня несколько раз. Зачем же словил копьё, раз хотел моей смерти? Он не реагировал, продолжал смотреть на нее исподлобья, точно запуганный хищник, изловленный на потеху. – Почему ты не говоришь? Скажи хоть слово. Скажи, кто ты, что тут делаешь, как тут очутился. Открой лицо, наконец. Он не шевелился, как затаившийся среди кустов леопард. Она догадалась, что он хочет сбежать. Жрица добровольно закрыла клетку со зверем, оставшись внутри. Служительница видела, как он слаб, даже самое глупое животное не будет нападать при таком недостатке сил, зато будет бежать сломя голову и наводить вокруг ненужного шороху. Ей подумалось, что всему виной ткань вокруг лица, из-за нее она не видит ничего: ни куда он смотрит, ни что выражает. Бэнтэн шагнула к нему – мечник подскочил на ноги, поднял плечи, напряг руки, будто пытаясь казаться больше. – Я не сделаю ничего плохого, просто развяжу хотя бы твою голову. Он словил протянутую к нему руку – жрица настойчиво протянула вторую. Взвинченный от одного её присутствия и навязанной близости он схватил и вторую её руку, попытался толкнуть, но Бендзайтен не выказывала ни малейшей враждебности, несмотря на чудовищный страх. Охота на Севере научила её не показывать свою боязнь, чтобы не раззадорить волка и превратить его в добычу. Даже когда он прижал её к стене, служительница спокойно и неуклонно тянулась к его лицу, выигрывая по паре сантиметров. Он вздрогнул от её прикосновения, почти ошатнулся назад, но она уже успела уцепиться за узел ткани. Спокойно, без резких движений и открытого взгляда, жрица разматывала черный саван вокруг его головы. Перед ней предстало отвратительно чумазое лицо, покрытое сажей и копотью, настолько исковерканное ранами, шрамами и грязью, что найти хоть одну запоминающуюся черту не представлялось возможным. Его волосы давно скатались в колтуны, какие бывают у дворовых псов. Посмотрев на них один раз, уже понятно, что эти волосы, опаленные пламенем, похожие на черное иссохшее сено, невозможно расчесать. Она уже догадалась, что огонь тут был единственным способом умереть и убить наверняка. Огонь и поедание заживо. Служительница надеялась, что для истребления демонов её новый знакомый выбрал лишь первый вариант. Она думала: раз уж он догадался защититься от огня таким образом, то должна же хоть одна разумная мысль задержаться в его голове; должен же он был учиться обращению с мечом, чтобы так легко свалить противника в десятки раз крупнее. Он открыл глаза и уставился на нее в зверином испуге, впервые за долгое время лишившись спасительной преграды. Его лицо, его взгляд, каждое движение, каждая повадка больше напоминала дикое животное, чем мыслящее существо. Жрица подняла на него глаза и не смогла сдержать оцепенения. Как одичалый пес, страшащийся явного взгляда, он отпрянул, но Бендзайтен успела схватить крест болтающийся на его груди. – Пожалуйста, скажи мне, – начала она кротко. – Если понимаешь человеческую речь, скажи мне честно, – крест засветился меж её пальцами. – Ты же не демон? Его глаза, тусклые, едва горящие, но всё ещё медные на мгновение приобрели такую осмысленность, что у Бендзайтен защемило сердце. Он покачал головой, положив руку на горло. Крест забрал его последние силы. Он зашатался, упал на колени, глубоко задышал и припал к земле. Служительница догадалась, что он забылся беспокойным сном. Она не решилась снимать с него крест. Жрица посмотрела на обугленную ткань и его запястья. В её голове пронеслось: “И все-таки он одичалый”. Служительница осознавала, что от этого будет мало проку, но попыталась связать его руки за спиной, надеясь, что проклятие Баст достаточно обессилит мечника. Она вышла из комнаты, закрыла дверь, завалила её камнями и осела на землю. На нее навалилась чудовищная усталость и ликование спасенной жизни. Жрица выглянула из дома – никого, только горсть костей и углей дотлевала в одиночестве. Она тихо проскользнула к металлическому блеску, подобрала меч, оставленный её новым знакомым и бросила последний взгляд на след его крови, алой дорожкой, оставшийся на полу. Служительница присмотрелась к высыхающим пятнам, над которыми едва заметной дымкой расходилось божественное сияние, и почти гневливо растерла эти пятна ногой. Вернувшись в укрытие, она отыскала самый дальний угол за разрушенными колоннами. Там, она расстелила ётунскую накидку на холодном полу, поджала под себя ноги, прислонилась к стене и провалилась в долгожданную темноту. Если наш мир и вправду начерчен поверх мира идей, если чья-то воля действительно желала сотворения подобного места, если по чьей-то указке этот кошмар продолжается с разгулом публичного дома, то я не хочу знать, кто же оказался достаточно жесток, чтобы с радостным трепетом ожидать кровавой развязки. Во сне она звала Закон, звала хоть кого-то, хоть норн, но слышала лишь свой голос, эхом отражающийся от собственного черепа. *** Ему ответили после первого же стука. Тамотэн был уверен, о летящем боге доложили заблаговременно. Стража открыла ворота и впустила Хозяина Востока во внутренний двор. Воины склонились до пояса, слуги пали ниц. К богу подбежали старшая служанка и управляющий, он не стал их дожидаться и бесцеремонно пошел вперед, к дворцу, пропуская увещевания мимо ушей. – Мне нужен ваш повелитель, – сказал он, не дожидаясь ответа, готовый войти внутрь так, будто дворец Лунного цветка от крыши до основания принадлежал ему самому. – Повелителя нет, мы уже за ним послали. Подождите, господин, прошу, выслушайте. Тамотэн вошел и двинулся к внутренним покоям, расталкивая прислугу, сложившуюся в поклоне на полу. У одного из залов его встретили две рослые служанки, они не кланялись ему, не пытались угодить, не выслуживались, только смотрели снизу вверх с почитанием в каждом вдохе. – Благородная госпожа желает вас принять, – сказали они, распахнув пред ним двери. Тамотэна сразило благоухание цветов. Напротив него на возвышении сидела молодая женщина в богатом шелковом платье в десять слоёв. Она спокойно и величественно указала ему на место подле себя, склонившись в поклоне, насколько позволяли одежды. Бог пытался вспомнить, где же мог её видеть, но новая жена Нурарихёна не была ему знакома. Из череды их всех он помнил только Ягахаэ, железноокую богиню, дух которой всё ещё витал в этих стенах вслед за сыном. Благородная госпожа приказала принести чай и поинтересовалась, зачем их решил посетить Хозяин Востока, Щит и Меч их земли. – Я пришел спросить долг, которому уже не один десяток лет, – уклончиво сказал он. – Мне нужен Тэцуя, – Тамотэн назвал его по имени, точно собственного племянника или же кровного врага. – Юный господин в последнее время очень плох, – хозяйка дворца решилась на откровенность. – Плохо спит. – Это не повод пропускать приемы и игнорировать просьбу повелителя. – Он игнорирует даже просьбы почтенного родителя, – попыталась госпожа защитить родню мужа. Бог громко выдохнул и требовательно посмотрел на неё. Она всё поняла и попросила привести к ним пасынка. Тэцуя вошел к ним вместе с одной из наложниц отца. Он был бледен, как труп, двигался тяжело, неповоротливо. Тамотэну показалось, что вместо юноши к ним вошел древний старец, надеющийся, что каждый следующий шаг приближает его к спасительной погибели. Темная повязка скрывала его пустую глазницу. Юный господин сел и едва поклонился богу, не поднимая единственного глаза. Хозяину Востока показалось, что Тэцуя даже не понял, кто перед ним. – Кто такая? – Тамотэн указал на наложницу, не удостоив её и взгляда. – Это Розовая Вишня, одна из дев увеселения нашего дворца, – представила её Благородная госпожа. – Деве увеселений нечего делать при разговоре хозяев и господ. – Пусть остается, – придержал её Тэцуя. – Она помогает мне со здоровьем. – И как же твое здоровье, Юный господин? – почти издевательским тоном сказал бог. – Не жалуюсь. – Поставь чашку на место, пока не испортил шелк собственной одежды. Или вручи своему опекающему древу, пусть она поит тебя, раз уж не можешь совладать с собственными руками. Уязвленный Тэцуя сжал губы и отставил чай. – Тут будет не самый приятный разговор. Если хоть на миг не уверена, что сможешь его выдержать, лучше выметайся отсюда, – сказал Тамотэн наложнице. Она расслышала в его словах признание и предупреждение в жестокости, но осталась. – Что ж, так и быть. У всех нас здесь своя добыча, – догадался Хозяин Востока. – Если Нурарихён не прибудет в ближайшую минуту, я начну без него. – Начинайте, – посмел дерзить Тэцуя. – К чему задерживать добрых людей по пустякам? Тамотэн помрачнел. Холодная воля пронзила воздух. Розовая Вишня ахнула так, будто порезалась. – Твой второй глаз остался в глазнице лишь оттого, что так было угодно жрице храма Тысячи дверей, лишь оттого, что она решила спросить с тебя должок много позже. Я пришел за ним, за долгом, но не могу обещать, что уйду отсюда, не сделав тебя подобием Справедливости Запада, – угрожающе урезонил его бог. Вишня не поняла, о ком он, но по её спине напуганной сороконожкой пробежал холодок. Она слышала, что именно Хозяин Востока лишил Юного господина глаза, и в упорством преданного еретика отказывалась в это верить. – Она сейчас не здесь. Тэцуя поднял взгляд на Тамотэна, разглядел в нем жестокость испаряющегося на глазах терпения и равнодушно уставился на одинокую чашку, полную чая. Измотанный, растерзанный кошмарами наяву, он перестал бояться боли, перестал желать наслаждений, точно рыба, которую достали из проруби и выпотрошили на лед; Юный господин ждал конца, надеясь, что вместе с ним кончится и пытка. Нурарихён вошел без свиты, без причитаний и приветствий. Он сел подле жены, поглощенный немым поединком сына и бога. – Ты видишь, где она? – Смутно, но когда вижу, курю, чтобы не видеть, – сказал позеленевший Тэцуя, не страшась ни осуждения, ни пыток. – Принесите корень хиганбаны, – приказал Тамотэн. – Нет, – запротестовал сын Нурарихёна. – Ни за что на всём белом свете, ни за Восток, ни за Отца, ни за Мать, ни за честь я не притронусь к хиганбане, – он ударил кулаком по столу. Чашка с остывшим чаем подпрыгнула и опрокинулась. – Я едва жив от тех картин, что вижу мельком, что же со мной будет, если увижу целиком? – У тебя невелик выбор: я поклялся забрать у тебя или глаза, или жизнь. Половину долга ты заплатил – я пришел за второй. И лучше у тебя спрошу я, чем все земли, вместе взятые, ведь неровен час, остальные прознают, что лишь во дворце Лунного цветка обитает тот, кто может сказать, где же их жрица. И тогда тебя никто спрашивать не будет. Как думаешь, высшие серебряные звезды поглядят на то, чей ты сын? Я поглядел. И благодаря ему я ставлю перед тобой ликорис, а не зажимаю им тебе рот. Тэцуя удрученно склонил голову, лишенный всякой гордости. Яд выливался из него, выжимаемый унижением, страхом и чудовищными снами наяву. – Я хочу, чтобы всё закончилось, – едва не плача сказал он. – Я хочу перестать видеть то, что видит она. – Если вы так мучаетесь, Юный господин, то каково же ей, не живущей, но выживающей? – подала голос Вишня. Все замолчали. Она продолжила говорить, позабыв про то, какую дерзость совершает. Почувствовав, что покровительство бога может сослужить ей добрую службу, она принялась увещевать господина, попрекая мудростью. – И если её дела действительно так плохи, то разве не будет высшим благом в первую очередь для Вас помочь богам отыскать жрицу, достать её из затянувшегося дурного сна и спастись самому? Тецуя посмотрел на нее почти обиженно, но задумался: неужели она не права? Неужели он сам отодвигает от себя свое спасение из глупой гордости, от которой уже и ничего не осталось? Юный господин смахнул руку наложницы, гладящей его по плечу. – Неси чай из хиганбаны. Я терпеть не могу её жевать. Вишня быстрым шагом вышла из зала. – Твоя наложница? – Нет, отца, – Тэцуя кивнул в сторону Нурарихёна. – Выпроси себе – он отдаст. Умная. Властная, – кивал Тамотэн. – На таких лучше либо сразу жениться, либо держать как можно ближе к себе. – К чему эти непрошенные советы? – отмахнулся юноша. – К тому, что если она спасла тебя в этот раз, то спасет и в следующий, но если ополчится однажды, то в следующий раз может и убить. Чтобы самому не назваться трупом, лучше успеть назвать её своей женщиной, женой. – Или дочерью, – съязвил Тэцуя. – Или дочерью, – согласился бог, не ощутив укола унижения. – Я подумаю над вашими словами, смиренно благодарю Хозяина Востока. Перед Юным господином дымилась чашка с крепким отваром из корня хиганбаны. Нурарихён сделал знак для девы увеселений, чтобы она вышла из комнаты, но та лишь ближе подсела к его сыну, отказываясь его покидать. Руки не слушались Тэцую. Тогда она сама поднесла напиток к его губам и приложила усилие, чтобы он выпил всё до капли. Румянец залил его бледное, почти позеленевшее лицо, единственный глаз расширился так сильно, будто стремился выпасть из разгоряченной головы. Юный господин хотел помешать ему, закрыл лицо руками, захныкал, как ребенок. Кровь потекла из его носа, расцвела алым ликорисом на шелке одежд. Нурарихен хотел выбежать в коридор, хотел позвать врача, но Тамотэн остановил его. – Скажи мне, что же ты видел всё это время? – Я на холме, а подо мной покрытые грязным туманом рвы. Нет солнца. Нет неба. Я спускаюсь в пустынную равнину, где нет ни куста, ни травинки. – Что дальше? – глухо спросил бог, мучаясь одной-единственной догадкой. – Темнота. Я просыпаюсь. Передо мной лабиринт из скал, острее, чем иные копья. По нему проносятся ураганы плоти. Там люди, смертные, их разрывает на куски и вновь сшивает. Рядом летают женщины, похожие на птиц, но не птицы. Благородная госпожа вздохнула, глядя на пасынка: в её представлении он сходил с ума, повинуясь странному течению воли. Его глаз то закатывался до белка, то возвращался пульсирующим железом. Он был не тут. Зрачок его сужался и расширялся, видел иные фигуры, иные пол и потолок. Это приводило её в ужас. Она хотела сбежать отсюда и не представляла, как Вишня может не только сидеть, но и держать его за руку. – Видишь ли ты мост? – Я вижу мост и пропасть. Я вижу смертных, отчаянно молящих о пище. Она хотят пожрать друг друга – им не дает трехглавый пес, только он может хрустеть их костями на зубах. Я вижу тень, стоящую ровно за её спиной. – Ещё! – Тамотэн терял терпение. Он был готов собственноручно трясти его, лишь бы Тэцуя заговорил быстрее. Юный господин тяжело задышал, будто его ударили поддых. Пот и кровь смешались на его подбородке. Нурарихён всё же вызвал врача, и теперь тот неуклюже переминался полупрозрачным силуэтом за дверью, как гусь. – Вижу, как позади меня остаются большие статуи, а я вхожу в сухой пустынный лес, иду к болотам. Огромная стена. И… – он замер, закричал, откинулся назад так, точно собирается бежать куда его поведет единственный глаз. – Я вижу страшных великанов из десятков человеческих тел. Они кричат. Хоть бы они не увидели меня! Слезы покатились по его щеке. Тэцуя трясся, как промерзшая шавка, не смеющая согреться у огня. – Это всё? – гробовым голосом спросил бог. Юный господин закивал, приходя в себя. Сфокусировав взгляд на Тамотэне, он поразился его виду: несокрушимый Хозяин Востока застыл грузной скалой, что трескалась под тяжестью услышанного, но не ломалась окончательно. Бессилие пыталось растечься по его фигуре, но её стойкость превозмогала всё, даже отчаяние. Бог встал, подался вперед в подобии поклона и поблагодарил сына Нурарихёна. Хозяин дворца разрешил врачу войти – тот сразу бросился к стенающему юноше. Тамотэн не спешил уходить. Он выглядел потерянно. Сбывались самые страшные пророчества его тревог. – От всего храма Тысячи дверей я выражаю вам признательность, – обратился бог к ошеломленной супружеской чете. – Теперь мне ясно, где её искать. Осталось разобраться, как попасть туда, и верить, что она дождется помощи. – Я вижу могилы, где люди горят заживо! – вновь закричал Тэцуя, отталкивая протянутые руки. – Вдали я вижу ров из раскаленной крови, там варятся тела, с которых давным давно облезла кожа, а позади меня отвратительное животное, готовое вцепиться в горло, как только отвернусь. Заберите меня отсюда! Заберите меня прошу вас! Тамотэн не сразу ощутил прикосновение к своему плечу. Нурарихён дождался его молчаливого согласия и направился в личные покои для серьезного разговора. *** – Всё, теперь можно идти, – жрица убрала коробочку с глазом в бездонные карманы и повернулась к спутнику, поглощенному собственными волосами. – Не отставай, или не видать тебе меча. Немой мечник дергал чёрные пряди, не достающие до глаз, и не осознавал, как же они укоротились. Он не слышал её или же игнорировал с детским упрямством. Они шли вперед вдоль заброшенных улиц Забытого града, скрываясь за покинутыми, бездушными руинами. Бендзайтен проспала очень мало. Едва она сомкнула веки на пару часов, как вновь очнулась от пристального взгляда. Перед ней сидела темная фигура с сияющими глазами, блеск которых пробивался через занавесь грязной пакли. От неожиданности она едва не вскрикнула, но узнала своего недавнего преследователя и настороженно приподнялась на локтях. Он следил за ней с любопытством ребенка, впервые увидевшего диковинного зверька. Позади него почти виновато зияло пустотой место, где совсем недавно была дверь. Жрица удивленно сузила глаза: она спала так крепко, что не услышала ни стука, ни грохота, но очнулась ото сна от одного лишь взгляда. – Ну здравствуй, – кивнула жрица. Он не ответил, даже не отреагировал на её слова, только неуклюжим отражением повторил за ней её же движение. – Кто ты, у тебя есть имя? – сказала она четче и громче, будто не веря в его непонимание. – Вчера ты ответил на восточное наречие, почему сейчас делаешь вид, что не слышишь меня? Она попыталась подняться и почти закричала от пронизывающей всё тело боли. Без стеснения служительница задрала штанины почти до бедра – синяки, ушибы, кровоподтеки сделали её пятнистее леопарда. Тем не менее после непродолжительного сна к ней вернулась часть сил, в складках штанов грел руку последний корень ликориса. На время она спасена от худшей участи. Всё это время за ней не моргая наблюдала внимательная пара глаз. Он тоже встал, вырос над ней скалой и продолжал смотреть со смесью интереса и странной завороженности. Жрица заметила, что крест по прежнему болтался на его груди, и немного успокоилась, нащупав в бесконечных карманах рукояти двух мечей. – Меня зовут Бендзайтен. Рада представиться, кем бы ты ни был, – чинно сказала она, полупоклонившись. – Пусть ты преследовал меня и даже наводил ужас, я благодарна за спасение моей жизни, намеренное ли случайное – теперь не столь важно. Он шагнул к ней вплотную и протянул руку к голове. Служительница отпрыгнула от него дворовой кошкой. – Что ты делаешь? – вырвалось из нее гневливым шипением. Мечник с невероятной быстротой снова оказался рядом. Если падение с крыши и оставило отпечаток на его телесном здоровье – вида он не показывал. Удивленная подобной скоростью, Бэнтэн замерла, широко раскрыв глаза. Он снова протянул руку к её голове. Распущенные волосы упали ей на плечи. В черной от копоти руке осталась серебряная шпилька. Он задышал часто, вертя её в пальцах, высматривая продолжение витиеватых узоров серебра. Жрица потерла лицо ладонями, проваливаясь в растерянность: преследующий её кошмар, собственноручно прикончивший гекатонхейра, наводящий ужас на демонов этого мира, был похож то на одичалого, то на ребенка. – Ты не бог, – сказала она, глядя в тусклые глаза; слишком тусклые, чтобы в них сохранилась воля, – ты не демон. Кто же ты такой? Он с поразительным упорством пытался воткнуть шпильку в свои волосы, давным давно скатавшиеся в колтуны, и не понимал, почему же у него не получается. Постепенно гнев бессилия заполнял его безобразное лицо. Большие руки задрожали, от нетерпения. Он бросил шпильку наземь, но не издал ни звука. Бендзайтен наблюдала за тем, как напрягается его горло, как смыкаются и размыкаются губы, но вздохи, вскрики, возможно, слова будто застревали на полпути к выходу. Она подняла шпильку и попыталась заколоть свои волосы, свисающие на лицо жирными прядями. Её успех вызвал у него бурю негодования, судя по выражению, он то ли кричал, то ли причитал. Служительница осторожно протянула руку к его шее. Он напрягся, но не отошел и не отпрянул, осознав, что странное существо с серебром в голове не представляет для него опасности. Она явно чувствовала вибрацию. Он что-то мычал или говорил, но ничто не имело под собой звуков. Тогда жрица встала на цыпочки и попыталась откинуть его волосы за голову. Она не могла ошибиться. Эти глаза были медью, но до того мутной и грязной, что походили на смертные. Воли в нем осталось слишком мало, чтобы он сохранил возможность говорить. Слово не давалось ему. Снаружи было пусто, точно недавнего кровопролития совсем никто не заметил. Жрица надела накидку и выглянула из укрытия. Ей были хорошо видны, как улицы, на которых постоянно появлялись новые следы, так и совсем заброшенные проходы, на которые она положила глаз. Служительница оглянулась на мечника, не понимающего её намерений. Бендзайтен и сама их плохо понимала: крест на его шее сдерживал в нем жестокий норов, ей ужасно не хотелось проверять, заговорит ли он, если его снять, к тому же в нем оставалась последняя правда Анубиса, она могла ей пригодиться уже в родном мире, когда придется отстаивать свою честность; возвращать ему оружие Бэнтэн тоже опасалась, её глаза уже видели, насколько смертоносным может быть это одичалое дитя. Лучше всего будет им разойтись здесь: он с её крестом – она с его мечом. – Еще раз благодарю за помощь, но мне пора, – сказала она поворачиваясь к выходу. Мечник несмело двинулся за ней. Жрица попыталась остановить его жестом, который он не понял. Хитрая совесть не оставила служительницу и даже в этот час сдавливала ей сердце: стоит ей забрать у него меч, как он погиб. У него не выйдет продержаться здесь долго без оружия. Это непрошенное убийство, которого можно было избежать, еще долго будет мучить её душу, и без того полную сожалений. – Мне нужно идти, – старалась она говорить безжалостно. – В моем мире есть боги, которые меня ждут уже храм знает, сколько времени. Представить страшно, как все, должно быть, переполошились. И Арес, и Афина – они же сейчас в Тысяче дверей, и Фригг точно распереживается – я так и не успела отправить ей письмо, Анубис разлаялся перед Зеркалами. Дита, Дионис, даже Тот, – пустилась жрица в перечисление имен. Она покачала головой, доставая свой меч: выйти безоружной в Забытый град служительница бы не посмела. – И как там домашние? Дядюшки, дедушка, сестренка, Инари и Тамотэн. Он не слушал её, только следил за руками и тем, что в них было. Лезвие меча привлекло его, точно сороку – кусочек серебра. Она подумала, так он говорит, что хочет назад свой собственный меч и отвернулась: каким бы ни казался коротким и беззащитным этот дикарь, он зарежет её без промедления, стоит попасть в руки чему-то достаточно острому. Мечник подошел к ней и схватил кисть с мечом надежнее любых кандалов. Бендзайтен испугалась, что он решил отобрать её оружие силой взамен своего. Готовая кричать, она уставилась на него, пытаясь различить гнев или бешенство в выражении, но тусклые глаза удивительно осмысленно глядели на меч. Он не пытался отобрать его, хотя мог, и сделал бы это без особого труда. Что-то в лезвии заворожило его, точно заговорило с ним на том языке, который он еще понимал. Его пальцы выверенным движением ударили по ненаточенному краю – раздался чистейший металлический звон. Мечник посмотрел ей в глаза с недоверием и вкрадчивой надеждой. В глубине его черных зрачков будто на миг вспыхнул огонёк, точно одинокая свеча в позабытом всеми храме, объятом сонной безмятежностью. В эту секунду она была уверена, что он понимает её абсолютно полностью. – Меч выковал бог, воспитавший меня. Мне нужно вернуться к ним, – почти умоляюще сказала жрица. – Мне нужно вернуться к нему. Я должна ему сказать. Он должен узнать, что я в самом деле всё простила. Бендзайтен вырвала руку из стальной хватки, накинула капюшон и пошла вперед, надеясь, что отдаление заглушит и сожаления. Он остался стоять позади, поглощенный раздумьями. Осмысленность капля за каплей покидала его глаза, с грязного лица смывалось понимание, из движений пропадала выточенная грация, заменялась ребячливой диковатой дерганностью. Он глядел на удаляющуюся спину, всю в красно-черных ромбах. Это странное крикливое существо на миг напомнило ему о далеком доме, образ которого годы назад стерся из памяти. Напомнило, что когда-то он жил им, когда-то одна лишь мысль о нем питала силой высохшее тело. Его ноги робко засеменили следом за ней, боясь приблизиться, опасаясь потерять из виду. Пару раз она оглянулась на него с выражением одновременно злым и жалостливым. Он останавливался под её взором, принимал его стойко. Она что-то говорила, какие-то звуки вылетали из её рта. Он пытался повторить их, но ничего не выходило. Часть спутанного сознания подсказывала, что в этих звуках есть какой-то смысл. Он его не помнил. Он ничего не понимал. Очнувшийся, потерянный, он шел за ней, как за первым существом, что попалось на глаза и не выказало открытой враждебности. Черно-красные ромбы остановились. Она не поворачивалась, почти не дышала. Её спина выглядела угрожающе недвижной, точно под тканью было не мягкое тело, но твердый камень. Она обернулась с широко распахнутыми глазами, будто напуганная чем-то, и снова заговорила с ним, изливая из рта водопады причудливых мягких звуков, похожих на течение реки. Что-то ему удавалось выловить из бурного течения: “идти”, “ждут”, “нельзя”. Он быстро заскучал и покосился на блестящую острую штуку в её руке. У него была такая же, но с удлиненной рукоятью и тяжелее. Он попытался перехватить её, забрать. Она совсем рассвирепела, чуть не рассекла ему лицо. Её плечи опустились в невнятной грусти, в невыраженном сострадании. Она резко развернулась и пошла дальше, почти убегая от него. Ему всё казалось замысловатой игрой. Он нагонял её, не прилагая усилий, едва ускоряя шаг – она тяжело дышала, её тонкие ноги дрожали и подкашивались. Она устала кратно раньше и сильнее его, но продолжала идти, иногда переходя на бег. Он не стремился подходить: она так злобно смотрела на него своими черными глазами каждый раз, когда слышала его шаги поблизости. Он ступал бесшумно, осторожно, прислушиваясь к её шепоту, стуку беспокойного сердца, неровному дыханию, раздавашемуся, казалось, у него под ухом. Чей-то болезненный стон долетел до него. Она ничего не расслышала, продолжая идти вперед, не разбирая дороги, не смотря под ноги. Он вспомнил, что такие звуки издавали скорченные, скрюченные лица, живущие в подземных огненных норах, из которых огонь вырывался столбом. Он сам не раз случайно наступал в них и проваливался в огненную клетку, а затем обгорал до зудящей корки на коже. Не поэтому ли он придумал оборачивать тело в мокрую ткань? Он осмотрел свои руки и ноги – пусть сухая и рассыпающаяся на глазах, но ткань была на месте, вся черная от сажи и копоти. Перед ним мелькнули голые ступни из-под красно-черных ромбов. Она шла вперед, не слыша ни голосов скорби, ни сыпучего смеха земли: обманчиво твердая почва готова была разверзнуться в любой момент. Он не понимал, почему она все еще идет по этой тропе, а не по соседней. Если её ноги пострадают, она не сможет играть с ним, не сможет ни бежать, ни идти. Одна её стопа очень чутко ступала по дороге, будто уже была ранена. Он подбежал к ней ближе схватил за плечи и переставил на другую дорогу. Тело на секунду почти обмякло в его руках, точно нагретое тесто, а затем стало вырываться, что было сил. Она не кричала – только рычала дикой кошкой и извивалась змеей, угрожая длинным лезвием из блестящего металла. Ему захотелось смеяться, такими слабыми были её попытки. Она играла с ним, как с совсем слабым ребенком. Его руки легко удерживали хрупкое тело над землей, он едва не подбрасывал её вверх. Он не понял, как это произошло: что-то промелькнуло у него прямо перед глазами и больно полоснуло по груди. Он отпустил её, отступил, прижимая руку к длинной царапине, и удивленно поднял на неё глаза, как дитя, впервые получившее пощечину от дорогого родителя. И ровно как этот родитель, она сама испугалась того, что сделала. Пораженная собственной жестокостью она отступила от него, готовая сбежать. Бендзайтен приводил в ужас вид божественной крови настолько слабой, что она не светилась и даже не сияла, а краснела на серебристом лезвии. Легкая дымка, едва заметное пламя воли горело напоминанием об истинной природе существа перед ней. Мечник обиженно опустил взгляд в пол и отвернулся от нее. Стыд мешал ей открыть рот, вина говорила, что если она и попытается перед ним оправдаться, он ничего не поймет, гордость сознавалась в том, что они оба забыли, где чьё место. Жрица вернулась на тропу. Собственная кровь заледенела в сердце Бэнтэн, когда земля стала уходить у нее из-под ног. Стопы почувствовали раскаленный песок, готовый обратиться стеклом. Она попыталась завалиться на спину, хотела достать посох и при помощи него отскочить в сторону, но вновь почувствовала, что её плечи сжали как в тисках. Мечник вытянул её из внезапно образовавшейся дыры и поставил рядом с собой. Она глядела на то, как яма заполняется огнем, а на самой её глубине лежит извивающееся в муках адского пламени человеческое тело, простирающее к жрице руки. Мечник отошел от нее, не поднимая лица в своей обиде. – Не нужно делать такие глаза, это совсем неглубокая царапина, – вырвалось у нее вместо извинений. – Ты упал с огромной высоты и даже не разнылся, а сейчас делаешь из меня во всем виноватую. Она ахнула от эха собственного голоса, отражающегося в пылающей могиле. Как ни больно это признавать, а от любимых богов Бендзайтен унаследовала не только лишь хорошее. – Я не хотела. Прости меня, – она мягко коснулась его плеча. – Сильно кровит? Он противился её нарочитому состраданию, будто перестал верить в его искренность. У нее не осталось ни воли, чтобы вылечить рану, ни чистой ткани, чтобы хоть промокнуть выступившую кровь. Приглядевшись к царапине, Бэнтэн увидела, что та в самом деле не такая глубокая. Она больше напугала его, чем покалечила. – Хорошо, хочешь по-честному? Служительница убрала собственный меч и достала подобранный. Он был тяжелее, с более весомой рукоятью, но все еще достаточно удобный даже для нее. Дикарь резво обернулся на голос знакомого металла. Она прокалила меч в огне могилы и протерла самым чистым куском штанины. С угрожающей решимостью жрица приложила лезвие к груди. Мечник протянул руку к своему оружию, но Бендзайтен перехватила его запястье и положила ладонь поверх тупого края. – Наточен хорошо, – удовлетвреннно сказала служительница, чувствуя, как кожа рассекается от едва уловимого движения. Она стерла черную кровь с лезвия, убрала меч в ножны. – Теперь ты доволен? – темная полоса шла вдоль её рёбер точно над нагрудником. Обида пропала из его глаз – он согласился с первобытной справедливостью, понятной без слов. Его интересовал меч, но жрица мигом убрала его в бездонные карманы. – Хорошо, давай так: мы идем с тобой вдвоём до самой нижней точки. Если доходим живыми, то я возвращаю тебе меч. Он ничего не ответил, только продолжал тянуться длинными руками туда, где должен был остаться его меч, но не мог нащупать там ничего, кроме мягкого тела. Служительница покачала головой и понадеялась, что хоть что-то её новый спутник понял. Она сделала шаг вперед – мечник вновь остановил её. Он явно видел и слышал куда больше или же помнил с точностью до песчинки расположения всех ловушек, всех капканов, приготовленных для них Забытым градом и его предместьями. – Как же долго ты пробыл здесь? – вырвалось из нее с долей восхищения. Он ничего не ответил, только посмотрел на нее большими глазами, почти незаметными из-за косм спутанных волос. Она коснулась пальцами его головы – колтуны начинались едва ли не от корней. Жрица поразмыслила, что каким бы безобразным ей ни казалось его лицо, глаза стоит открыть: раз уж он не мог общаться с ней словами, то пусть хоть выражается тем, что остаётся. Сперва дикарь боялся её меча – помнил, каким обманчивым он может быть, но Бендзайтен не мучила его слишком долго. Красота в этом мире была ни к чему. – Подожди, осталось последнее дело, – сказала она, доставая из складок штанов небольшую коробочку. *** Она шла, простукивая землю посохом на пару шагов вперед. Постепенно Бендзайтен научилась различать, где находится котел подземного пламени, чувствовала кожей стоп малейшее изменение в температуре. Мечник же крутился около нее беспокойной юлой, то забегая вперед, то отставая. Он не смотрел под ноги, не молился на каждый шаг, просто чувствовал, куда стоит ставить ногу, а какое место следует обойти. Иногда он всё же подбегал к ней и тащил в сторону так рьяно, что её предплечья и запястья покрылись фиолетовыми отпечатками широких ладоней. Иногда это в самом деле была неоценимая помощь, но порой она замечала, что большое дикое дитя просто скучало. Он видел, что жрица не ругается из-за его шалостей и время от времени продолжал подхватывать её за плечи и отбегать на ли вперед. Она била его, просила отпустить на землю, боялась, что он может забавы ради бросить свою живую игрушку в одну из раскрывшихся могил. Всё заканчивалось или с её ловкостью, или с его пресыщением. Жажда начала подкрадываться к ней, осушая горло, приклеивая язык к небу намертво. В ней нарастала раздражительность. Она стала подгонять своего спутника в нужном направлении не касаниями, но шлепками, почти ударами. Он не всегда реагировал на них, подобно тупой скотине на старости лет, которая уже не слышит свиста кнута и не чувствует силы розги. Его ноги врастали в красноватую смесь глины и песка, глаза устремлялись вдаль, поглощенные чем-то за кровавой рекой, что им предстояло перейти вброд. Он сворачивал с дороги, хотел идти туда, вслед за предчувствием знакомого пути, пытался увлечь её за собой, но она упрямо не видела иных дорог и возвращалась на собственную. Воля в ней почти иссякла. Она не смогла бы провернуть фокус с зеркалом и напиться хоть так. Остался последний корень ликориса, и служительница берегла его для переправы. Воздух стал влажным, липким, как в бане. Бэнтэн была вынуждена часто останавливаться перевести дух: влага витала вокруг них, скручивая волосы в жгуты, приклеивая одежду к телу, но ни выпить её, ни умыться ею жрица не могла, только дышать стало тяжелее, точно голову завернули в плотное шерстяное одеяло. Ужасный запах растекся по низине тошнотворным гнилостным облаком, на языке оставался привкус железа. Несколько раз жрица вытирала под носом капли пота, думая, что началось кровотечение. Земля нагревалась. Больше Бендзайтен не могла рассчитывать на её подсказки, но судя по мечнику, ставшему еще более вольным, огненные могилы кончились. Они приближались к самому большому подземному котлу. Вскоре даже во время остановок служительница не могла спокойно стоять: почва обжигала – ей приходилось переступать с ноги на ногу. Мечник, казалось, вполне бы неплохо себя чувствовал, будь он и по колено в лаве. Физическое превосходство спутника начинало её раздражать. В глазах жрицы он представлял собою потерявшего разум кретина. Его вид вызывал жалость, она не могла отказаться от благодарности, которую к нему питала, но сам факт, что ей приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы дышать, идти вперед и сохранять рассудок, а он не чувствовал ни в чем себя стесненным, приводил её в бешенство. Гордость ела Бендзайтен гораздо сильнее голода и жажды. Она старалась не смотреть лишний раз ни в его глаза, ни на него самого, но когда краем глаза заставала мелькающие в стороне жилистые ноги, когда натыкалась на его широкие плечи с вырастающей из них атлетичной шеей, когда взгляд настолько затуманивался, что над мечником проступал силуэт другого бога, от её затылка по шее и позвоночнику расходилось стыдливое чем-то волнующее покалывание. *** Чем ближе они подступали к кровавой реке, тем невыносимее становился воздух, горячее земля. Самое страшное, что пугало жрицу еще на подступах, состояло в отсутствии всякой переправы: ни моста, ни скал, ни мелководья. Она следила за течением с тех пор, как увидела алую нить, пересекающую их путь, но не заметила ни плота, ни корабля. Испарения едким ржавым облаком облаком окутывали берег, точно предрассветный туман. Служительница видела темные силуэты на противоположном берегу, очертания крыш гораздо более внушительных зданий, чем жалкие лачуги у городской стены. Там же бродили тени, похожие на уже встречавшихся ей стражников. Они проходили патрулём, иногда спускались в самый низ и хлестали течение всем, что было под рукой. Жрица боялась подходить слишком близко, но заметила, что внимание стражей более всего поглощало течение, точнее, то, что в нем заключалось. Почва стала совсем твердой и горячей настолько, что шипела, как разгоряченный металл, политый водой. Жрица нашла для себя выход в том, чтобы подталкивать вперед пару камешков и наступать на них. Даже мечнику уже было нетерпимо, ярая неприязнь к надоедающему жару проявлялась на лице дикаря оскалом, превращавшим его в морду. Вблизи река оказалась еще безобразнее: это был явно выкопанный искусственно ров, до краёв заполненный кипящей кровью. Сверху плавали бурые частички свернувшейся плоти, уносящиеся течением куда-то в другой конец круга. Служительница не хотела думать, куда же впадает эта река и откуда взялась вся эта кровь. Временами в мутной жидкости можно было разглядеть тела живых людей на каменистом дне. С них давно слезла почти вся кожа, а то, что осталось, больше напоминало мягкую губку. Они не пытались выбраться. Служительница наклонилась ниже – тошнотворный пар ударил ей в ноздри, рвотная икота сжала желудок, но она увидела, что пузыри кипятка образовывались только у поверхности – не у дна. Это была неприступная стена для тех, кто вынужден вечно задыхаться в крови собратьев и мучиться от непрекращающегося жара. Изредка кто-то пытался выбраться, но вся плоть к тому моменту слезала с его костей. Стража легко заталкивала таких обратно в котел бесконечных пыток. Служительница будто для приличия перебирала все возможные варианты, но неизменно возвращалась к уже давно принятому решению. Ликорис в её кармане ждал именно этого часа. – Ты хорошо плаваешь? – обратилась она к спутнику. – Ров глубокий, придется нырять. Он посмотрел на нее пустыми глазами и перевел взгляд на противоположный берег. Мечник немного щурился, его уши чуть заметно подрагивали. Казалось, он слышит чей-то разговор на той стороне, но жрица не знала, выносил ли он хоть что-то из слов стражников, или же они, как и все еë старания, пролетали мимо его головы. Она попыталась изобразить плавание жестами, но подметила, что только сильнее запутала его. – Ладно, хорошо, – Бендзайтен покачала головой и мягко тронула его за локоть. – Тогда просто попытайся не испугаться, договорились? Он откликнулся на внезапную ласку, которая иногда пробивалась из-под стального напыления этой холодной женщины. Она запустила руки в складки штанов, достала оттуда маленький черный отросток, похожий на сушеного жука за положила в рот под язык. Он услышал, как возликовало её сердце, насколько здоровее стало дыхание, даже увечья начали исцеляться быстрее. Царапина на груди больше напоминала неосторожный мазок чернил, чем рану. По её венам растеклась непривычная ему сила. Он хорошо помнил голос силы металла, голос силы удара, голос силы бронзы и меди, но этот голос был ему неведом. И этот голос напугал его гораздо больше, чем всё последующее. Она сняла с себя ромбы, а затем бросила на него чем-то трепетный и тут же охладевший взгляд. Её руки развязали узлы тряпки на груди, убрали её в складки штанов и закатали каждую из штанин как можно выше. Она встала на одну ногу. Камень, на котором стояла маленькая нога, был красивый и плоский, такой редко тут найдешь. Камень очень нравился ему, но острое лезвие и такой же взгляд запрещали его рукам даже подобраться к нему. Её палец нашел конец меча. Из подушечки потекла черная жидкость, совсем не похожая ни на его, ни на речную кровь. Она не обратила внимания на это, только настрого запретила приближаться к ней. Палец нарисовал что-то на плоском камне, символ, едва ли ему знакомый. Она запустила камень в реку и встала так, будто готовилась нырять в кровь и ожидала от него того же. Бурление затихало. Он слышал, как голоса с того берега стали громче, взволнованнее. Алая гладь вспенилась от движений сотен тел. Изуродованные. Они выглядели, как фигурки из воска, брошенные в кипяток. С криком боли и неверия, существа, уже мало напоминавшие людей, выползали из кровавого течения в разные стороны, точно муравьи из затопленного муравейника. Их разваренные мягкие кости не выдерживали. Они разваливались на ходу, превращались в кашу на воздухе. Кожа лопалась, кишки выпадали наземь, их придерживали руками без мяса. Она подорвалась и прыгнула в опустевшую реку. Её голова скрылась под мерзкой пеной, а когда показалась вновь, едва разлепила глаза. Она плыла почти вслепую. Он испугался: река могла вскипеть опять, злые существа, закованные в железо, могли заметить её, самую здоровую и сильную среди освободившихся трупов. Он не помнил, как двигать руками и ногами в течении, чтобы оно не уносило тебя. Ему легче далось задержать дыхание и нырнуть на самое дно, где сила реки не доставала до него. В жидкости слух стал острее, быстрее. Он чувствовал, куда идти, слышал, как её ноги устали и едва несли её. Она начинала тонуть и кренилась в другую сторону. Ему не пришло в голову ничего лучше, чем схватить её за лодыжку и вернуть на избранный курс. Она едва не лягнула его в лицо и лишь сильнее запуталась, попытавшись открыть глаза. Тогда он дождался, когда она наберет воздуха, побежал вперед и схватил её за плечи. Она узнала его хватку, била по рукам, мычала. Он понял, что женщина боится его, боится, что он утянет её на дно и не даст всплыть, но его ухо слышало, сколько воздуха оставалось в её легких, слышало и приближение берега. Бендзайтен чувствовала, как они пересекают течение со страшной скоростью, от которой заболели уши. Случайно от нервов она пару раз лизнула губы и тут же пожалела об этом. Слепое доверие мечнику делало её ещё более уязвимой, чем она предполагала. Жрица планировала, что если он всё же не даст ей всплыть за глотком воздуха, она в самом деле убьет его. Просто достанет меч и обезглавит. Но пока её накрыла позабытая слабость. Воля брала свое. Она охладила целую реку и подняла такой гам, который мог временно скрыть их следы. Они отходили всё дальше от основного скопища, туда, где их не найдут. Служительница почувствовала приближение теплой поверхности. Мечник вышел из реки, чуть снизив скорость. Он не открывал глаз, просто шел вперед, пока Бэнтэн не начала вырываться. Стоило ему поставить её на место, как жрица вцепилась ему в руку, потеряв равновесие. Она тяжело дышала и все пыталась оттереть глаза от крови. Его лицо в алых ошметках человеческой плоти казалось еще более диким, почти омерзительным. – Всё, мы выбрались, открывай глаза, – сказала она похлопав его по щеке. – Никогда больше так не делай! Я подумала, ты убьешь меня. Слабость пульсировала в ней, затягивающей воронкой. Собственная кровь отлила от лица и конечностей. Мечник тоже выглядел уставшим и почти виноватым, будто думал, что её вялость – его вина. Бендзайтен же захватила паранойя: её настигла пугающая мысль, что он в самом деле мог попытаться утопить её. В кошмарном и вездесущем страхе она отказалась от идеи взять перерыв. Надежда шептала, что скоро, буквально за ближайшим поворотом будет Зеркало, что ведет домой. Она откладывала сон и отдых изначально в надежде поскорее добраться до цели, теперь же в ужасе перед собственным спутником. Она неумолимо шла вперед, догрызая хребет своих последних сил. Они спускались дальше. Показались кроны деревьев, на этот раз даже живых. Бендзайтен не верила, пока не тронула мягкие листья. Это был лес живых растений, цветущих без солнца, живущих без воды. Ей казалось, сознание продолжает играть с ней в свои путаные игры, показывая то, чего не могло быть. Всюду их сопровождало едва слышное гудение, на которое так часто ориентировались смертные при строительстве колодцев. Звук протока подземной реки раздавался в лесу жужжащим эхом. Даже стволы и ветви била еле заметная вибрация. Она не нравилась мечнику. Он напрягся так сильно, что жрица неосознанно стала сохранять дистанцию, всё еще опасаясь и не желая знать, на что он в самом деле способен. Он то резко порывался вперед, чеканя каждый шаг, мотая головой, будто расслышал, что его кто-то зовет, но не понял, откуда, то останавливался, затихал и всё глядел в одну точку, не смея шелохнуться. Иногда мечник порывался к Бэнтэн и вынуждал пригнуться, навалившись всем весом ей на плечи. Она уже не находила сил, чтобы сопротивляться. Её мучили слабость и тошнота. Служительница так и шла по лесу: не прикрыв белой груди, вся в засохшей крови с волосами, в которых застряли кусочки плоти. Она едва держалась на ногах и вытягивала руки для равновесия. Со стороны её можно было принять за слепую. Лес казался бесконечным. Через его угрожающе темную крону не пробивался и тот тусклый свет, что господствовал на всей остальной земле. Редкий просвет казался чудом. У Бендзайтен зазвенело в ушах. Среди этого звона ей слышались мучительные стоны, будто сам лес страдал каждую секунду своего существования. Дикарь заметил, что ей плохо. Пару раз он подходил, пытался взять её за плечо, а то и вовсе подхватить, как уже делал – она уклонялась от его рук, как от приставаний пьяницы. Он был тих и недоволен. Резкий вой прокатился по лесу зловещим предзнаменованием. Служительница не сразу поняла, что это было: дикое ли животное или протяжный вопль очередной жертвы этого странного мира, больше напоминающего дурной сон. Мечник замер. Все мышцы его тела вздулись от напряжения. Он сжал челюсти с такой силой, что на висках и шее проступили жилы. Вой раздался вновь. Это совершенно точно был зверь. Служительница достала меч дрожащими руками, прекрасно понимая, что ей не хватит сил даже на два удара. Она могла надеяться лишь на то, что вид оружия отпугнет неведомую тварь. Рядом с ними зашатались деревья. Раздался треск ломающейся древесины. Леденящие душу стоны переросли в крики. Бэнтэн держалась, чтобы не закрыть уши. Тошнота накатывала на нее с такой силой, что перед глазами плыли алые пятна. Она едва увернулась, когда огромный волк попытался оторвать ей руку. Он выпрыгнул из ниоткуда. Его черные с красным отблеском глаза сливались с темной шкурой, казались двумя каплями крови на золе от костра, неестественно белые зубы не давали пасти сомкнуться – из нее свисал длинный язык в темных пятнах. Зверь, размерами больше напоминающий медведя, чем волка, уставился на жрицу глазами разумного существа: они горели ненавистью, жаждой крови и смутными сомнениями. Он точно не мог решить, насколько необходимо убить их на месте, и всё же в по-животному яростном взгляде прослеживалось пугающее узнавание. Волка не пугали ни меч, ни кровь, ни тем более потерявшая последние силы жрица. Дикарь заметил, что зверь избрал её своей добычей – не успела Бендзайтен отвернуться, как его уже и след простыл. Она старалась не показывать страха, помня, как ведут себя обычные волки. Служительница делала вид, что твердо стоит на ногах и крепко держит меч, хотя была готова рассыпаться в прах от одного неверного движения. Зверь сделал пробный выпад – жрица не отреагировала, почуяв в нем уловку: он хочет вымотать её еще сильнее и попытаться сомкнуть кривые клыки на тонкой шее. Внимательная к его малейшим поползновениям, она пыталась понять, хватит ли ей воли на еще один фокус. Бэнтэн могла бы вновь начертить перевернутую Ингуз и заморозить его, как сделала с рекой, но вряд ли это сильно упростит ей дело; могла бы опалить его огнем или молнией, да только несмертельный удар лишь раззадорит чудовище. Челюсть щелкнула у её щиколотки, окропив голодной слюной – она взмахнула мечом, угрожая отрубить передние лапы. Зверь ехидно щурился – он видел, что никто не собирается вести на него охоту. Бендзайтен неловко перенесла вес на другую ногу и закусила щеку от боли. Глубокая рана на стопе всё никак не проходила. Внезапное осознание промелькнуло в её голове, точно стрела умелого вана. Зверь заметил изменение во взгляде жертвы: кроткое выражение защищающейся овцы сделалось плотоядным, точно под мягкой шкурой таился его собственный собрат. Она вытянула вперед руку и полоснула лезвием по исцарапанному пальцу. Потекла черная кровь. Волк отскочил, он пришел на запах другой крови – той, что покрывала всё её тело высохшими разводами. Он не ожидал крови этого порядка. Служительница подскочила к нему исподтишка и впечатала в морду перевернутую руну Беркана. Его задние лапы вмиг покрылись кровоподтеками, одну из них разрезала глубокая рана. Он взвыл, переходя на визг и вдруг упер в нее взгляд умных глаз. Из пасти раздался рычащий голос, слова древнего языка. Кто ты такая? Служительница почувствовала, как полегчало её ногам, как все увечья благополучно перешли к её обидчику. Она не смогла сдержать полубезумной улыбки и почувствовала, как кровь из носа стекает ей на губы и расползается по зубам. Последние силы покидали её, забирали с собой её сознание. Она готова была бежать, куда глаза глядят, упасть в обморок в кустах и надеяться, что никто её не найдет, но уже слышала крики крылатых чудовищ. Кто ты такая? Темная фигура приземлилась возле нее, спрыгнув с дерева. Дикарь ударил волка по морде голыми руками. Тот вцепился ему в руку ослабевшей от шока пастью, но ни звука не вырвалось из его врага. Мечник согнул руку в локте и лишь сильнее навалился на зверя, не давая ему никуда деться. Послышался хруст и скулёж. Рассвирепевший дикарь отказывался отпускать волка, пытавшегося вырваться: он бил его по морде со всех сил, угрожая лишить клыков. Рана на лапе не давала ему сбежать. Жрица почувствовала, как что-то теплое капает ей на щеку. Темная рамка зрения сужалась, пальцы немели. Она медленно оседала на землю. Ей хватило сил задрать голову – наверху была сломанная ветка, с которой непрестанно лился древесный сок. Должно быть, именно на ней притаился мечник. Она не могла больше пошевелиться, только двигала глазами, проваливаясь в темноту. Сквозь ветви и крону проступило лицо. Ствол, казавшийся ей неподвижным, медленно и мерно дышал. Бэнтэн могла различить руки и ноги, грудь, шею и лицо с дырами вместо глаз. Она попыталась оглядеться – во всех деревьях отныне ей мерещились человеческие фигуры. Древесный сок, маравший ей щеку, упал на губы. Жрица явно различила металлический вкус теплой крови. Лицо дерева исказилось, наполнилось страданием. Оно заговорила с ней на том языке, что преследовал её в этом мире; на языке, что был отчасти ей знаком. За что ломаешь? Она вспомнила Альвхейм и его самый дальний Лиственный остров. В её голове пронеслось, что было бы неплохо наведаться на Великий Север осенью, а лучше зимой, чтобы успеть на охоту. Томящееся лицо дерева расплывалось, превращалось в лицо Фригг, которой жрица так и не успела ответить на письмо. В последние секунды сознания она услышала, как большие лапы уносят как можно дальше своего хозяина, краем глаза Бендзайтен заметила мелькнувшую черную шкуру. Самым последним она увидела залитое свежей кровью лицо дикаря. Оно ей кого-то напомнило. *** Тот сидел, разложив массивные южные свитки на небольшом восточном столе. Ему предлагали воспользоваться кабинетом Хозяина Востока – мудрец отказался: понимая, что сам он не лёгок в общении, Тот находил Тамотэна не просто тяжелым, но неподъемным и старался по возможности обходиться без его вмешательства. Папирус водопадом свисал с обеих сторон его рабочего места. Стоя, бог мог увидеть его целиком. Толку от этого было мало. Даже самая точная карта при всём желании не могла показать, где в данный момент находится жрица и как она могла пропасть. Массивная седая голова прокручивала все возможные исходы, всегда заканчивая тем, что был бы какой-то след, осталась бы какая-то весть, зацепка. Но жрица растворилась в воздухе, как дым на ветру. Вина грызла мудреца, на её зубах хрустела его челюсть, постоянно напоминавшая Бендзайтен использовать Зеркала, а не посох. Язык же она давным давно проглотила, лишив его возможности оправдаться хоть для самого себя. Самым неприятным было тихое и кроткое напоминание рассудка, проявлявшееся, когда версии заканчивались: “Ты же знаешь, где она сейчас”. Тот гнал его от себя с упорством слепца, уверенного в собственном зрении, успокаивал себя тем, что этого не может быть, не хотел верить и не верил, потому что это значило одно – безвозвратную потерю редкого существа, которое, стиснув зубы и скрепя сердце, он мог шепотом назвать дорогим его иссохшему сердцу. Со стороны ворот показалась яркая вспышка. Тот оторвался от свитков и карт, почти бегом спускаясь вниз. Он едва не столкнулся с младшей богиней храма Тысячи дверей, но та застыла на месте, пораженная видом мудреца – она ни разу не видела его таким взволнованным. Тот застал господина дорог, когда тот обменивался парой слов с Хозяйкой. Она ушла от них в сад, потакая лисам. Дзидзо заметил южанина и ответил ему привычной добродушной улыбкой, набивая трубку табаком четвертый раз за утро. Тот стоял молча, будто ожидая, что собеседник что-то ему скажет, но не выдержал и минуты. – Почему вы ничего не говорите? Вы же были в пространстве между мирами, неужели там ничего не нашлось? – заговорил Тот нетерпеливым тоном. Дзидзо даже не посмотрел на него. Он продолжил начинять трубку табаком, спокойно подошел к зажженной лампе и прикурил от нее. Лишь втянув в себя дым успокаивающих трав, божество ответило мудрецу. – На Востоке мы полагаем, что у нашего собеседника тоже есть глаза и уши, и надеемся, что он умеет ими пользоваться. Голос его всегда ровный и спокойный на секунду стал едким, как кузнечная гарь. Тот продолжал смотреть на него таким же взглядом умалишенного. – Неужели вы и вправду думаете, – он прервался, чтобы вдохнуть дым, – что найдя хоть самую малую зацепку, я бы не принёс её в этих же руках? – Дзидзо зажал трубку губами и показательно поднял грубые ладони. – Как видите, чисто. Ни единого следа, ни намёка, ни даже волоса. – Почему бы просто на запустить в пространство сотню лис? – бросил Тот тоном недовольного господина, увидевшего отлынивающего раба. – Пусть ищут, стирают лапы в кровь, но ищут. Дзидзо приподнял брови и пожал плечами. Его верхняя губа напряглась, будто он почувствовал запах гнили. – Наши служанки принадлежат Хозяйке. Это её дело – отдавать их или нет. Нужно понимать, что большая часть может заплутать и не вернуться. – Жрица стоит дороже сотни служанок, – ответил Тот озлобленно, почти обиженно. – Не надо, – невозмутимо сказал Дзидзо, смерив южного мудреца глазами, видевшими смерть во всей её красе. – Я понимаю, вы злы и напуганы, как и мы все. Я привел её в этот храм маленькой девочкой. Малышкой в треть моего посоха. Я видел, как она растет, как её глаза оттаивают от безвольного инея. Я говорил себе: “Нет, не может она быть демоном. Она так преданно и верно ждёт меня, при всяком звуке оборачивается к окну, лишь бы не пропустить и встретить первой”. Это вам она жрица, может, подруга, но нам она семья. И подобных сравнений я не потерплю даже с дражайшим ребенком этого мира. Смерть есть смерть. Ни дороже, ни дешевле. Пока вы в этом храме, не смейте и пытаться применить к смерти арифметику. Поверьте, я знаю, что за этим следует. Тот замолчал, удивленный и пристыженный словами господина дорог. Он так редко злился и показывал себя с любой стороны, кроме добродушия, что подобие гнева вызывало оторопь у любого его собеседника. Раздался топот беспокойных босых ног. – Ну вот, – вздохнул Дзидзо. – Мы напугали Удзумэ. Теперь опять не заснет ночью. Хорошо хоть северяне её успокаивают. Неплохие ребята, если с ними подольше побеседовать. Бессмертная безмятежность возвращалась к нему точно прилив, сглаживала нервные морщины и резкость в голосе. – На Юге мы так не делаем, – глухо сказал Тот. – Не пугаете маленьких девочек? Удивительно, – усмехнулся бог. – Мы не полагаемся на глаза и уши собеседника, поскольку не всегда можем надеяться на свои, – добавил он почти извиняющимся тоном. Дзидзо пожал плечами и добродушно откинулся на спинку стула. – Все мы разные, как ни крути, – он выдохнул дым колечком и ребячески выдул в него дымовую стрелу. – Временами я думаю, что в этом и есть наша великая сила. Вы слышали историю о слепцах и слоне? – Снова история про великую мудрость? – Однажды смертный царь пригласил слепых ко двору, – начал он, не дождавшись ответа, – чтобы они на ощупь рассказали о том, как выглядит слон. Тот, кому досталась нога, сказал, что слон похож на колонну, тот, кому досталось ухо, сказал – на сито, кому хвост – на бечевку, кому… – он махнул рукой. – Сам не помню дальше, это Дзюродзин у нас кладезь мудрости. – Которую никто не понимает, – покачал головой Тот. – Настоящая мудрость не каждому дается, – продолжил Дзидзо. – Что касается настоящих законов этого мира – все мы слепы, какими бы мудрыми богами ни были, но я верю в одно: если достаточно слепцов возьмутся наощупь описывать слона, то рано или поздно у них получится, потому что из разного создается цельное, – он удовлетворенно высыпал золу из трубки себе в ладонь и выпустил её в окно. – Вы действительно думаете, что она там? Тот вздрогнул. Господин дорог посмотрел на него с вековой проницательностью, привыкший общаться глазами, но не ртом. Южному мудрецу показалось, что его самого только что прочли как книгу. – Да. Я действительно так считаю, – он почти заикался, когда говорил, точно это признание из него выбивали ударами. – Тогда плохи её дела, как и наши. Если только она не разбилась на тысячу осколков, как Зеркало. Ей же лучше. Брови южанина метнулись к переносице. Он не мог поверить, что Дзидзо, так тихо, спокойно и преданно любящий служительницу говорит настолько крамольные вещи. – Не смотрите на меня таким взглядом. Это неприлично, – говорил бог с доброй веселостью, пытаясь скрыть печаль. – Вы не знаете всей истории Хозяев. – Я знаю, что он выбрался оттуда. Дзидзо кивнул, но тут же покачал головой. – Он выбрался, но самый близкий ему – не смог. На моих глазах он наложил свою печать и пропал в алом сиянии пропадающего мира. Путь оттуда только один, и само то, что Тамотэн его преодолел – невообразимо. Вот только тот, второй, не сумел. И это навсегда сделало Тамотэна трусом. – Подождите, но как? – недоумевал Тот. – Вам будет сложно понять, вы же не с Востока, – кивнул самому себе Дзидзо. – Едва выбравшись самому, он не нашел силы спуститься туда вновь, пусть на дне прозябало самое ценное его сокровище. Гораздо легче было подумать и поверить в то, что он погиб. Ну, столько-то лет спустя он точно погиб, не мне вам рассказывать, к какому безумию приводит смешение светлой и темной крови, а тёмной там предостаточно. Но если бы Хозяину хватило сил, хватило воли, он бы не струсил, он бы заплатил эту цену, он бы спустился и нашел его. – Но у кого дернется язык назвать героя войны трусом? – Ни у кого, – усмехнулся Дзидзо, теряя взгляд в чаще леса, откуда вылетела стайка птичек. – Разве что у самого героя. Даже он, бы никогда такого не позволил. Мальчишка очень почитал отца. – Вы так уверены в догадках. – Это не догадки, – резко сказал Дзидзо. – Я знал его достаточно хорошо, чтобы так говорить. В конце концов, в войну я служил под его началом и посох свой получил по его решению, – он качнул посохом в руке, точно взвешивая его столько лет спустя. – Я думал, он всегда принадлежал вам. – Игрушка одного из сыновей наших серебряных звезд. Он умер – её отдали мне и посвятили в старшие. Война в нашем крае много-кого переставила местами. Пользоваться научился, вот только понятия не имею, как он в самом деле работает. Боюсь, высшие унесут эту тайну с собой в конец времен, – господин дорог тяжко вздохнул. – Я бы с радостью вернул вас в храм Истории, когда появятся силы. – Нет, – без раздумий ответил Тот. – В этом нет необходимости. – Что ж, могу понять. Не люблю, когда воспоминания преследуют назойливее, – он замолк и нахмурился, – синицы? Одна из круживших у окна птиц подлетела к нему. На лапке у нее болтался крошечный сверток. Дзидзо покачал головой, извиняясь за прерванную беседу. – Прошу меня простить, – подорвался он с места. – Если вас не затруднит, передайте Хозяйке, что на ужине меня не будет. Если спросит, куда же я пропал, скажите, что ушел к Нурарихёну. Ну-ра-ри-хё-ну. Запомнили? *** Она не могла вспомнить, что с ней произошло. Глотать было больно, но кто-то упорно вливал в нее холодную воду. Она могла чувствовать, как жидкость прочерчивала путь по пищеводу и булькала в животе. Ей подумалось, по крайней мере, в ней нет дыр или чего похуже. Снова звенел в голове голос Браги, упрашивающего её не заигрываться с северными письменами. Чьи-то руки хлопали её по бедрам, точно пытались сбить надоедливых насекомых. Недовольно нахмурив брови, Бендзайтен оттолкнула неприятную заботу и попыталась открыть глаза. Её веки будто склеились, сложно было отодрать одно от другого. В голове пронеслась мысль: как же долго она спала? Мышцы, расслабленные долгим покоем, противились её потугам встать, сесть, даже повернуться. Жрица с болезненным стоном потерла глаза: между её ресниц оставались куски соринок, золы и песка. Перед воспаленным взглядом предстал каменный потолок. Она привстала и тут же повалилась назад. Сильная рука потянула её за плечо, возвращая в сидячее положение. Дикарь смотрел на нее с глупой и бездумной улыбкой, какой, бывает, улыбаются годовалые дети. Медленным наплывом до нее доходило всё то, что случилось. Бендзайтен попыталась заговорить и тут за закашлялась. Мечник резким движением приставил ей к губам треснутый кувшин, на дне которого плескалась вода. Чуть пыльная, с привкусом глины, она тем не менее была не отравлена и не из Мертвых вод. Ей оставалось лишь гадать, где же он умудрился достать питьё. Она сжала руки в кулаки – пальцы были холодны, ногти чуть посинели. Служительница поняла, почему дикарь пытался прохлопать руками всё её тело: он не мог понять, как в складках штанов помещается так много вещей, старался отыскать её пропавшую накидку. Борясь со звоном в голове, Бэнтэн пыталась оглядеть, в каких условиях находится. Это была очень темная комната каких-то руин. Служительница размяла шею и цеплялась затачивающимся зрением за любые предметы поблизости. Сама она лежала в углу у стены в куче пыльного тряпья, кое-где подпаленного, кое где начавшего нещадно гнить. Ткань походила на ту, которой были обмотаны конечности дикаря. Ближе к центру находилось углубление, полное золы и лежалых сырых углей. Весь потолок над этим очагом был чёрен от копоти, как безлунное ночное небо. Свет проникал сюда из трещин в потолке и крыше. Просветы, похожие на звезды, освещали этот убогий альков. Вынужденная отрешенность, аскетичное убранство и удивительный покой делали его похожим на храм. Сквозняк проскользнул внутрь вольным гостем – жрица поежилась, ей всё ещё было холодно. Она положила холодные ладони на грудь и шею. На всем теле оставались продольные разводы, будто её обтирали грязной тряпкой, по теплой груди пошли мурашки от прикосновения холодных пальцев – Бендзайтен не чувствовала стыда от наготы. Она не стыдилась своего голого тела перед богами, но перед дикарем ей было еще меньше дела до того, что он видит. Для нее это было всё равно, что пройтись голой перед дворовой овчаркой. Когда нежданный холод поднялся до её плеч, она не выдержала и достала накидку. Дикарь сидел в противоположном углу, с которого проще всего было присматривать за входом – огромной трещиной в стене, от пола до потолка; настоящий проем завалило камнями еще десятилетия назад. Он бросал в сторону Бэнтэн сверкающие взгляды и наблюдал за ней со странным интересом. Его большие глаза следили за каждым её движением, казалось, учили язык, которым говорило её тело. Иногда он отвлекался на детские забавы: переставлял местами сколотые и треснутые кувшины, выглядывал и долго следил за чем-то снаружи, завязывал узлы на обрывках ткани, всё еще покрывающей его длинные руки. Дикарь выглядел уставшим и встревоженным. Она догадалась, что он сторожил её из какой-то странной преданности. Изможденный долгим бодрствованием, он сел, поджав под себя ноги, откинулся спиной на стену и прикрыл глаза. Бендзайтен продолжала ловить его робкий взгляд из-под смеженных век и глядела в ответ, ничуть не стесняясь – теперь она могла позволить себе рассмотреть его: крупный, хоть с Тюром не сравнится, но с отпрыском великанов соперничать смог бы мало кто; сухожилия и мозоли на руках говорили о привычке держать меч и сжимать кулаки; ногти были в таком ужасном состоянии, что проще было бы поступить, как с волосами – вырвать с корнем в надежде, что вырастут новые; мелкие шрамы покрывали его тело тонкой сетью, кроме лица. Пока она спала, он смыл грязь с лица и волос, как неряшливый сын, пропустив шею и место за ушами. Теперь она еще сильнее боялась присматриваться к нему. Над ним вуалью расплывалось другое лицо. Содрогаясь от холода, Бендзайтен обняла свои колени и положила на них подбородок. Она закрыла глаза, проваливаясь в мысли, что преследовали её все это время и не получали должного внимания. – Должно быть, я мертва, – отстраненно сказала жрица еле слышным шепотом. – Да, должно быть, меня загрыз огромный волк, когда мы шли через лес, полный древесных трупов, – она тяжко вздохнула. – Или ты всё же утопил меня в кровавой реке, и мне приснился лес, приснился волк, приснилось всё это, – её руки обвели полукругом их скромное убежище. – Нет, не может быть, чтобы душа моя отмучилась так быстро. Тогда я умерла в огне и горю в пламенной могиле? Жаль, мне было бы теплее, чем сейчас, – она попыталась убрать под накидку озябшие ноги. – Быть может, я умерла от сотни рук гекатонхейра, или мою голову размозжило под завалами, или моё тело гниет на дне болота с такими же страдальцами, или я всё же захлебнулась в полом холме, а может я-таки сорвалась в толпу оголодавших смертных, и мои кости всё еще хрустят на зубах одного из них, или те страшные гарпии подкидывают моё тело в кровавый смерч, сшивая и распарывая в воздухе, или змееподобный страж всё же задушил меня в кольце своего хвоста, – Бэнтэн говорила дрожащим голосом на одном дыхании, застигнутая врасплох пережитыми кошмарами, терзаемая их призраками, точно до этого не находила времени на разговор с каждым из них. – Нет, – она покачала головой, – если и так, то умерла я еще раньше: когда разбилось Зеркало, и я оказалась здесь, – её плечи задрожали от сдерживаемых рыданий, запертых меж ребрами, точно за решеткой. Теплая рука прикоснулась к её ледяной стопе. Она вздрогнула от мимолетного испуга. Дикарь бесшумно оказался рядом с ней, обеспокоенный целой рекой печальных звуков, вытекающей из рта этой странной женщины. Всегда прямая и несгибаемая, как ромбы на её накидке, она скрутилась перед ним улиткой и склонила голову, точно увядающий цветок, холодный и сухой. Дикарь видел, что страх перед ним не до конца отпустил её. Он отошел к своим кувшинам и стал по запаху искать необходимый. Специфические испарения черной жидкости разъели его пазухи. Под удивленным взглядом женщины он побросал на угли всё, что могло гореть: от мотков ткани до сухих ветвей; вылил немного черной слизи из кувшина сверху и захлопал ладонями по полу в поисках кремня. Одной искры хватило, чтобы всё вспыхнуло теплым желтым огнем. Дикарь обернулся на нее – она смотрела на огонь глазами на мокром месте, готовая разразиться слезами. Он подумал, что снова напугал её, но стало теплее, и довольный тем, что она перестала дрожать от холода, он вернулся на свой пост. – Я так давно не видела очага, – сказала Бендзайтен, глядя на теплое защищающее пламя. – Я так давно не была дома. Крупные слезы покатились по её щекам. Краткий отдых разбередил в ней душевные раны. Она пыталась успокоиться, но не могла перестать плакать, как малолетняя девочка, впервые осознавшая истинное бессилие. Непреодолимая тоска по родному миру, родному храму, накрыла её с головой. Мысль о далеком тепле, о спокойном уюте, чистых простынях и согревающих объятиях замедлила её, погрузила в трясиноподобное уныние. Она видела мир сквозь мутный лед, слышала – сквозь воду. Упадок духа достаточно замедлил полет мыслей жрицы, чтобы догадка, летающая внутри сознания назойливой едва слышной мухой, навязчивой, но почти немой идеей, заявила о себе. Тихо, будто опасаясь и совершенно не желая услышать ответ, она обратилась к спутнику, чуть задремавшему от тепла костра. – Хатиман, – голос её был так тих, что она опасалась, будто он может и пропустить его мимо ушей. Горло сдавило тянущее удушающее чувство. Она почти онемела. – Хатиман, – позвала она уже громче. Он не реагировал. Спокойствие приятной волной растеклось по её телу. Это не он. Не может быть он. Хатиман погиб сотню лет назад где-то среди кошмаров Забытого града и потерянного мира. Это другой несчастный, о судьбе которого она может только догадываться, жизнь которого от нее скрывали в очередной раз ради её же блага. Огонь озарил каменные стены, казавшиеся стенами пещеры. Она будто сидела у костра первого храма первых смертных, не знающих ни о жречестве, ни о богах, лишь нащупавших их невероятную силу и мощь, но не знающих ни как к ней подобраться, ни как восхвалить её. Бэнтэн напрягла глаза и чуть подалась вперед, точно близорукая. Сперва ей показалось, что на стене выцарапаны какие-то надписи, но это оказались засечки, какие оставляют охотники, по дням пребывания в лесу. Она попыталась их сосчитать, но неизменно сбивалась со счета, доходя до пяти тысяч – конца одной из четырех доступных ей стен. На потолке в бликах костра, среди копоти и дыма тоже угадывались те же самые засечки, гораздо более неряшливые. Кровь резко прилила к её конечностям. Она встала с грязных гниющих тряпок и, шатаясь, короткими, несмелыми шагами двинулась к трещине. Бендзайтен выглянула наружу – они были в самой низине Забытого града. Череда бесконечных спусков закончилась здесь, в обители полуразрушенных древних построек. Вдали она видела редкое возвышение, большую стеллу, центр города. Нутром Бэнтэн поняла, что именно туда и лежит их путь. Кругом было тихо и пустынно. Ни демоны, ни смертные не осмеливались заходить в это место, в оставленные всеми катакомбы склепа умершей эпохи. Она набралась смелости и вышла на тусклый свет вечно агонизирующего, но никак не находящего силы погибнуть неба. Логовом дикаря, его пещерой, была последняя оставшаяся стоять пристройка древнего дворца. Служительница равнодушно глядела на обнаженную тайну прошлого: у нее не было сил на раздумья, она не хотела разгадывать ту загадку, которую затем придется поспешно забывать. Её гораздо больше интересовали следы возле трещины. Красная глина сохранила отпечатки нескольких пар ног. Отпечатки дикаря Бэнтэн узнала сразу – её привлекли те, что были чуть меньше или больше. Небольшими тропками они расползались вокруг убежища корнями грибницы. Она проследила за ними и увидела камень, приспособленный под точильный, чуть дальше была вырыта яма, но подойдя ближе, Бендзайтен поняла, что это колодец, достающий до некоего подземного источника. Рядом на колышек была намотана веревка, в которой узнавался шнур от рукояти восточного меча. Эта деталь умилила её. Она прошла дальше, за пристройку, узнавая быт солдат в разложенных точильных принадлежностях и щетках, в по-походному разложенных бревнах и булыжниках около горсти золы. Её взгляд привлек серебряный блеск на одном из небольших холмов. Предчувствия, что если она пойдет дальше, то её остановят, заставило жрицу обернуться. Дикарь выглядывал из-за угла, точно опасаясь, что она сбежит. Служительница покачала головой и все же подошла к ряду небольших холмиков из глины и камней. Увиденное не удивило и не огорчило её. Она безрадостно хмыкнула, оглядывая наскоро собранные могилы. – Это ты сделал? – спросила Бендзайтен пустоту в глазах собеседника. – Последний из отряда – единственный без похорон. На каждой из могил располагалось покрытое пылью оружие. Она взглянула на подошедшего дикаря, равнодушным взглядом уставившегося на захоронение, будто не понимающего, что это за холмы и что скрывается под ними. – Ты же понимаешь, что мог бы взять один из мечей себе? Жрица протянула руку поправить один из выбитых из основания камней, но её ладонь тут же перехватили. Дикарь смотрел на неё с каким-то суеверным убеждением, что это место священно, его нельзя трогать, даже дышать тут можно только тихо и медленно. Он не помнил никого из павших, но инстинктивно понимал, что это оружие принадлежит мёртвым и должно остаться с ними, точно иначе он лишит их возможности защищаться и не даст упокоиться с миром. – Скольких же ты потерял? Сколько времени здесь пробыл, если с конца войны прошел уж целый век? – бормотала она восхищенно. – Что ты ел всё это время? Как выживал в толпе врагов, превосходящих числом в сотни раз? Огонь и поедание заживо Её вновь напугала мрачная догадка. Она присела на колени и заглянула в щели между камнями – не сразу, но ей попалась на глаза обугленная кость. Мертвец успокоил её. Дикарь остался в её сознании впавшим в безумие воином – не падшим каннибалом. Погибшие были сожжены и обрели свою честную смерть согласно всем канонам. – И ликориса больше нет. Даже воля нам теперь не поможет. Дикарь сел рядом с ней, с заинтересованным лицом копируя движения, хоть не совсем понимая, зачем они нужны. Мечник редко показывал иное выражение, кроме непонимающего, похожего на мину человека, случайно открывшего книгу на ином языке. – Помолиться со мной решил? – с улыбкой сказала служительница. – Нет, не стоит богу молиться, даже такому, как ты – это моё дело, дело смертных и жрецов. Он продолжал сидеть рядом с ней и безучастно смотреть на могилы бывших товарищей, с которыми распевал военные песни, делил кров и пищу, которых похоронил одного за другим, а теперь не мог вспомнить ни имён, ни лиц. Её охватила тоска за навсегда утерянное прошлое. – И почему же ты увязался за мной? – она скользнула взглядом по кресту на его груди. – Ты ведь преследовал меня еще до стен, до города. Я помню твою вездесущую тень. Ты хотел убить меня, я не забыла это, – говорила жрица без всякой злобы, – но ты не убил, когда мог. Несколько раз ты выпускал меня из лап, точно игрался. Хотела бы я, чтобы ты рассказал мне, почему, – её взгляд упал на меч, лежащий перед ней на могильном камне. – Ну конечно. Какой воин не узнает меч своего Хозяина? Ты, верно, служил под началом господина Тамотэна или его сына. Ты был им не последним посыльным – не каждому сам Щит и меч Востока вручит оружие из собственной кузни, – она нащупала рукояти обоих мечей в складках штанов. Уверенность разогнала её сердце до эйфории. Бендзайтен не могла ошибиться. Она знала руки, что медленно и кропотливо занимались этой работой. – Так знай же, что я не просто поверенная твоего Хозяина. Я его дитя. Знай и будь мне верным другом. Она закрыла глаза и начала истово молиться за души всех тех, кто пал в этом мире, разлученный с солнцем, небом и луной. Бендзайтен сознавалась, что никогда не молилась так же пылко, как тогда, никогда больше её душа не приходила в такое откровенное исступление. Она не мыслила себя без богов, не знала, какими словами описать себя, кроме “жрица”, “слуга” и “раба”. Больше всего ей хотелось вернуться в услужение и промолиться о всех павших, о благополучии мира до тех пор, пока колени совсем не перестанут держать её. Едва поднявшись, она побрела назад, в покой убежища, под сень ночи из копоти. Дикарь остался у могил. Он будто продолжал молиться о своем. Его спина в разорванных доспехах, в обугленной ткани продолжала преломляться в её глазах. Она ничего не могла поделать с собой: слишком явно он напоминал ей Хозяина Востока. Её нутро чуяло неладное, будто видело ласточек, летающих низко в солнечный день. Уже заворачивая за угол, она остановилась и в последний раз взглянула на дикаря. – Хатиман, – громко сказала она, – Хатиман, пойдем обратно. Он не повернулся, продолжал дышать мерно – её голос был для него невразумительными завываниями ветра. Бендзайтен выдохнула обреченно и настороженно. В ней клокотала последняя догадка, нарисованная его детской улыбкой и ребяческой непосредственностью. – Флажок, – прошептала она, глядя на его затылок с обреченной надеждой ошибиться. – Флажок, пойдем к костру. На неё уставились всепонимающие огромные глаза, выплавленные из чистой меди, затертые безумием до царапин. Этот взгляд, полный разума и горя, вышиб из её легких всю суть. Он смотрел на нее испуганно, точно она только что раскрыла величайшую его тайну. Но сознание никогда не задерживалось в нем надолго. Его душа будто выныривала со дна Мертвых вод, чтобы глотнуть воздуха, и снова погружалась в сумрачную глубину. – Ну конечно, – пробормотала Бэнтэн, подходя к нему, пока он по крупице переставал понимать, что происходит. – Ты провел здесь сотню лет, если не больше, и выжил. Никому бы это не было под силу, но ты смог. Сын благородной богини, матери плодородия, не нуждается в еде. Сын многослышащего бога на десятки ли вокруг распознает и друга, и врага. Воля питала тебя всё это время. Какой же силой ты обладал, что она все еще не иссякла? Стыд застыл в его зрачках, теряющих осмысленность. Она взяла его за руку и повела за собой, в логово. Они сидели у догорающего костра. Убедившись в его природе, жрица не простила бы себе, если бы продолжила обращаться с ним, как с любимой собакой или нелюбимым ребенком. Бендзайтен смотрела на его спокойное лицо, находила всё больше сходств с Тамотэном и тем юношей, которому писала письма, а там, где не находила, дорисовывала мышцы поверх скелета. Ему не обязательно было говорить – она уже слышала его голос между своих ушей, внимала ему с благоговением и трепетом. Буря чувств затягивала её душу в смерч куда более сильный, чем тот, от которого ей уже приходилось сбегать. Хатиман осоловело хлопал глазами, когда почувствовал на коленях мягкую ткань, и ромбы расплылись перед ним плывущим узором. Он проваливался в сон, который так редко мог себе позволить. Существо возле него баюкало своим мягким голосом, в котором так часто мелькали почти знакомые имена. Его сердце судорожно билось, точно еще пару минут назад он испытал серьезное потрясение, но уже не мог вспомнить, какое. Мы выберемся отсюда, клянусь,что выберемся. А если нет, то твой отец придет за нами, он уже идет, я знаю. Как бы я ни бедокурила, он всегда приходил и помогал мне. Всегда… *** Отдых придал им сил. Внезапное открытие сблизило так, как это не смогла бы сделать кровь: ни общая, ни пролитая. Остатки отчаяния покинули Бендзайтен. Она больше не была жрица без бога. Ей было, кому служить, кого почитать. Возвращение домой стало в её глазах священной миссией, великой целью, путеводной звездой. Служительница навестила могилы на дорогу, будто извинилась перед ними, созналась в краже последнего живого их товарища. Она показала Хатиману, как следует прощаться с мертвыми, чтобы не обидеть их и не прогневать – он повторил за ней всё, не понимая ни слова, не различая ни жеста. Их путь лежал через причудливые руины, полные колонн, разрушенных барельефов и выцветших красок. Развалины заворожили Бэнтэн против её воли. Иногда она мельком видела осколки расписных кувшинов, статуэток и гравюр. Хатиман заметил интерес чёрных глаз. Он тщательно следил за её взглядом и сердцебиением, останавливался каждый раз, когда оно учащалось или затормаживалось. Он мог не понимать слов радости или страха, но чувствовал их сетью расползающимися по её телу. Мельком она увидела в окне одного из зданий разбитый кувшин, расписанный цветочным узором. Ей хотелось подойти ближе, осмотреть его, но эти желания показались ей слишком глупыми и бесполезными. Пройдя мимо, служительница загрустила об утерянной возможности. Хатиман запропастился на минуту и нагнал её быстрым шагом. Он вручил ей осколок с таким видом, будто возвращает благородной госпоже утерянный золотой браслет. В нем сквозила грация придворного и утонченность ребенка высшей знати, с чем не смогли ничего сделать ни безумие, ни грязь. Она благодарно приняла его подарок, обводя кончиками пальцев рисунок цветка, казалось, готового распуститься, лишь ожидающего своего часа. Цветок был так мил, так жив, что служительнице стало жаль оставлять его в этом мире. Бендзайтен задумалась: а ведь здесь кто-то жил. Чья-то поднаторевшая рука бережно выводила эти узоры. Как безвольное существо могло создать что-то настолько живое на бездушной глине? Как могло вдохнуть жизнь в мертвое, подобно богу? Она не хотела об этом думать, но иногда этот расцветающий на глине цветок вновь раскрывал свои листья перед её сознанием. Тогда она вновь задумывалась над вопросом, тяготящем её не один десяток лет: кем же был тот враг, с которым воевали её боги? Они шли по узкому проходу между столь тесно построенными зданиями, что если бы в них поселились любовники, им никогда не пришлось бы выходить – окон хватало бы и за глаза, и за всё остальное. Было тихо, но внезапное беспокойство заставило Хатимана остановиться. Он напрягся, завертел головой, как делал всегда, если ощущал чье-то присутствие. Бог расправил плечи, чтобы казаться больше и уставился в одну точку. Жрица поняла – там возможный враг. Она попыталась успокоить спутника. Большая драка поднимет большой шум. Им нужно пройти дальше незаметно. Служительница взяла Хатимана за руку и попыталась оттащить подальше от прохода, приговаривая, будто знает, куда идти. Краем глаза она заметила, что там действительно были демоны: стражи стояли блокадой у центра Забытого града. С ними можно было справиться, знай Бэнтэн их точное количество. В тот момент она отказывалась идти на любые риски. – Пойдем, – сказала она неуверенно, будто решилась перейти реку по льду ранней весной. – Идем, Флажок, я знаю, куда идти. Странное чувство настигло её – сумеречное и бесплотное воспоминание, что здесь есть еще один проход, никому, кроме нее, не известный. С недавних пор Хатиман верил ей безоговорочно, он пошел бы за ней и в огонь, если бы женщина в ромбах сказала, что больно не будет. Она ступала по голой холодной земле босыми ногами и чувствовала взявшийся из ниоткуда шелк травы, доходящей ей едва ли не до локтей. Призрачное прикосновение разбежалось по её телу мурашками. Волосы на затылке приподнялись, почувствовав тень прошлого. Жрицу поразило безотчетное желание посмотреть вверх, точно она ожидала, знала в полной уверенности, что там будет. Жрица не выдержала и подняла глаза. На секунду перед ней предстало раскинувшееся ковром голубое небо с начесом облаков. До того красивое и большое, что она вновь испытала невольный детский страх: будто ребенком Бендзайтен боялась лишний раз поднимать голову, опасаясь провалиться в синюю бездну. Перед ней представали воспоминания не четче пара, эфемернее течения времени, но они были в её голове. Она и не подозревала, что когда-нибудь найдет в библиотеке из сотен своих историй какие-то детские каракули на краю полки, но найдя, со скупостью служанки прижала их к сердцу, как часть великого сокровища, что у нее успели отобрать господа её судьбы. Жрица ощутила внутреннюю потребность обратиться к Хатиману, рассказать ему о странном чувстве, что эта земля, эти здания, всё это место ей знакомо, что пройдя тысячи ли за сотню лет, её ноги ещё помнят эту дорогу. Пусть он не поймет смысл, но поймет чувство, разделит его с ней. И только Бэнтэн чуть сжала его широкую ладонь, чтобы обратиться к нему и заговорить, во рту у нее пересохло. Она передумала. Через все мысли в её голове пробились громогласные крики тревоги, настороженности и недоверия. Они говорили, что не стоит благородному господину знать о её истинной природе. Она расскажет ему потом, когда узы повелителя и слуги свяжут их настолько, что в этом не будет ни угрозы, ни страха, а пока даже безобидный намек не стоит её чаяний и их грядущих ссор. Демоны зашевелились, точно почувствовали дыхание чужих, заподозрили, что их пытаются провести. Бендзайтен старалась лаской увещевать Хатимана пройти с ней. Они дошли до огромного здания, поражающего как своими размерами, так и разрушением, его застигнувшем. Оно было настолько плотным слоем покрыто копотью золой и сажей, что её глаза сами невольно нарисовали, как пламя смерчем вырывалось из его окон, как камень плавился в стекло под гнетом огня. Они скрылись в ближайшей пристройке. Странная внутренняя убежденность подсказывала Бендзайтен, что через этот мертвый дворец, сожженный за грехи его бывших хозяев, можно будет пробраться через демонов, охраняющих центр Забытого града, обитель их спасения. Внутри было темно и тихо. Сами демоны, будто забросили этот памятник собственного поражения из гордыни или же относились к нему с сакральной предосторожностью. Служительница выдохнула, прошла чуть дальше по развалинам коридора и села на обвалившуюся колонну: без ликориса, без еды и воды она больше не могла позволить себе сильно уставать. В ней заговорила надежда, что она сможет напрячь все силы своей памяти и вспомнить, какими были эти двери, эти стены, но видений прошлого больше не было, точно их давным давно вымели за порог, чтобы освободить место. Хатиман же бродил вдоль разрушенных стен с первозданным интересом. Он встал у окна, края которого расплавились и поплыли от чудовищного жара. Жрица присмотрелась, потрогала кончиками пальцев: не все из стен были черны только от копоти, некоторые состояли из драконьего стекла. Обсидиан расплавился и немного поплыл, но сохранил форму наличников. Бендзайтен боялась даже представить, пламя какой силы бушевало здесь. Они вполне могли идти по золе погибших жильцов этого дворца и не замечать их в куче пыли. – Флажок, – позвала она Хатимана. Он стоял у покрытого гарью окна – рисовал пальцем на подоконнике кружочки и палочки. – Флажок, оставайся здесь, я немного пройдусь по коридорам и найдутся путь дальше. Никуда не уходи. Блуждание по пустым коридорам и комнатам, носящим в себе печати прошлого напомнило ей свидание со среброглазыми богами. Мебели почти не осталось, всё было изъедено огнем. Горел весь дворец, от пола до потолка. Стены, облицованные серебром и золотом плавились, стекали вниз застывшими водопадами, обнажая камень. Дверей почти не осталось, только проходы из камня хоть как-то сохранили свою суть, и те треснули под воздействием высокой температуры. Бендзайтен прошла уже достаточно далеко. Она понимала, что если в очередной раз завернет куда-нибудь, то точно заплутает и не найдет дорогу назад. “В следующий раз надо будет делать пометки”, – подумала жрица и наткнулась взглядом на редкую уцелевшую дверь. Она была полностью вырезана из камня, казалась такой тяжелой, что её не смогли бы разломать и самые сильные эйнхерии Асгарда. Служительница подошла ближе и пригляделась к щели между дверью и стеной – она была до того тонка, что и самый раскатанный лист восточной бумаги не смог бы пролезть в неё. Жрица осмотрела петли, держащиеся на добром слове и собственной костной старости. Нет, не стоит пытаться ломать то, под чем можешь оказаться похоронен. Она протянула руку и попыталась открыть её, надеясь, что хозяева были слишком заняты своими бедами, чтобы запирать даже самые ценные свои тайники. Её ладонь пронзил легкий ток. Дверь скрипнула и поддалась, заманивая внутрь. Любопытство Бэнтэн размяло кости и потянулось: ей до чесотки хотелось увидеть хоть одну комнату, которую тронуло лишь время, но не пламя. Внутренняя мгла казалась плотным туманом. Служительница вошла внутрь, убеждаясь, что эта комната почти не пострадала: без окон, за самой надежной дверью из всех, она оказалась оторвана от тягот и катастроф за стенами. Все в ней было накрыто льняными полотнами, точно спущенными парусами. Они потускнели от времени, походили на пергамент, но замкнутое и сухое пространство отчасти сберегло их. Жрица вошла глубже во тьму, освещенную полосой тусклого света. Глаза постепенно привыкали к темноте. Из пустоты проявлялись очертания предметов. Служительницу заинтересовал отстоящий ото всех невысокий прямоугольник, прикрытый льном, что вуалью. Она подошла и отодвинула занавес затхлости, прикрывая нос. Ткань порвалась в заломах. Бендзайтен показалось, что это была кожа времени, иссохшая и хрупкая. За тканью было золотое зеркало. Жрица готова была поклясться, что оно выплавлено из того же металла, из которого сделано её маленькое ручное зеркальце, доставшееся от Афродиты. Она отыскала его в кармане и сравнила их, посмотрев на одно поверх другого – это точно было солнечное золото. Отражение перестало двигаться синхронно с ней. Оно убрало зеркало в карман штанов и улыбнулось Бендзайтен с кротостью и услужливостью истинной жрицы. – Здравствуй, хозяйка, – заметив испуг в глазах служительницы, отражение засмеялось. – Ох, неужели вы разучились читать? – оно указало на рамку тонким пальчиком. Наверху было написано “ἀντανάκλασις”. – Антанаклазис, – прошептала жрица. – Ты напугал меня, – ответила она, переводя дух. – Настолько я вас напугал? А что бы было без полотен? Тут все уцелевшие братья и сестры этого зеркала, – отражение закружилось по комнате среди скопища зеркал, накрытых льном, как одеялом. – Это всё тоже зеркала-антанаклазисы? Отражение кивнуло. – Они самые, хозяйка, – сказала девушка в зеркале. Её тон кожи начал меняться, здороветь, глаза и лицо приобретали былой свежий вид. Что-то случилось с её волосами. Бендзайтен мигом прикрыла отражение тканью. – Почему вы не смотрите на меня, хозяйка? Не хотите знать свое истинное отражение? – Я не хочу, – сдавленно сказала жрица. – Мне нет нужды знать, как выглядит мой эйдос. – Неужели боитесь увидеть когти и клыки? Нет их у вас, – отражение засмеялось, подо льном вспыхнуло сияние золотых искорок. – Вас породили не те, кто сейчас бродит по этой земле: не стражи, не великаны, не даже гарпии. Боги перекроили вас, но не так уже сильно изменили. – Не может этого быть, – неверяще зашептала служительница. – Я видела демонов, среди них все схожи с животными или ночными кошмарами. – Демон демону рознь. Не похожи вы на них. Не похожи. А вот на нее – другое дело, – Антанаклазис обернулся. За спиной отражения в проеме показалась тень знакомой фигуры. – Возвращайтесь, хозяйка. Возвращайтесь, когда будете готовы, – сказал Антанаклазис почти с состраданием и рассыпался в сиянии. Бендзайтен обернулась и выбежала из комнаты. Жрицы бежала по коридорам вслед за ускользающим силуэтом женщины в темных одеждах. Она без труда исчезала и появлялась вновь, утекая, как песок сквозь пальцы. – Стойте! Подождите! – сказала жрица сначала тихо, затем громко, надеясь докричаться до женщины. Она шла как призрак, точно не оставляя следов, не видя и не слыша её. – Прошу вас, стойте! – служительница догнала её и коснулась локтя. Женщина остановилась. Она была очень худой, даже истощенной, с руками, похожими на ивовые ветви. Бендзайтен она напомнила чахлое осеннее деревце, вряд ли готовое к зиме и уже растерявшее все свои листья. В пальцах у нее по прежнему была ноша, которую женщина несла непрестанно и с полной самоотдачей. – Кто вы? Вы понимаете моё наречие? Или южное, северное, западное? – заговорила жрица. – Я не причиню вам вреда, все, чего я хочу, так это знать имя той, что дважды спасла меня. Женщина не подала знака, что слышит её, только медленно обернулась, будто к ней привязалась невидимая надоедливая мошка. Пораженная бледным лицом Бэнтэн отступила на полшага. – Восточные слова, – черные глаза смотрели сквозь нее, не цепляясь ни за единую деталь, пока не увидели волосы. – Как? – к её взгляду возвращался живой нездоровый блеск. – Откуда они у тебя? Отдай их! Отдай их мне! Ты украла их у него, воровка? Служительница наконец смогла рассмотреть, что же всё это время было в руках у этой странно отрешенной женщины: что казалось ей то сумой, то веревкой, то жгутом, было косой фиолетовых волос, очень похожих на те, которые были по природе у Бендзайтен с самого раннего детства. Жрица испугалась громких возгласов этого существа и вновь отступила на шаг. Внимание женщины наконец переключилось на лицо жрицы. Она испугалась даже больше Бэнтэн: так много было похожего в их чертах, их выражении, линиях губ, но больше всего в черных глазах, из-за которых не понятно, на что же в самом деле она смотрит. Служительница замерла под её взглядом, впервые столкнувшись с отражением себя самой не во сне, но наяву. Казалось, Антанаклазис вышел из зеркала, из мира идей в мир вещей. Отрешенность женщины спала с нее вуалью, обнажая искреннее замешательство. Жрица не выдержала волны животного страха, накрывшего её с головой. Она развернулась и побежала назад, к Хатиману. Перед глазами всё ещё стояло напуганное лицо той женщины, сколь похожее на нее, столь и напоминающее светлый лик заботливой богини-матери, Западного Плодородия, Деметры. *** Хатиман перехватил её на одном из поворотов, напуганную и дрожащую. Он не дал ей опомниться, сжал плечи широкими ладонями и потащил по одному ему известному пути. Сперва она испугалась, что их укрытие обнаружили, что демоны уже идут за ними по пятам, но не было ни преследующих их шагов, ни стрел, ни копий. Хатиман поволок её наверх, под плоскую крышу уверенными шагами, не обращая внимания на сопротивление и просьбы. Вновь оказавшись под алым небом, он взял её на руки, будто готовился с силой швырнуть на другую крышу. Она смогла выскользнуть из цепких рук, подобно змее и достала меч, готовая защищаться от нападок его внезапного бешенства. Он стоял прямо, не улыбался и не злился. В его выражении был непостижимый для нее стыд, мешающий ему смотреть ей в глаза. – Зачем ты это сделал? – она опустила меч, заметив, что он не пытался и не пытается её ранить. Хатиман нахмурился развернулся и попытался уйти от нее. – Флажок, стой. Почему ты сбегаешь от меня? Жрица успела схватить его за локоть. Смущенный и чем-то напуганный, он всё же посмотрел на нее осмысленными глазами. Когда в нем пробуждался благородный господин, и из пустого идиота он вдруг обращался богом, знающим свое место и свою цену, Бендзайтен будто обдавало кипятком от взгляда его проницательных глаз. – Разве мы не договорились с тобой? Ты идешь со мной до центра града, а я возвращаю тебе свой меч. На твоей груди мой крест, если ты не забыл? – заметив, как он потянулся, чтобы снять его, она мигом ударила бога по рукам. – Не смей! Хатиман, что происходит? Он не отвечал и испытывал от этого гнетущее напрящение. Она понимала, что он хочет уйти, хочет оставить её и вернуться назад, в свое убежище. Глаза его красноречиво говорили, что если здравомыслие останется в них на достаточное время, то либо по всему Забытому граду разлетится сияющий пепел, либо голодающие в бездне получат долгожданную пищу. Она испугалась тех намерений, которые сама и прочитала своим слишком острым зрением. Он снова потянулся к кресту и снова жрица не дала ему снять его. Хатиман не понимал, что сняв крест, обречет себя на потерю рассудка. Удары меча раздались в её голове протяжным звоном. Он услышал их куда раньше нее. Он знал эти удары и этот меч. Бендзайтен показалось, что это очередные игры её сознания, но удары повторялись. Всё это время она надеялась, верила и боялась этой веры. – Идем! Идем со мной, – заговорила она с радостным предвкушением. – Неужели ты не понимаешь, что там твой отец? Он содрогнулся всем телом. Бендзайтен увидела, что Хатиман понимал всё даже слишком хорошо. После былого триумфа ему было легче вычеркнуть себя из мира, из памяти и из жизни всех его знавших, чем показаться под лучами солнца безвольным, обессиленным недоумком. Жрица злилась. Она почти начала закипать, когда увидела, что все её уговоры разбивались о стену его мнимой чести. Ей хотелось красивого возвращения сына в объятия отца, хотелось чтобы Хатиман понял, что же на самом деле лучше для него самого. Вдруг голова её охладилась, хватка ослабла. Она расправила плечи и взглянула на него, как на давнего соперника в го, для которого уже придумала новую тактику. В глубине её черных глаз сверкнули искры расчета, весь мир расчертился на игральное поле. Перед ней стоял камень, который необходимо забрать, отрезав все пути к отступлению. – Хорошо, я вижу, – кротко сказала она, не поднимая лица. – Тогда я всё же заберу свой крест назад. Я тебя понимаю, но и ты меня пойми. Он взглянул на нее почти радостно, потянулся к шнуру на своей шее и быстрым движением вернул крест жрице. Она крепко взялась за его предплечье, почувствовала, как горячеет кровь – улыбка удавшейся уловки проскользнула на её губах. Ярость впилась в его сердце, кипятком пронеслась по венам. Шепот тысячи голосов влился в его уши, заглушая всё вокруг. Красные ромбы смешались перед его глазами. Кто-то ударил его по лицу. Лезвие собственного меча мелькнуло перед ним в чужих руках. Он больше не видел ничего, кроме него. *** Бендзайтен с разбега перепрыгнула на соседнюю крышу и сбежала вниз по обвалившейся стене, не щадя ног, огибая углы, проносясь под накренившимися колоннами. Она слышала дыхание яростной тени над своим ухом. Удары меча были так близко, что вибрация лезвий едва не долетала до её ушей. Он где-то тут, среди руин. Легкие горели, остановиться значило умереть. Она закричала, что было сил, в надежде услышать ответ. – Справа от тебя, береги голову! Бэнтэн пригнулась и подалась влево. Мимо нее пронеслась чья-то стрела. – Через шесть шагов подогни ноги! Она перепрыгнула через треснутую плитку и расслышала, как кто-то куда менее удачливый едва не провалился под неё. – Доставай меч! Один по центру, два слева. Выбери, кто больше понравился! Служительница едва не рассмеялась. Вскоре перед ней показались демоны, патрулирующие город, похожие на людей, скрещенных с волами. Она рассекла голову ближайшему и подрезала сухожилия следующему, открыв себе проход. – Сверни направо через десять шагов! Бендзайтен послушно свернула с дороги, подняв столб пыли. Голос Тамотэна раздавался всё громче, удары меча, что раскаты грома сотрясали всё пространство. За ней без устали гналась тень, для которой не существовало ни преград, ни милосердия. Демоны не успевали издавать предсмертные хрипы под его гнётом. Она выбежала на фундамент какого-то здания, от которого не осталось даже стен. Тамотэн был там. В доспехах, с сияющими золотом глазами, он был похож на ярчайшую звезду, спустившуюся с небосвода. Бэнтэн не видела, что его лицо залила черная кровь, что сияющие доспехи исцарапаны когтями и клыками. Она пыталась сдержаться, но начала рыдать. Слезы застилали ей глаза. Жрица совсем не видела, куда бежала. Она пыталась вытереть лицо, но оставляла лишь безобразные разводы на щеках. Тень отстала от нее, затаилась, изучала нового противника. Бендзайтен замедлилась, точно не смела показаться богу в таком состоянии. Её оцепенение передалось и ему, только прикончившему последнее чудовищное существо, покусившееся на божественную кровь. Между ними будто была ощутимая стена из стыда, смущения и страха. Запыхавшаяся жрица не могла заставить себя сделать и шаг ему навстречу. У нее подкашивались ноги. Она села на корточки, чтобы не упасть, уткнулась лицом в колени и не нашла в себе сил посмотреть господину в глаза. Тамотэн подумал, что напугал её одним своим видом. Он мог только наблюдать с расстояния в каких-то несколько шагов, как его воспитанница трясется в ужасе. Иней оцепенения таял, страх спадал от невероятной радости: она жива. – Должно быть, ты очень устала, Бэнтэн, – сказал он теплым голосом. Она закивала, не поднимая головы, как нашкодивший ребенок. – Ты прошла большой путь. Не каждый способен выжить здесь. Далеко не каждый. Ты молодец, – продолжал он, заставляя себя делать по шагу на каждое слово. – Иди сюда. Нам пора домой. – Этого не может быть, – шептала жрица. – Это сон. Это мираж. Я всё же сошла с ума. – Мираж или нет, я рад видеть тебя теплой и дышащей. Кое-как она поднялась и, увидев, что бог смотрит на нее с улыбкой, что он уже раскрыл руки для объятий, влетела в него стрелой. Почувствовав у щеки холод металла, она начала успокаиваться. Тамотэн погладил её по голове свободной рукой. – Ты очень хорошо постаралась, дитя моё. Очень хорошо. Ты выжила средь стольких невзгод, сколько мало кто встретит за всю свою жизнь. Тихо-тихо. Я здесь. Больше нет нужды бояться. Тихо. Еще немного осталось, и ты отдохнешь. – Мы пойдем домой? Он кивнул. – Инари уже заждалась тебя. Все места себе не находят. Здорово перепугались. Ну-ка, – он осмотрел её руки и ноги, – большой же подарок ты нам принесла: даже все пальцы на месте, и зубы не выбиты. – До этого было недалеко. – Верю. Его светлое от счастья лицо стало сереть, темнеть. Он снова прижал её к себе и выставил вперед руку с мечом. – Тут кто-то есть. Быстрый. Зараза. – Господин Тамотэн, – прошептала жрица. – Прошу вас, не убивайте его. Кто бы сейчас ни напал, попытайтесь его только ранить. Доверьтесь мне, иначе вы себя еще сотню лет не простите. Он остался в недоумении от её просьбы, но согласился и развернул лезвие ненаточенной стороной. – Мне нужно лишь набросить крест ему на шею. – Если он зайдет слишком далеко, я отсеку ему голову. Жрица ничего не ответила. Они ждали, когда враг проявит себя. Тень терпеливо выжидала, гложимая яростью. Тамотэн отчетливо слышал, как злобно хрустели сжатые кулаки, как нервно слюна стекала по пищеводу и загонялось в охотничьей истоме сердце. Этому зверю было что-то нужно. Сменив меч на подобранный, Бэнтэн чуть отстранилась от бога и показательно подняла руку с оружием. “Где же ты?” – шептала жрица, размахивая ножнами. Сзади стоял Тамотэн, готовый ударить в любую секунду. Послышался треск камня. По указке бога жрица пригнулась. Её голову чуть не размозжил пущенный со всей силы камень. Каким бы диким не становился Хатиман, в нем оставались привычки бывалого охотника, стремящегося сначала отвлечь жертву и только затем прикончить её. Ей показалось, что он возник из воздуха, настолько тихими шагами безумец приблизился к ней. Тамотэн схватил служительницу за руку и отвел в сторону от нападающего. Зверь рассвирепел. Он беззвучно закричал и набросился на бога. Бендзайтен слышала только хлесткие удары развернутым плашмя лезвием, пресекающие попытки вцепиться в горло. Тамотэн сохранял дистанцию, отходил от жрицы, чтобы у нее появилось пространство для маневра. Она не заметила, в какой момент Хозяин Востока узнал сына, только услышала, что меч со звоном отброшен прочь, лезвие больше не рассекает воздух, вместо него лишь сильные руки отводят от себя грубые животные удары кулаками. Служительница подобралась к ним, когда Тамотэн вцепился Хатиману в предплечья и держал на расстоянии вытянутой руки. Безумец бесновался, пытался укусить его. В порыве беспросветного бешенства, он подался вперед и ударил Хозяина Востока головой, разбив ему бровь. Тамотэн почти не отреагировал, сияющая кровь залила ему лицо. Хатиман отвлекся на нее, замер. Бендзайтен смогла подобраться к нему достаточно близко, чтобы набросить крест на шею. Он обмяк, упал в руки отца, тяжело дыша. Его кровь остывала, крик в голове затихал. Тамотэн ничего не говорил. Бог крепко обнял сына обеими руками, боясь разжать их. Он сжал губы и, казалось, жалел, что на нем доспехи, мешающие чувствовать тепло живого тела. Многослышащий бог закрыл глаза, плечи его едва заметно дрожали. Жрица отвернулась от них, пошла за брошенным мечом своего господина. Она с сакральной боязнью благоговела перед Тамотэном, впервые настолько открытым, что казалось, будто содрав с него всю кожу, его не могли бы сделать более уязвимым; настолько уязвимым, что чужой взгляд мог ранить его. Она подняла ножны, вложила в них меч и ненадолго пригляделась к лезвию, подмечая новые сколы. За её спиной голосом, не скрывающим дрожь, Тамотэн говорил: Ничего. Ничего, Флажок. Шрамом больше, шрамом меньше. Невелика потеря… *** Дзидзо не потрудился сделать удивленный вид. – Давненько не попадались мне на глаза эти земли, – он провел пальцами по дорогам, которые едва помнил. – Тут неправда, нет здесь реки, она ближе к центру. – Эту карту рисовали от руки в первые годы войны те, кто в эти же годы и помер. Так ли волновала их точность? – Нурарихен развел руками. – Нас она волнует куда больше, – бог выдохнул дым. – Всё, что было в центре теперь должно быть в низине. Неловко будет открыть проход в ли над землей. – Хоть в двух, – Тамотэн отвернулся от небольшого окна обратно в маленькую темную комнатку. – Главное – открыть. – Век я не ступал по этой земле, – вечный странник покачал головой. – Могу не суметь перенести близко, а может вообще открою такой проход, что в него влезет только твоя рука. – Век назад ты был на большее способен. Лицо Дзидзо исказилось непривычными морщинами между бровей. Нурарихён затих. Он надеялся, здесь, за семью замками от других, боги смогут что-то придумать, что избавило бы от страданий жрицу и его дорогого сына, но пока Тамотэн лишь давил – Дзидзо лишь увиливал. – Я могу дать вам время и уединение, – сказал Хозяин. – А смысл? Всё в этом дворце так или иначе долетит до твоих ушей. Нет уж, стой здесь, – Тамотэн подошел к карте и начал обводить территорию пальцами по кругу. – Вот тут спуск, потом вот здесь и вот здесь. Она должна быть уже за стенами. Если сможешь перенести меня за них, то это будет даже сверх. Можешь переместить меня на десять ли под Мертвые воды или на сотню ли над градом, но перемести. Это всё, что я от тебя прошу. Дзидзо сжал губы: у него кончались силы сопротивляться. Тамотэн это видел, этого и добивался. Странник поднял на него глаза с выражением одновременно виноватым и осуждающим. – Ты думаешь, я не вижу? Думаешь, не знаю? Расскажешь, может, шрамы эти, кем нанесены? Почему не зажили? – в добродушном тоне проскальзывал гнев, в гневе – обида, в обиде – жалость. – Как я потом буду смотреть им в глаза? – Как будешь смотреть в глаза им и мне, зная, что мог спасти её? Нурарихён недовольно выдохнул. Весь его вид источал раздражение, завернутое в богатые одежды. Он готов был принять любой из исходов, лишь бы это вывело их из того подвешенного состояния полной неопределенности. Свой взгляд господин дворца отказывался делить с кем бы то ни было. – Я еще дам тебе время подумать, – сказал Дзидзо, окончательно сдаваясь. – Приходи через день к запечатанному входу в Ближний ад. Оттуда будет легче добраться. Я постараюсь сделать так, чтобы никто не узнал раньше времени. Не буду врать: как бы я ни любил её, я надеюсь, ты не придешь. От посоха растеклось золотое сияние. Дзидзо исчез из дворца так тихо и незаметно, что никто, кроме стен небольшой каморки, не засвидетельствовал его присутствия. Хозяин Востока выглядел настолько спокойно, что Нурарихену стало некомфортно: его раскаленные нервы шипели и трещали от равнодушия бога. – Я переночую у тебя. Завтра пойду за ним. – Неужели у тебя больше не осталось дел? – едва ли не язвительно сказал хозяин дворца. – Вели принести бумагу, кисть и чернила. Если я не вернусь через несколько месяцев или твой всевидящий отпрыск узрит мою кончину, то передашь Инари. Если жрица вернется одна, то передашь другое письмо. Я оставлю тебе кое-что, тоже отдашь ей, скажешь, что это важнее меча. Нурарихëн молча соглашался с ним, гложимый странной виной. – И совсем не жаль тебе жены? – Не любишь глупые вопросы, а сам задаешь их напропалую, – хмыкнул бог. – Она знала, на что шла, когда стояла подле меня с братом у алтаря. Одну мою кончину она уже пережила. Инари сильнее, чем все думают. Я уверен в них обеих. Ей надо только дождаться. – Чернила будут. Письма вручишь, когда в самом деле будешь уходить. Ни одна живая душа о них до времени не прознает. – Спасибо. Когда до ушей Нурарихёна долетела искренняя, тихая и простая благодарность, он понял, что Тамотэн в самом деле не отступится. Господин дворца Лунного цветка махнул рукой, подошел к тумбе и достал оттуда серебряные писчие принадлежности. – Если будут спрашивать, куда пропал, видел ли ты меня, говори, что пошел в свой бывший храм, ищу Бэнтэн там. Можешь наплести, что сошел с ума. Придумай что-то, ты это умеешь. – И придумать, и наплести-то могу, вот только никто не поверит, – досадливо цыкнул Нурарихён. – Ладно, дело твоё. Всегда делал, что хотел, и всегда за это расплачивался. Не надоело тебе? – Нет, – бог сел и принялся расписывать перо. – Не нам друг друга поучать. Забыл, кто был единственным гостем на вашей свадьбе с Ягахаэ? – Кому ж понравится богиню выдавать за небога? Давно это было. – Очень давно. Они замолчали. Только чирканье пера о бумагу нарушало тишину потайной комнатушки. Тамотэн нахмурился и всё же заговорил. – Не нравится мне всё, что происходит. Мой тебе совет: если увидишь что-то странное – иди в Тысячу дверей, не к Серебряным звездам. Мои тебя хоть не оставят, а за высших я говорить не могу. Наложницу ту отдай сыну, она справится с тем, с чем он не сможет. Если будет возможность побывать в ином крае – пользуйся. Настанет черный день – сможешь просить прибежища. Нурарихён выслушивал наставления Тамотэна с бесстрастным и бесцветным лицом, которое бывает у людей, принявших собственное бессилие. *** – То есть он сможет вернуться к себе прежнему? – спросила Бендзайтен, подбрасывая в угли еще ветоши. Она говорила немного глухо из-за ликориса за щекой. – Сможет, – Тамотэн разглядывал меч сына: весь в сколах и царапинах, прослуживший ему больше сотни лет, запомнив все сражения. – Он где-то наглотался черной крови. Похоже, крепко наглотался. Жрица кивнула, понимая, насколько её кровь опасна для богов. Если божественная суть поселилась в ней урчащим и клокочущим Законом, то дикий яд демонов, должно быть, почти невыносим. – Ему нужен отдых. Его воля не иссякла за целый век. Он восстановится, вернет себе голос, займет своё место, станет тебе верным покровителем, если не вернейшим. Такие вещи, – бог покачал головой, глядя на дремлющего у костра сына, – они не забываются. Служительница поглядывала на них украдкой. Хатиман и Тамотэн были невероятно похожи, в сущности, сын выглядел, как отец, но с более мягкими и благородными чертами, сглаженными влиянием Инари. Ей было неловко и отчего-то щекотно смотреть на его спящее лицо, она то и дело переводила взгляд на огонь. Тамотэн тихо сидел, поглощенный размышлениями, которые оставались ей недоступны. То, что осталось от его бровей, нервно подрагивало, будто он отчаянно бился над решением какой-то трудной задачи и раз за разом приходил к тому, что слишком мало знает. Время от времени бог заводил с ней разговор, расспрашивая о произошедшем в этом мире, точно надеялся извлечь необходимую деталь из её рта. – Почему у тебя штаны в крови? – Это не… – Я знаю. В смертной крови. – Я сложила всё, что могла, в карманы и поплыла так через кипящую реку. Пыталась подвернуть их, но это не помогло. – Кипящая река? Западный паромщик отказался помочь тебе? – Харон? По правде говоря, я виделась с ним только у Мертвых вод. – Река была частью вод, если мне не изменяет память, я помню, как он плыл по крови больше сотни лет назад. – Меня больше удивляет, что вы знаете, кто такой Харон, господин. – Это особый случай, о нем всегда нужно помнить. Среди богов и духов особые носят в себе и особые возможности, нам недоступные, – Тамотэн замолчал, он пристально вглядывался в лицо воспитанницы. – С какими демонами ты успела встретиться? – В смысле? – На кого они были похожи? Она поежилась от его вопроса, точно само упоминание существ её рода уже доставляло ей неудобство. – На чудовищ, – кратко ответила Бэнтэн и, увидев, что бог этим не удовлетворился, продолжила. – Они были похожи на тех страшных существ, о которых говорится в наших преданиях. Я видела сторуких пятидесятиглавых великанов, видела огромных пауков с глазами на брюшке, видела химер из животных, будто их разрубали и перешивали по нескольку раз. – Ты видела черноглазых? – Черноглазых демонов? У них сотня черных глаз по всему телу и рога вола? – Нет. Глаза у них два, руки – тоже. Удивишься, ноги у них совсем обычные. Видела? – повторил он вопрос, не дав ей и шанса улизнуть от ответа. Служительница замолчала. Она посмотрела на господина красноречивым взглядом. – И осталась жива? Удивительная удача, хочу я сказать, – усмехнулся Тамотэн. – Когда война только началась, и златоглазые пали под натиском первого кровопролития, объявились они. Их заметили всего семерых, не знаю, может их и больше, но эти особо примелькались. Они страшнее всех демонов, которые только могут попасться тебе на пути. Уже открывшая рот для вопроса, Бэнтэн затихла и вздохнула. – Поняла, значит. – Они разумны, – прошептала она. – Иначе я бы не была. – Хуже, чем разумны. Я не видел, но почти уверен, что есть в них воля. Неправильная, извращенная, но есть. Иначе не пришлось бы тебя от нее очищать перед служением, – он смотрел, как вспыхивают в её черных глазах искры костра. В ней рождалось осознание, что никак не влияло на её положение. Она почти разозлилась на него за ту бесполезную правду, которой не желала знать. – Вы говорите, их было семь. Удалось убить хоть одного? – Моё лицо тому подтверждение, – Хозяин Востока сложил руки на груди, вспоминая былое. – Были двое, которые пропали посреди войны и больше не объявлялись. Насколько помню, они больше терроризировали какие-то земли ближе к Северу. Может и умерли, кто их знает? Больше никто их не видел. Одного я зарубил собственным мечом, когда попал сюда впервые. Жрица мельком посмотрела на него восхищенными глазами и осознала, что всё это время он пытался выведать у нее, остались ли черноглазые в живых после века заточения в отрезанном мире. – То есть в худшем варианте их осталось четверо. – Если за сотню лет они сами себя не извели, то дело плохо. А они и с этим, как вижу, не справились. Знать бы, на сколько. – Я видела женщину, – созналась Бендзайтен. – И глаза у нее были черные. – А волосы? – У нее самой тоже черные. – Ладно, – вздохнул он. – Тот, которого я убил вот этим мечом, был с такими же волосами, как у тебя. Он расслышал, как её сердце пропустило удар и забилось вновь. – Поняла. Это действительно многое объясняет, – не желая задумываться над неприятной темой, она решила спросить его до того, как он вновь заговорит о демонах. – Господин Тамотэн, мой посох всё ещё при мне. Харон и тень погибшего царя говорили, что нужно добраться до самого нижнего круга, что там мы сможем попасть домой. Это правда? – Озеро, – закивал бог. – В самом низу этого мира замерзшее навеки озеро, центр бывшего междумирья, запечатанный ледяной волей среброоких богов. Источник Мертвых вод, проистекающих и сюда, и в наш мир. Нам нужно добраться до него и расплавить лед хоть на время. Если сможем оказаться там то хватит пары гребков, чтобы вернуться, – он издал звук, похожий на смех. – Или моя память подводит меня. – Придется нырять? – обеспокоенно встрепенулась жрица. – Разве Хатиман умеет плавать? – Тонуть много ума не надо. С этим как-то справится. В прошлый раз мне хватило воли из-за черной крови того подонка и силы от сожжения тысячи воинов в этой бездне, – заметив, что она напряглась, он быстро добавил. – В этот раз обойдемся силой посоха и Хозяина Востока. – Этого хватит? – Да, – ответил он уверенно и без промедления. – Поверь, тебе стоит поволноваться не об этом, а о том, что ждет тебя потом. Скажи мне, ты видела демонов? Она непонимающе нахмурилась, готовая всплеснуть руками. – Вы же знаете, что… Он резко и строго прервал её. – Видела или нет? Бэнтэн готова была сказать “да”, пожать плечами и покачать головой, но почувствовала подвох в его словах и наставления в тишине. – Нет? – Увереннее. – Нет. – Хорошо, – Тамотэн удовлетворенно кивнул. – Ты видела руины? – Какие руины? – Прекрасно. – Ты видела смертных? – Какие смертные в вырезанном мире? – Дважды вопросом на вопрос. Плохо. Звучит фальшиво. И слишком длинно. – Я придумаю что-нибудь, пока есть время. – Уж постарайся. Она немного засмеялась, а увидев его посветлевшее лицо, заулыбалась во всю ширь, ощутив прилив неконтролируемой радости, как девочка, впервые получившая гостинец. Они немного посидели молча. Каждый думал о своем. Жрицу разморило тепло костра и ощущение безопасности, о котором она успела позабыть на эти долгие… – Меня не было несколько месяцев? – Уже конец лета, – подтвердил бог. – Насколько я понял, когда ты пропала, высший Запада долго негласно запрещал разглашать это. Мы узнали всё от горстки богов, пересекших воды на судне. Они добрались до Севера, а потом перенеслись к нам. – Опять Зевс что-то затеял. – Первым делом, когда вернешься, расскажи ему обо всём: о мертвых водах, о кровавых деревьях, о жутких всё ещё живых демонах. – Вы же только что говорили иное. – Только Зевсу. Он верховный, сильный, но трус и обманщик. Напугай его, как умеешь, тогда он не посмеет тебя тронуть, возложит на тебя свои надежды, из которых ты выстроишь такие стены, что ни он сам, ни кто-то другой не посмеют тебя тронуть. Она взглянула на него удивленно, не ожидая подобного совета. – Я жил при дворце, пусть не так долго. Он, благородный господин, – Тамотэн указал на Хатимана, – научит тебя гораздо более изобретательным приемам, чем такой воин, как я. Моё дело – рубить мечом, его – словом. – Хорошо, – согласилась она. – Я расскажу только Зевсу, но неужели мне нельзя доверить это никому больше? – Я знаю, о ком ты думаешь. Дело твое, но есть в твоем круге те, кому я бы не сказал ни слова. Во-первых, как бы ни пытали тебя среброокие, молчи. Им нельзя доверять ни в коем случае. Не удивлюсь, если окажется, что это всё была их задумка. – Но я же рассказала вам, что господин Ра был последним богом, которого я слышала. – Ты видела, как он разбивает зеркало? Нет? Тогда прибереги выводы, девочка. Ты еще узнаешь, на что способны эти небесные крысы, – он наклонился к пламени, облокотился о собственные колени. – Тот умен, но тщеславен и слишком горд. Не доверяй ему. Такие не выполняют обещаний. И даже совершив ошибку, оправдают себя хоть в братоубийстве. Спрашивай у него всё, тряси его до последнего, если тебе что-то нужно, но никогда и ничего не рассказывай. – Хорошо, – согласилась с ним жрица, находя смысл в его словах. – Не подумай. Ты точно дорога ему, но такие… – он не мог подобрать слова, чтобы описать знакомого бога. – Они не могут ценить тебя и твое доверие так, как ты заслуживаешь. – Что насчет Севера? – Ты знаешь главный грех Севера. Я бы не выкладывал им всё. Их благородные мотивы благородны для них самих, спросил бы я ётунов и ванов, каково было жить под их гнетом. Один умен, даже слишком, и достаточно хитер, чтобы никто об этом не прознал. Он близок тебе, я знаю. Расскажи ему ровно столько, сколько нужно, чтобы северный огонь остался только на Севере. – А Фригг? Бог махнул рукой. – Этой рассказывай, что хочешь. Она всё равно ничего не сделает, но если вздумает дерзить, не потакай её капризам. Слабые на это горазды, – бог вздохнул, глядя на жрицу. – Я понимаю, они тебе дороги. Могу ошибаться, но я бы всё равно не доверял им всего. Даже Тюру. Сколь бы он ни любил тебя, – без обиняков сказал Тамотэн, – это всё не ты. Я не позволю, чтобы моя воспитанница согласилась на такое обращение. – И только из-за этого ему не стоит доверять? – Из-за того, что он умеет быть только северянином. Весь мир, кроме Севера будет в огне – он не поведет и бровью. Ты его не растрогаешь мертвыми водами, не разжалобишь зевсовыми сиротами, – бог решил повториться. – Мой вердикт всему Северу: столько, сколько нужно, и не больше. – А Варди? Тамотэн замер, сжал губы, посмотрел на служительницу проницательными глазами, не найдя, что ответить. Бэнтэн улыбнулась. – А я говорила, что он удивительное существо. – Да, – коротко ответил Тамотэн. – Этому можно, – он затих и задумался над её словами. – Этому – всё. Бог показал жестом, что ему нужно немного посидеть в тишине. Бендзайтен пожала плечами, усаживаясь поудобнее внутри полуразрушенного дома. Сперва она боялась разводить костер, но Хозяин Востока убедил её, что им нужно тепло, а уж безопасность два бога способны обеспечить одной смертной. И всё же это казалось ей слишком вызывающим, слишком открытым. Его россказни о черноглазых демонах вконец напугали её. Комфорт стал казаться ей излишеством. Тамотэн чуть тронул засыпающую жрицу и продолжил говорить вполголоса. – Ты можешь рассказать всё Тысяче дверей. Никто из нас от тебя не отступится. Потом расскажи всё Аресу, он расскажет сестре и Дите, хоть тебе самой не придется заморачиваться. Они обеспечат тебе защиту на Западе даже в том случае, если Зевс окончательно сойдет с ума. Дионису не говори всего. Он плохо переносит то, над чем не властен, и помочь ничем не сможет, даже если захочет, – бог вырисовывал в воздухе пальцами немыслимые фигуры, будто перед его глазами была схема из десятков имён. – На Севере – ётун. Пусть не бог, но с богами он справится. В случае чего, можешь уповать на помощь его земли. На Юге расскажи псоглавцу и, – он прервался, следя за её реакцией с нарастающей нервозностью, – Баст. – Хорошо, – закивала жрица. – Я понимаю. – Какой бы она ни казалась… – Да, – прервала Бэнтэн поток его объяснений. – Я знаю. Я простила. Ради нелюбимых жриц моря не пересекают, – пожала она плечами. – Я смогу с этим сладить. – А потом вместе попытайтесь разобраться, в чем дело: мертвые воды, кровавые деревья, разбитые зеркала, всё ещё живые демоны. Из одного корня многое произросло. Если начнется истый кошмар, такой, что даже храм не защитит тебя, беги к Нурарихёну. Он поможет. Он обещал. – Хорошо. – Он передаст тебе кое-что по твоему возвращению в храм. Навести его. – Может вместе навестим? – с надеждой спросила жрица. – Я понимаю, всё, что вы говорите очень важно, господин, но я, – она всплеснула руками, – я боюсь. – Ты выживала среди каннибалов и химер без еды, воды и сна несколько месяцев кряду, чтобы бояться сборища пустозвонов? – Да, – закивала Бэнтэн. – Пустозвонов, льстецов и недоумков, не будем забывать и про небесных крыс. Он засмеялся и потянулся вперед, чтобы взъерошить волосы ей, упрямому ребенку. – Хорошо, пойдем вместе. – И к Зевсу. – И к Зевсу – тоже, – согласился Тамотэн. – Но вот с южанами и северянами сама разбирайся. Больно уж действуют на нервы. – Спасибо, господин. – Не устала от чинопочитания? – он щелкнул её по лбу мозолистыми пальцами. – Поспи. Завтра к вечеру ты уже будешь дома. – А т-вы? – неловко запнулась она – бог рассмеялся. – Я выдержу день без сна, моя воля сильна и крепка, как никогда. На ли вокруг никаких опасностей. Спи. Как проснёшься дам тебе остальную горсть ликориса, чтобы не пропал весь за пару часов. Знаю я вас, негодников. Он выпрямился, готовый нести свою службу. Бендзайтен прикрыла глаза. Она вслушивалась в мерное дыхание Хатимана, фигура Хозяина Востока расплывалась перед ней золотым облаком. Её поглотили теплые сновидения, полные бытовой хлопотной радости. Перед сном, она живо представляла себе, как до слез обрадуется Инари их возвращению, как Хатиман станет ей братом и покровителем, которого она будет любить и почитать со всей нежностью своего сердца, но закрадывались в её мелодичные мысли и тревожные мотивы. Тамотэн никогда не позволял себе разражаться таким количеством наставлений и советов. Он точно боялся, что не может не успеть додать их вовремя. *** Конец их пути увенчал огромный купол, прозрачной стеной окруживший возвышающуюся над всеми постройками стеллу. Он был настолько прозрачен, что до сего момента жрица совсем не замечала его: время от времени лишь крохотные искорки воли пробегали по нему, преломляли аловатый свет кровоточащего неба, сияли каскадом падающих звезд. Его переливы напомнили Бэнтэн Столицу в Ётунхейме, купол посреди дыма и мерзлоты. Было подозрительно тихо. В этой тишине особо резко звучали любые звуки: всегда собранный и осторожный Тамотэн иной раз задевал подножье какой-то зыбкой постройки, вызывая непомерный шум. Служительница не решалась его ругать, но закипающая в ней боязливость вечной слуги несколько раз поднималась к губам. Хатиман плелся вслед за ними, подгоняемый Бендзайтен. Он осматривал самую нижнюю точку Забытого града со странным воодушевлением. Жрица отчасти могла его понять: стоило им ступить под купол, её поразила непривычная одухотворенность этого места, такого отличающегося и отрешенного от остального мира. В нем точно сохранялось влияние той эпохи, когда над ним еще сияло солнце, синело небо, и шепот этого навсегда утерянного времени проносился мимо них едва заметным сквозняком, чуть слышным шорохом. – Вот и оно, – сказал Тамотэн, указывая на глыбы льда, белеющие перед их глазами застывшей снежной бурей. Бендзайтен не смогла сдержать вздоха восхищения. Совсем не так она представляла себе ледяное озеро. Жрица думала, оно будет больше похоже на зеркало: с идеально ровной гладью, с берегами, вписанными в землю с аккуратностью и тщательностью работы дворцового архитектора. Озеро выглядело так, будто его заморозили в секунду кипения. Холмы волн, столбы пены расходились от центра к краям в жутком танце шторма. Это была поставленная на паузу катастрофа, буря, наводнение. Из-за пресыщенности воздухом лед был совсем белым. Тамотэн вышел к берегу, достал меч и приказал детям отойти от него подальше, а лучше спрятаться за окружающими озеро скалами. Бэнтэн послушно кивнула и принялась оттаскивать Хатимана к укрытию, точно старшая сестра. Хозяин Востока ждал, пока они скроются из виду, взмахнул мечом и ударил им плашмя по застывшей буре. Раздался такой грохот, точно весь отрезанный мир, все нисходящие круги обернулись расширяющейся трубой, амфитеатром. Писк мыши послышался бы рёвом льва. Хатиман вздрогнул. Бэнтэн погладила его по плечу, но не придала значения, списав всё на слишком громкий звук. Она выглянула из-за скалы: Тамотэн медлил, он оглядывался, точно ожидал чего-то. Служительница всё ещё смутно понимала, как воля должна растопить озеро. Она просто слепо верила ему, как делала без малого сотню лет. Бог взялся за меч обеими руками и вознес его над головой. Жрица могла видеть свет воли, передающейся лезвию. Он вновь ударил по льду. Бэнтэн не выдержала такого ужасающего шума, вдавила уши в голову обеими руками. Где-то содрогнулась и обрушилась последняя стена позабытых руин. Она глянула на Хатимана – он сидел подле неё, не собираясь покидать, но глаза его забегали, уголки бровей задергались, как при нервном тике. Бог всегда делал так, когда за ними увязывались незваные попутчики. На служительницу накатил страх. Её голова выглянула из укрытия. Тамотэн стоял на своем месте, нервно оглядываясь. До нее тоже стали долетать отголоски чьих-то шагов. – Пожалуйста, – взмолилась жрица. – Пожалуйста, прекрати, нас услышали. Надо спрятаться. Многослышащий бог обернулся на её мольбу. Он нашел её глазами. На секунду его плечи бессильно поникли, по лицу солнечным зайчиком, искрой воли мазнула виноватая улыбка. Она потеряла дар речи – в его глазах ей удалось разглядеть твердое, как алмаз, и ужасающе непреодолимое, как смерч, намерение, надвигающееся на них неподъемной стеной последующих событий. Ей хотелось закричать. Тамотэн прошептал что-то. Жрица замотала головой, не расслышав его. Сильные руки сдавили ей плечи. Хатиман заключил её в стальные тиски и зажал рот. Она поняла, эти слова предназначались не ей. В третий раз лезвие меча блеснуло над головой Хозяина Востока. Слезы девушки окропили руку Хатимана. Она чувствовала – их заметили. Воздух похолодел. Сквозняки, позабыв о привычных своих путях, устремились в одну точку. Они уплотнялись, темнели, обретали форму. Из ничего на противоположном берегу озера появилась человеческая фигура. Это был бледный мужчина с короткими темными волосами, подчеркивающими болезненную серость его лица. Бендзайтен не могла разглядеть его глаз, но понимала, что это именно такой демон, о котором говорил ей Тамотэн. Хатиман сделал попытку развернуть её, чтобы всё происходящее на белых льдах осталось для нее тайной, но служительница не дала ему это сделать. Она наблюдала, как безмолвный мужчина удивился богу. Хозяин Востока встал в боевую стойку, готовый сдержать удар, казалось, любой силы. Мужчина ничего не сказал, ничем не ответил. Он только вытянул вперед руку с указательным пальцем. Из-за его спины задул ветер, больше напоминающий ураган, по разные стороны расползлись десятки существ, ждавших только указки. Тамотэн стоял недвижно. Он не шагнул с места, терпеливо отвечая на все их атаки. Они не решались напасть всем скопом, точно боялись, что скорее задавят друг друга, чем бога. Тамотэн разукрашивал белый лед черной кровью со вкусом умелого знатока каллиграфии. Мужчину, одиноко стоявшего на другом берегу, ничуть не волновали потери. С горделивой дерзостью он ступил на лед. Для Бендзайтен всё застыло. Она смотрела, как в окружении истекающих чернилами тел кромсали друг друга два воплощения абсолютной силы. Её брало за душу каждый раз, когда Тамотэн, всегда такой несгибаемый, всегда стойкий, “бог, не знающий поражений”, сам подставлялся под удар. Она кричала и бесновалась, пока Хатиман тщетно пытался удержать её. Служительница выкрутилась из его цепкой хватки и выбежала на озеро. Она спотыкалась и подскальзывалась, глаза её не могли оторваться от затянувшейся битвы, в которой Хозяин Востока едва ли не намеренно губил себя. Её руки дрожали от страха и гнева, горло заходилось в икоте и удушении. Она налетела на врага в ту самую секунду, когда он почти отсёк Тамотэну руку. Мужчина смог перенаправить удар и отбросить её. Почти лениво он скользнул по ней взглядом черных глаз, но наткнувшись на такие же, на фиолетовые волосы, на чешую, покрывающую раны, во всей его аморфной фигуре что-то загорелось. Он уставился на Тамотэна с такой яростью, что должна была одной своею силой растопить все льды мира. Тогда жрица поняла, что до сей поры он щадил их. Отвыкшая говорить гортань не слушалась его, он хрипел и кашлял, но вдруг закричал на Хозяина Востока, обращаясь к нему на неизвестном языке. Он кричал всего лишь одно и то же слово, с ним же и наносил удары. Бэнтэн впитывала его, пыталась вспомнить, что же оно значит, такое знакомое слово. Хатиман едва добежал до них. Он не мог решиться: оттащить ли ему Бендзайтен или помочь отцу. Служительница же все лезла на рожон, пусть демон отчаянно её игнорировал, целясь исключительно в бога. Тамотэн продолжал принимать атаки, не слишком уклоняясь, как скала в шторм. Не выдержав, жрица встала прямо между ними, отклонив одну из атак мужчины. – Отойди, – строго приказал Тамотэн, голосом, скрывающим раны. – Унеси её прочь! – крикнул он сыну. Ноги его не слушались, он осознавал, что не сможет угнаться за ними, пока из ран всё еще хлещет светлая кровь. – Ты не убьешь его! – прошептала служительница, глядя демону в черные глаза, пропуская всё мимо ушей. – Ты не убьешь его! Мужчина застыл то ли в непонимании, то ли в гневе. Руки его пытались направить лезвие на Тамотэна, оно отворачивалось от него, как стрелка компаса отворачивается от юга. Ярость переполнила всё его существо, он поднял залитое кровью лицо на Бендзайтен и двинулся на нее, нанося удар за ударом. Приняв и отклонив с достоинством первый десяток, она абсолютно выдохлась на втором. Жрица постоянно отбегала и отступала, чтобы Хатиман не успел добраться до нее: без меча он был слишком легкой мишенью. Силы покидали её, ноги больше не были быстры, а руки – точны. В одну из её атак демон попросту схватил лезвие меча служительницы и вырвал его из хватки девушки. Бессилие накрыло Бэнтэн, приняла его запоздалым осознанием своей ошибки. Всё случилось слишком быстро. Хатиман всё же добрался до нее, готовый принять удар на себя без осознания возможной его смертельности: он исполнял наказание отца “беречь Бэнтэн, что бы ни случилось”. Первым, что промелькнуло на лице жрицы, когда та открыла глаза, было удивление спасшегося. Удар не рассек её живот, не снял с неё скальп, даже Хатиман вздрогнул лишь от свиста клинка, но не от раны. Тамотэн стоял горой над ними, закрыв их своим телом. Лезвие пошло по диагонали и застряло где-то в костях между шеей и ключицей. Светлая кровь готова была забить фонтаном. Хозяин Востока из последних сил сжал рукоять своего старого меча и вонзил его в голову демона снизу, точно насадив на шпажку. Тот безвольно открыл рот, во тьме которого можно было разглядеть проблеск лезвия. Его череп раскололся, как спелый гранат. Тамотэн вытащил меч, вытер его рукавом, истекая кровью, сложил и упал на колени. Жрицу разбил ужас, ноги подкосились и разъехались, она упала вслед за ним, прицепившись к доспеху пальцами. Она не могла двинуться, не могла сделать и шагу. Руки не слушались её, когда она хотела прижать их к ране и хоть так остановить жизнь, заставить её задержаться в этом теле. Бог протянул меч сыну, павшему ниц в почтении перед отцом. Тамотэн обессиленно подался вперед и накрыл широкими ладонями их головы в последнем отцовском благословении. Изо рта его тек свет, постепенно теряющий блеск. Бендзайтен смахнула его руку и подалась вперед, обнимая теплый от крови доспех. Она рыдала в голос, кричала, пыталась сказать что-то осмысленное, но выходил только животный рёв. В последнем объятии Тамотэн прижал её к себе. Он не мог говорить, постепенно оседая наземь. Она читала по его губам: “..нее меча… нее меча”. Хатиман подобрал её меч без ножен и пытался вернуть его жрице, теряющей рассудок. Лед начал трескаться. Хатиман услышал приказ отца и выдернул жрицу из его рук. Черная кровь растопила лёд. Озеро готово было выпустить одного. Служительница вырывалась, готова была драться, биться обретенным мечом, чтобы её вернули в объятия умирающего тела. Тамотэн упал лицом вниз. Она стала умолять Хатимана, причитать, как недостойно его отцу погибать в таком виде. Бог не слушал её, только тащил в центр озера, как шептал ему отец во время каждого удара мечом о белый лед. Тело демона провалилось в проступившую воду, затянуло с собой остывающий труп Хозяина Востока. Озеро взбунтовалось, точно вскипело от смешения черной и светлой крови. Оно втянуло в себя всю их волю, впитало и начало переваривать, разрешая выбраться двум. Поднялся гул. Всё озеро, вся вода закружилась в водовороте, как в кошмарном хороводе. Льдина, на которой стоял Хатиман, пошла трещинами. Он взял жрицу на руки, прижал к себе и шагнул в пробирающий до костей холод источника мертвых вод. Всё успокоилось, стоило иномирцам унестись прочь. Волны застыли, побелели, как прежде; трещины затянулись, точно неловкие царапины. Кровь смешалась с таким количеством воды, что её стало не различить среди покоя нижней точки Забытого града. Черноглазая женщина отрешенно подошла к берегу и прислонилась к нему ухом. Казалось, сам лед ей что-то нашептывает. ***

Теперь ты знаешь, всё, что твоя верная жрица может тебе поведать. Долго мы бились о нижние скалы, захлебывались и вновь всплывали. Увидев потолки дворца Аида, я было подумала, что это всё был долгий и кошмарный сон, завидев его бледное обеспокоенное лицо, хотела спросить, сколько же я спала, но не смогла пошевелить и пальцем, не сказала ни слова. Харон ждал нас каждый день. Что ни говори, а он честный слуга.

Долго я думала над произошедшим. Слезы накатывали на меня десятки раз, пока я писала эти строки. Говорить об этом я не смогу еще очень долго.

Мне снились кошмары, снился тот черноглазый демон, которого нет больше ни в одном из миров. Снилось то страшное слово, что он кричал тогда на озере. Я помню его. Слишком многое смешивается во мне бурлящим котлом, боюсь ошибиться, боюсь солгать тебе, благородный господин, сын моего отца, но кажется мне, что то страшное слово на древнем языке означает “обманщики”. Я…

Бэнтэн отвлеклась на боль в руке, отвыкшей так долго держать перо. Она отложила письмо и еще раз пробежалась по высыхающим строчкам. Со стороны кровати послышался скрип. Её глаз заметил некое движение, мышцы болезненно напряглись. Дыхание Хатимана участилось. Как только заскрежетали цепи, она с шипением больной кошки отпрыгнула в сторону. Ремни натянулись, затрещали, но не поддались грубой силе, не освободили своего узника. Крест лежал на тумбе возле кровати, но Хозяин Востока не может полагаться лишь на него. Бендзайтен равнодушным взглядом смотрела на Хатимана – его медные глаза горели безумием и животной яростью. Казалось, он хотел растерзать её. *** – Ты понимаешь, что лишаешь Восток Хозяина на всё это время? Сколько тебя не будет? Месяц? – причитал Нурарихён у ворот, пока Тамотэн выглядывал, нет ли лис за оградой. – Или лишаю Восток Хозяина, или навсегда лишаю мир возможности на процветание, лишаю Юг хранилища знаний, Север – сдерживающего благоразумия, Запад – тихого понимания, а Восток и Инари – преданнейшей дочери. – Безумец, – покачал головой господин ёкаев. – Как на нее посмотрят, если она вернется, а ты нет? Этого так не оставят ни наши, ни другие. От нее же не отстанет никто из них. – Ты окажешь ей прибежище, если начнутся нападки, – строго добавил Тамотэн. – Поклянись, что твой дворец станет ей укрытием. Поклянись, что поможешь, о чем бы она ни попросила. Это всё, о чем я прошу тебя. Клянись именем матери своего сына. Нурарихён хотел возразить, хотел взбунтоваться, хотел сказать, что никогда в жизни бы не заставил Тамотэна клясться именем Инари, но смолчал. Его утихомирило робкое понимание, что случись беда, Тамотэн бы понял его, он бы поступил точно так же ради его сына, несмотря на всю неприязнь к нему и былую ненависть. – Клянусь. – Прости меня за все, не держи на меня зла, если таковое еще осталось в твоем сердце, – сказал Хозяин Востока с надеждой на понимание. Он протянул Нурарихёну руку, всю в чернилах. Господин пожал её. – Ты вообще осознаешь, что можешь не просто не вернуться? Ты можешь не преуспеть. – Если не попробую, то точно не преуспею, – прервал его мысль Тамотэн, заступая за порог. – Каким бы всесильным ты ни был, – продолжил Нурарихён, – это может оказаться твоя последняя вылазка, бог, не знающий поражений. Тамотэн не ответил. Он остановился на несколько секунд, могучие плечи его опустились. Бог обернулся, тяжело посмотрел на него и пошел за ворота. С каждым шагом решимость возвращалась к нему, силы наполняли его, насыщали, точно плодоносное дерево. У него была целая жизнь, чтобы всё обдумать, и целая ночь, чтобы принять решение. Он ступал по земле Востока с приятной подгоняющей уверенностью того, кто знает, на что идет. От осознания возможного своего влияния, от весомой надежды на то, что он в самом деле может спасти и вернуть Бендзайтен домой, он был рад. Он был готов. Ворота закрылись за его спиной с протяжным скрипом и глухим грохотом. Нурарихён остался снаружи. Он смотрел вслед его широкой спине. Ему казалось, он видит, как уходит из мира последний титан, несущий небо на собственных плечах.