Моя богиня

И все-таки, думалось мне, кто знает, — быть может, когда-нибудь я буду вспоминать это время, полное тяжких переживаний, как самые счастливые дни моей жизни. Нидзё. Непрошенная повесть

      Безлунное небо залила черная тушь, сквозь которую едва пробивались искры звезд. Тамо сидел перед очагом и протирал доспех. Сталь отражала его молодое лицо, освещенное огнем, омраченное напряжением. Инари уже ушла в свою комнату. Он сумел её успокоить. Треск дров смешался со скрипом половиц скромного жилища молодой богини. Не хватает гвоздей. На гвозди нужно железо. Железо просто так здесь не найти. Доспех блеснул сталью. Да. Если так пойдет, то до зимы он переоденется в кожу и сменит алебарду на лук. Пластин и наплечников хватит на пол, алебарды – на крышу. Нужно будет утеплить комнату Инари: починить окна от прорех, приладить двери. Пол холодный. Шкура подойдет: за лисиц она сама его удушит их же хвостами, волк не достоин благородной госпожи, медведя сложно отыскать, недели уйдут на выслеживание. Она клялась, что одежду ей добудут лисы или брат, зайдя внезапным гостем. Нужно будет отыскать Нурарихена и его Полуночный рынок: благородная госпожа может носить только шелк. Будет ткань – будет покой. Шитьем займутся многохвостые слуги Инари. Хоть в еде у нее недостатка точно не будет: богиня плодородия не знает голода. Тамо отставил доспех: кто-то шкребется во входную дверь. Он в пару шагов подскочил к ней, приоткрыл – внутрь забежала лиса и уставилась на воина с опаской. “Иди грейся. Я лишь защитник твоей госпожи. Она наверху, должна уже спать”, – сказал ей бог, сверкая в темноте бронзовыми глазами; лиса засеменила лапками к огню. Тамо вгляделся в чащу, окружающую храм, опасаясь, что маленькая служанка привела за собой нежданных гостей. Стоило ему сделать шаг за порог, как пол второго этажа прогнулся под тяжестью почти невесомого тела и жалобно заскрипел. Он просчитался: алебарду тоже придется отдать на гвозди для половиц, тогда крышу им чинить совсем нечем. Легкие шаги замерли на перекошенной лестнице. Воин не оборачивался, боясь наткнуться на её проницательные глаза. – Еще не спите, благородная госпожа? – сказал он, продолжая вглядываться в черноту окружающих их теней. – Куда ты собрался? – испуганный голос, дрожащее дыхание. – Никуда. Я не покину вас, пока не убежусь, что храм устроит благородную госпожу. – Тамо, – теперь ближе. Волосы её разметались, когда она повернулась к лесу, огладили его руку, – там кто-то есть? – Пришла одна из ваших, – он кивнул в сторону очага, где уже устроилась лисица, отогревая каждый из хвостов у углей. – Как бы не привела кого еще, – голос его был тих, но чуткое ухо всё услышало. Слишком поздно спохватился. Теперь в каждом шорохе ей будет слышаться зверь, в каждом скрипе – убийца. Инари судорожно выдохнула, отступая от двери. Тамо шагнул дальше. Страх должен сковать её на месте. Не дать идти следом. Он обойдет территорию и вернется. Здешние духи еще не знают, что Высшие определили для их земель новую Хозяйку. Она останется здесь, в безопасности храма. – Ты же говорил, что не уходишь! – раздалось позади. Испугалась. Хорошо. – Я скоро вернусь, благородная госпожа, только осмотрюсь. – Отчего ты зовешь меня благородной госпожой? – раздалось у него под ухом. Всё же вышла. – Я же просила не называть меня так. – Вы теперь Хозяйка, благородная госпожа. Мне как иначе называть старшую богиню? – Как до этого называл, – с беспокойством ответила Инари. – И не глядишь на меня совсем. Что-то случилось? Я совсем опротивела тебе? – робко её тонкие пальцы нашли его руку. Он отступил на шаг. Девушка ахнула. Удивление и обида читались в её молчании. – Тамо, посмотри на меня, – вновь подошла, – это из-за вчерашнего? – хруст костяшек и кровь в ушах перебили её слова. – Из-за того, что ты поцеловал меня? Он подорвался с места и зашагал прямиком в лес, лишь бы не видеть её лицо. Она кричала позади, пока ветви смыкались коконом за его спиной. Сюда точно не пройдет. Природная гневливость уничтожала в нем совесть и взращивала гордость бедного воина. Какой бы высокородной не была госпожа и какую бы власть не имела над его сердцем и душой, его дело – сопроводить ее до храма и получить от Высших титул старшего, Хозяина. Он дал слово родителям молодой богини, что честь девушки не будет запятнана, а тело – ранено. Через пару недель, когда пол достаточно окрепнет, чтобы не прогибаться под её весом, а крыша достаточно уплотнится, чтобы не пропускать внутрь воду и снег, воин уйдет. Так будет лучше для всех. Тамо остановился. Шажки маленьких лап, снующие за ним по пятам тоже замерли. В раздражении он обернулся – на него смотрела большая белая лиса с яркими медными глазами. Она уставилась ему под ноги и медленно подошла, тихо рыча. Нашла всё-таки. Лиса встала на задние лапы, оперлась передними ему о бедро и заскулила. Воин погладил красавицу между ушами. – Я всё равно должен буду уйти, – с мягкой улыбкой сказал он. Глаза лисы сверкнули. – Не надо. Если сменишь морду на лицо, я снова не смогу на него смотреть. Она лизнула ему руку и доверчиво закрыла глаза. – Да, я не уйду сейчас. Сначала нужно привести в порядок твой новый дом, обзавестись вещами, починить крышу, – он крепко задумался, закрыв глаза. – Тогда я буду каждый день царапать половицы и бить окна. Тамо взглянул на лису – на её месте, у его ног сидела нагая Инари. Его рука застыла на её белоснежной щеке. Самое красивое лицо, какое он когда-либо видел. Сегодня небо потеряло свою луну, потому что низший бог войны поймал её в свои сети. – Вы капризны, благородная госпожа. – Снова ты за своё, – с грустью сказала девушка, прижимая его ладонь к себе. – Ты уже привел меня в храм, мать и отец даруют тебе старшинство. Я не госпожа тебе. Мы равными стали. Что в этом постыдного может быть, если ты останешься со мной? – Мне быть старшим богом битвы и Защитником Востока, как я могу нести ответственность за наши земли, если не могу сдержать свое же слово? – Это из-за моих отца и матери? – догадалась богиня. – Так они сами отправили меня в дальний край. Разве дорогую дочь отсылают дальше всех? – И все равно это бесчестно. Тогда она поняла, что он не пугал её, не издевался и не смеялся над ней, как любил когда-то делать. Тамо действительно намеревался уйти, оставить её здесь одинокой Хозяйкой. Молодую богиню на секунду пробрала животная ярость. Её лицо почти обратилось мордой с острыми зубами, готовыми укусить ласковую руку. Печаль в ней всегда была сильнее гнева. Инари тяжко вздохнула. – Неужели он тебе дороже? – указала она на дар своего отца – меч из закаленной стали. – Этот меч был дан мне, чтобы вас защитить. – От кого? – горько усмехнулась девушка. – От духов? Зверей? Или от гордого бога войны, что может покуситься на благородную богиню? Бога, чьим последним оплотом является долг, – она встала с земли, не отряхиваясь. – Если собрался уйти, то уходи не медля. Я не пожелаю тебя видеть больше никогда. Забуду твое лицо и твое имя. Если все же думаешь обо мне хоть немногим больше, чем преклоняешься перед моим отцом, то оставайся. Оставайся со мной навсегда. Она снова обратилась лисой и убежала в сторону ветхого храма. Тамо снял с пояса дар Идзанаги, бога над богами Востока, и достал меч из ножен. В зеркальном лезвии отразилась бронза. “Нет, – сказал себе воин, – медь с медью, бронза с бронзой”. С Хозяйкой достоин быть лишь Хозяин. Инари разозлится, если он уйдет – на порог не пустит, когда вернется. Отец её будет в ярости, когда узнает, что после принятия меди, Тамо вернулся к благороднейшей из богинь. На бракосочетании из гостей у них будут только лисы и брат невесты. Бог долго всматривался в лезвие. Он прокручивал в голове, что сделает в ближайшее время: оставит в храме послание из двух слов, двинется обратно, на восточную сторону Такамагахары, примет титул старшего из рук Высшего и вернется сюда. На это уйдет месяц. Уже ударят морозы. Надо успеть починить крышу. Он ненадолго закрыл глаза, прогоняя наваждение, а когда открыл их, в лезвии отразилась расплавленная медь. Тамотэн вслушался в шелест листьев и хруст сухой травы – идет. Бог глубоко вдохнул – запах дыма, мороза и стали. Север наконец позволил ей вернуться. Не пахнет кровью: ни темной, ни светлой. Хорошо. Шаги медленные, неуверенные и уставшие. Он мельком взглянул на густое черное небо. Уже глубоко заполночь. Все спят, и некому встретить жрицу, кроме вымотанных лис. Дверь открылась с протяжным неловким скрипом. Глаза, привыкшие слепнуть от снега, оставили свою работу на вытянутые руки. Она пыталась на ощупь пробраться к лестнице. Тамотэн встал, бесшумно подошел к ней и положил руку на плечо. Девушка вздрогнула от испуга, но быстро поняла, кто перед ней и склонилась почти до земли, приветствуя Хозяина. Он кивнул в сторону кухни. Дремавшие лисы подпрыгнули на месте, когда открылась дверь в столовую. Они засновали вокруг бога и жрицы, утробно гудя, как только что отзвеневший гонг. Девушка закатала рукава северного платья, и погладила пару особо счастливых. Они успели соскучиться по своей наперснице. Тамотэн посмотрел на них со всей строгостью – слуги переполошились и побежали за углем к общему огню. Вскоре и возле них пылал очаг, дымился чайник. – Подарок царицы Севера? – спросил Хозяин, указывая на красно-чёрную накидку. – Подарок от нового друга, – смущенно ответила служительница. Ей, очевидно, хотелось сказать гораздо больше, развернуть перед ним всю историю своего очередного приключения, но богу войны вряд ли будет интересно узнать о её похождениях. По крайней мере, так считала она сама. Тамотэн понимал её застенчивость: та была порождением его собственных спеси и гордыни. – Нового друга, говоришь, – хмыкнул воин. – Бога? – Нет, – мысли её были громче голоса, а неуверенность мутной рябью покрыла лицо. – Значит, похож на Диониса, – он едва улыбнулся её забавным красноречивым глазам. Жрица снова стушевалась перед ним. – Ближе. Есть у меня догадки, но слишком смелые, чтобы дать им осязаемую форму речью или письмом. Они оба замолчали. Лисы принесли чашечки и услужливо устроились рядом, разглядывая глазами-бусинками причудливые ромбы северной накидки. Тамотэн понял, что Бэнтэн не намерена рассказывать больше, если он не спросит. – Задание выполнено? – Более чем, – воодушевилась жрица. – Мы угодили в большую переделку. – Поэтому от тебя всё ещё несёт костром? – Кем? – она потрясла головой, будто все слова перемешались в её голове и никак не могли найти своё место. – В тебе будто стало на порядок больше огня. По запаху. – А, это, – Бэнтэн пристыженно опустила глаза в пол, – это возможно. Меня пришлось лечить святым огнём, может поэтому он так въелся в меня. – Опять Закон? И почему на этот раз? – сказал он очень недовольно. – Тебя снова кто-то обидел? – Закону не понравилось, что я попыталась убить Варди, – честно призналась девушка. – Я сама себя обидела. – Нового друга? – Тамотэн облегченно выдохнул. – Я уже говорил, что у тебя очень своеобразный способ заводить друзей? – Говорили, господин, – она улыбнулась, распознав в его словах безобидную шутку. – Но с Аресом мы еще ни разу не пытались друг друга убить. С Афиной – тоже. Даже с Фригг все было тихо. – Кто знает, вдруг вы просто долго готовитесь? Они вновь замолчали. Девочка с детским любопытством поглядывала на умиротворенного Хозяина. Она робко отставила чашечку, собираясь с мыслями. – Там так холодно, в Ётунхейме, господин, – выдавила из себя служительница, все еще наблюдая за богом, ожидая, когда подойдет предел его терпения. Тамотэн спокойно сидел напротив неё. Лицо его не выказывало ни интереса, ни раздражения. – И ётуны очень странные. Говорят на северном языке, но на своем наречии. Я их первый месяц совсем не понимала, – она затихла, побоявшись, что может надоесть Хозяину своей болтовней. – Например? – тихо спросил Тамотэн. – У них не говорят “faðir” и “móðir”, “отец” и “мать”, говорят “afl” и “stofa”, “очаг” и “печь”. “Дитя”, “barn”, тоже не говорят, говорят “искорка”, “hiti”, – воодушевленно заговорила жрица. – И дома они строят не вверх, а вниз, в землю, чтобы было легче отапливать, а два самых больших города живут под куполами, чтобы сохранять воздух теплым и чистым. И бог у них только один, только ему они и молятся. А зимой нельзя выходить на улицу ночью, иначе можно и умереть от холода. Проговорив без умолку несколько минут, она остановилась и с ужасом одернула себя. Бог по-прежнему сидел напротив нее и рассматривал чаинки в чашке. Бэнтэн хотела извиниться за свою вольность и уже потянулась вперед, чтобы поклониться. – Да, интересные порядки у этих северян, – сказал Хозяин, отставив чай. – Царапать ладони тоже входит в их число? – длина его руки позволила дотянуться до рукава Бендзайтен, не вставая. Он задрал его и приподнял остаток брови, завидев множество царапин и трещин разной глубины. – Нет, это… – Я понимаю. Ты сделала, что могла. Скоро пойдешь к полубогу: не пугай его этим, он может быть не готов увидеть, что жриц куют не из железа, а из плоти и крови. Дети в его возрасте крайне капризны. Не забудь оружие. – Хорошо, – она почувствовала себя виноватой за собственное несовершенство и за свои последующие слова. – Но использовать его я не буду. Тамотэн фыркнул и нахмурился. – Мой новый друг, он самое удивительное существо, которое я когда-либо встречала. Самое некровожадное и всепрощающее, – искренне прошептала жрица, кутаясь в красно-черную ткань. – Я пообещала ему, что в следующий раз попытаюсь разобраться без оружия, даже если это будет стоить мне очень многого. Бог резко встал со своего места и шагнул к ней. Рукав кимоно коснулся ее щеки, девочка зажмурилась и сжалась, будто ожидала удара. Она снова завалилась вперед, готовая молить о прощении за дерзость, но не за выбор. Тамотэн с бережным усилием взял ее за плечо и усадил обратно. – Ладно. Будь по твоему, – несколько нервно сказал он. – Если тебе нужно ощутить всю тяжесть ответственности за меч на своих плечах, то стоит один раз выйти на битву без него, – Тамотэн гневливо сжал губы. – Только вот голова в этом случае отлетает быстрее, чем делает выводы. Он посмотрел на нее и увидел, как напугал молодую жрицу. Она снова сжалась в один дрожащий ком. Гнев бога начал накаляться от её постоянной боязливости в его присутствии. Ему казалось, она уже давно должна была понять, что он пересмотрел свое к ней отношение. – У тебя только руки ранены? – Да, господин, только руки. – А это что тогда? Тамотэн указал на тонкую белесую полоску на открытой шее: будто кто-то попытался задушить её раскаленной нитью. Девочка не сразу поняла, о чем он говорит. Она задумчиво положила ладонь на горло, пытаясь нащупать почти незаметный шрам. – Странно, совсем не помню, откуда он, – прошептала жрица, нахмурив брови. На её исцарапанной ладони бог заметил подобные шрамы. Старые шрамы. Такие не могли появиться на Севере. – Дай взглянуть, – он осторожно взял ее запястье и поднес к глазам. Шелест листьев, ледяной холод, вязкая тьма, огромный скелет. Кровь Тамотэна закипела, вспомнив ту чудовищную ярость, с которой были нанесены эти раны. Перед глазами встал образ совсем еще ребенка, жрицы, чей рот еще полон молочных зубов, кости хрупче фарфора. От осознание его сердце сжалось в кусок льда, инеем расползающегося по телу. И он смеет надеяться на её безбоязненное служение? Смеет надеяться на крах той баррикады, которую сам выстроил? – Выглядят не слишком серьезными. Южные мудрецы должны знать, как избавляться от таких, – бросил Хозяин, отпустив её руку. – Должны, – в мягком голосе проскользнула неприязнь. – Госпожа Баст точно знает. – Так обратись к ней, – с глухим укором сказал бог. – К чему портить красивый мрамор трещинами, когда их можно затереть? – Я не хочу идти к ней с этой просьбой, – неожиданно твердо сказала жрица. – Думаешь, заломит цену? Попросит за это колокольчик из яшмы или кошачью мяту с Такамагахары? – гнев Тамотэна перекинулся на руки и нос: он то и дело издевательски хмыкал и нервно стучал пальцами по столу. – Нет. Она ничего с меня не попросит, – степенно ответила девушка. – Знает, что не имеет права, – тише добавила она. – Я не приму из её лап ни одного подарка. – Ты всё еще питаешь к ней обиду? – А как могу не питать? – служительница повысила голос и всплеснула руками. – Может, это беда смертного сердца, что оно так хорошо хранит печали и обиды, а может – благо божественного, что оно так легко забывает собственные промахи, – в речи её был скрытый стыд. Она дала обет прощать все грехи божественных созданий, но Прощение не давалась ей легко. – Я же любила её. Она знала, что любила. И всё равно из страха попыталась меня ослабить, если не убить. Как я могу простить её? Вы бы простили? – яро заговорила Бендзайтен. Рот её наполнился слюной, что ядом. Огонь шипел от крупиц влаги на бревнах. Тамотэн внимательно слушал её и грузнел с каждым словом. Его руки выпрямлялись, тяготились непривычным безволием. Он покачал головой, ужаленный давно забытым чувством вины. – У меня бы не хватило сил, – сознался бог. Гнев в нем накалился настолько, что весь выкипел. Гнев на Баст, которой он самолично свернул бы шею, смешался с гневом на себя за то, что не так сильно отличаются Щит востока и Львица Юга. Тамотэн разозлился на жрицу за её справедливость: в его глазах Баст не была достойна прощения, но это значило, что он и подавно не мог на него рассчитывать. И всё же ему ужасно хотелось его получить, замолить тот грех, о котором даже сама Бэнтэн уже почти не помнила головой, но помнила телом и робким сердцем. Девочка заметила перемену в Хозяине. Она осудила себя за чрезмерную эмоциональность, утомившую бога. Как только она поднялась, чтобы вновь согнуться в поклоне, большая рука, испещренная шрамами, похожая из-за них на кору дерева, зависла над ее головой. Бендзайтен сжалась, едва не отступила, когда широкая ладонь накрыла её голову в неловкой ласке. – Иди спать. Уже поздно. Хорошо отдохни, постарайся выспаться, – сказал Тамотэн поправляя ей волосы и подарок Севера. – Хорошо, господин. Бог ушел. Девочка протянула руку к лицу. В её глазах стояли слезы, она сама пока не понимала, от чего именно. Бэнтэн посидела еще немного и пошла в свою комнату, вспоминая, что нужно будет побеседовать с Дзюродзином о странностях Северных земель. *** Тамотэн поднялся к себе, отложил меч и застыл, глядя на спящую Инари. Богиня почувствовала его взгляд сквозь сон и нахмурила брови. Нет, всё же хмурится она совсем как он, зато руками всплеснула как Хозяйка, и голос повысила так же. Давно бог не испытывал такого чувства. Знал же, что при ребенке нельзя даже про себя думать о том, чему не хочешь его научить. Столько лет спустя он будто снова смотрел на их с Инари отражение. Странная гордость растопила его, такая же тревога – сковала. Они оба унаследовали упрямство бога войны, его спесь и гордость. В прошлый раз это не привело ни к чему хорошему. Он не стал спорить с ней, хоть и очень хотел. Понимал, она или разозлится, как он, или расстроится, как Инари, но сделает всё по-своему. Дети её возраста бывают крайне капризны. И всё же ему было страшно отпускать её без оружия. Его не отпускала смутная надежда, что она передумает. Его глаза вновь отразились в лезвии. Она вернется. И если она действительно тот дар небес, которым он нарёк её уже почти полвека назад, ей достанется то, что не досталось первому. Тамотэн тихо подошел к сундуку у изголовья кровати. Едва зазвенел замок – кисть Инари схватилась за его запястье. Спросонья она почти не узнала это лицо и непонимающе переводила взгляд с бога на ту реликвию, что должна была остаться нетронутой навеки. Зеркальное лезвие, крепкая рукоять, перо Правды Юга будет тяжелее, острейший меч Севера покажется тупой глыбой металла, лучшая поделка Зевсова сына не сравнится в тонкости и изяществе с его творением, выкованным в небесной кузне Такамагахары. То была редкая подачка высших: возможность выплавить серебро в солнце и закалить в луне. – Зачем ты его достал? – руки Инари вцепились в Тамотэна, глаза лисы не отпускали клинок. Он аккуратно перехватил её запястье, проведя большим пальцам по белым костяшкам. – Рукоять слишком велика. Ковалась для других рук. Надо доработать. Бог убрал меч в саи, бросил взгляд на кокон тьмы за окном: утром нужно будет навестить кузню. Инари неверяще сжала тонкие губы и покачала головой. Слишком много лет она надеялась на это, чтобы поверить в реальность происходящего. Богиня отвернулась и со вздохом закрыла глаза. *** Мокрые от пота волосы облепили лицо Хозяйки синими змеями. Она тяжело дышала, едва держась за остатки сознания. Её бледная кожа посерела, стала почти прозрачной. Свет божественной крови окрасил золотом её ноги и полы платья. Она была похожа на умирающего светлячка с растерзанным брюшком. На руках Тамотэна лежал маленький невзрачный комочек. Он не дышал, только тихо хрипел, вымазанный в крови, как каппа в тине. Из его рта выходила пена, из глаз лился свет. Рожденный раньше срока, он не мог их открыть. Богу показалось, что младенец дрожит, но дрожали его собственные руки. Повитуха, обещанная Высшими, не явилась. Лисы едва успевали приносить и уносить испачканные полотенца. Пуповину пришлось перерезать кинжалом. Благородная госпожа то затухала, то сияла вновь, как звезда на утреннем небосклоне. Служанки лизали ей лицо, убирали волосы хвостами, но веки её синели, а губы стали почти землистыми. Слишком тяжелые роды. Даже для богини. Тамотэн сжал челюсть до хруста. Бессилие душило его все те часы, которые Хозяйка провела в агонии. От её крика закладывало уши, даже самые преданные лисы боялись к ней приближаться. Собственное тело её не слушалось, по своему усмотрению меняя лицо на морду и руки на лапы. И сейчас, отдав все силы на рождение новой жизни, она едва держалась за свою. Бог вырвал полотенце из пасти служанки. Он смыл с дитя кровь матери, судорожно осмотрел нос и рот – ребенок все еще не дышал. – Переверни, – послышался слабый шепот Инари, – переверни его. Тамотэн перевернул новорожденного на руках и осторожно постучал по его спине. Раздался пронзительный плач. Легкие ребенка расправились и наконец впустили в себя воздух. Бог уложил его в своих огромных руках и замер, едва дыша. Слабый, хрупкий, больше похожий на ошметок серого теста, чем на дитя, рожденный раньше срока, но отчаянно цепляющийся за дарованную жизнь. Меж плотно сомкнутых век мелькнул медный блеск. Мать хотела протянуть руки к ребенку, но у нее не доставало сил даже поднять их. Тамотэн заметил. Он бережно положил его ей на грудь. Женщина беззвучно засмеялась, разглядывая нового бога. Её дыхание успокоилось. Лисы приволокли пиалу и бутыли с целебными настойками. Воин отыскал нужную, отлил ровно два глотка и трепетно приложил к губам Инари, придерживая её затылок. Дитя двух старших богов, двух Хозяев, родилось здесь, в далеком храме периферии Такамагахары, без повитухи, без целителей, без благословения прародителей. Родилось раньше срока, едва не убив собственную мать. Тамотэн думал, что после десятилетий битв и сражений он способен выдержать всё, что только могла приготовить ему судьба. В очередной раз воин убедился, как свойственно ему ошибаться. Тело благородной госпожи больше похоже на колос, тянущийся к небу, чем на грузный корень, обнимающий землю. Вторые роды могут сорвать её и выбросить из этого мира, как сорную траву. Это будет их единственное дитя, закаленное их одиночеством, выстраданное, самое любимое на всем белом свете. Инари прижала к себе новорожденного, будто опасаясь, что такой слабый и легкий комочек растворится в воздухе, если отпустить его. Тамотэн накрыл их обоих своим шерстяным кимоно, сел рядом и обнял со всей бережностью, на которую был способен. И все же ему слишком свойственно ошибаться, ведь когда-то он верил, что не сможет любить благородную госпожу еще сильнее, когда-то он верил, что не сможет любить никого, кроме неё. *** Дайкоку едва помещался на этой тропинке. Ни носильщики, ни тэнгу, ни даже каппы не согласились его сюда отнести, осталось идти своими ногами по тоненькой дорожке, едва различимой в разбушевавшемся лесу. Он помнил его совсем другим: сухой, редкий, бесцветный, как волосы престарелого чиновника. Всего нескольких лет хватило, чтобы Хозяйка напитала жизнью свои земли, зато теперь по единственной тропе не пройти из-за кустов. Бог остановился и присел на пень, промокнув лоб платком. Стоит отдать должное вымахавшим кронам за спасение от ярких лучей летнего солнца. Осталось пройти совсем немного: еще с полчаса назад он услышал удары молота и детский смех. Тяжелой поступью он продолжил свой путь к дальнему храму Такамагахары. Храм Зеленого Неба был уже совсем близко. Дайкоку мог различить его стены, если немного щурился. С добродушной усмешкой бог постучал по воротам, отступая на шаг. Стук молота прекратился, послышалось знакомое хмыканье. Тамотэн отворил двери и едва приподнял брови, увидев брата жены. Они не удивились друг другу ни на секунду, разделяя хороший слух и не меньшую внимательность. Хозяин протянул гостю руку, приветствуя, как дорогого родственника. Послышались легкие, но чуть медлительные шаги со второго этажа. Слишком легкие даже для Инари. Из проема выглянула маленькая голова. – Дядюшка! – воскликнул ребенок и подбежал к Дайкоку, уткнувшись головой в живот. – Здравствуй, флажок, – бог подхватил малыша на руки и подбросил. – А ты тяжелеешь! Молодец, хорошо питайся, будешь или сильным, как отец, или круглым, как я. Сколько тебе уже? – Уже восемь зим. – О, так ты уже почти закончил с молочным возрастом, – продолжал разговор бог, кивая Тамотэну в сторону храма. Он вошел внутрь с ребенком на руках. – Да, отец сказал, что скует мой первый меч, когда все зубы выпадут, – мальчик засунул палец в рот, оттянул щеку и с гордостью показал щели на месте выпавших зубов. – Тогда тебе точно надо еще лучше есть и больше заниматься, флажок. Так грустно будет, если твой отец постарается, выплавит, скует твой первый меч, а ты не сможешь даже поднять его. – Я подниму! Я вообще всё смогу. Стану таким сильным, что наковальню в воздух подниму и не замечу, – простодушно болтал ребенок. Тамотэн побледнел. Бог достатка понимающе кивнул ему и прошел дальше, пока Хозяин вернулся во двор. – Верю, медноглазый, верю. Только ты не бросайся словами так легко, от этого могут быть проблемы. Послышался ужасный грохот. Дайкоку рассмеялся и поставил малыша на пол. Ему стало жаль племянника: такой сильный дух был заперт в тщедушном теле. Тонкие ручки и ножки были едва ли толще его большого пальца, зато он не мог вспомнить ни одного бога, который бы унаследовал глаза старших и их силу сразу после рождения. Малец убежал в свою комнату и вернулся с горой свитков для каллиграфии. Пока он хвастался своими успехами перед дядей, к ним успела подойти Инари. – А почему наковальня лежит поперек дороги? – спросила она, не заметив брата. – Потому что надо учить своих отпрысков не только писать выражения, но и подбирать их, – нарочито громко сказал Дайкоку. Инари ахнула, положив руку на грудь, но повернулась к гостю и рассмеялась своей невнимательности. Она порывисто приобняла его, радуясь неожиданному визиту. – Почему не предупредил, что придешь? Мы бы подготовились, лисы бы успели заварить чай, испечь хлеба, – богиня кивнула хвостатым служанкам – они убежали на кухню и поволокли за собой чайник. – Да, дядя. Я слышал, как ты шел по тропе и ругался, что она слишком тонкая даже для одной твоей головы, – без задней мысли сказал малыш. На миг улыбка Дайкоку перестала светиться тем ласковым и ярким светом, но он не подал виду и продолжил возиться с любимым племянником. Бог снял с пояса молоточек и показательно повертел в руках, а потом ударил о стол, за которым они сидели. Посыпались искры, из которых появилась керамическая чернильница. Он ударил еще раз – рядом оказалась красивая кисть. Сестра захлопала в ладоши: её всегда удивляла воля брата, не похожая ни на волю родителей, ни на её собственную. Напоследок Дайкоку ударил по столу ближе к Инари – появилась пирамида из рулонов блестящей ткани. – Надеюсь, лисицы не разучились шить, а то выйдет, что я зря старался, – улыбнулось щедрое божество. – Погоди благодарить. Плох тот гость, что приходит без подарка. И ты это запомни, – он ущипнул ребенка за щеку. – Ты внук великих прародителей, благородный господин. Тебе в любом случае еще предстоит бывать на церемониях и сборах. – Почему? Отец на них не бывает. И матушка тоже туда не ходит. – Потому что твоя матушка решила, что ты и твой отец интереснее церемоний, а Тамотэн их переносит хуже, чем лед переносит восьмой месяц. Давно, до твоего рождения, ни одна церемония не проходила без твоей мамы. – Что ты такое говоришь? – сказала Инари полушутливо, полунастороженно. – А разве я не прав? – вкрадчиво ответил бог. – Не ровен час, наши родители захотят поглядеть на способного внука, а он, того гляди, не захочет от них уходить. По крайней мере, это то, что я слышал. Инари кивнула ему, благодаря за информацию. Он остался единственным членом её семьи, не отвернувшимся от благородной богини после брака с недостойным богом. Как она и боялась, слухи смогли просочиться сквозь толщу корней и ветвей великого леса, их одиночество могло их задержать, но не пресечь. И высшие внезапно решили почтить вниманием не брошенную дочь и старшего бога войны, не Достаток и Щит Востока, но их сына, рожденного старшим богом. Рожденного с высшей волей обоих родителей. – У тебя твердая рука, – Дайкоку похвалил племянника, выводящего иероглифы собственного имени. – Ты уже знаешь, какой дар вложили в имя твои родители? – Я буду самым сильным богом, и все небожители в честь меня поднимут восемь знамен, – гордо ответил мальчик. – Это если всё вместе. А если по отдельности? Последний, – он указал на 神. – Что значит? – “Небожитель” по праву рождения. – А два других? – Дайкоку обвел стоящие впереди 八 и 幡. – Восемь знамен. – Не совсем, – покачал головой бог. – “Восемь” не всегда означает восемь. Это значит, что знамен будет много. – Как много? – у ребенка загорелись глаза. – Всяко больше восьми, – он подмигнул племяннику. – А почему тогда не девять? – У девятки есть значение долголетия и вечности, это уже есть в “небожителе”, а восьмерка звучит, как процветание и счастье. Поэтому ты “бог Хатиман”, а не “бог Куман”, – неспешно объяснял Дайкоку. – Дядя, а почему у тебя в имени нет “небожителя”? – Потому что я родился с простой кровью и бронзовыми глазами, а не с благородной медью, как твоя матушка, поэтому я не “небожитель”, я “божественный”, возведенный на медный пьедестал старшего, – он взял у Хатимана кисть и вывел собственное имя. – Видишь теперь? Я “Великая тьма”, – указал он на первые два иероглифа. – Как и наша великая плодородная земля, из которой рожден. Еще что писать умеешь? – Матушкино имя! – ребенок второпях вывел три иероглифа. – Молодец. Видишь, у нее, самой благородной из богинь, в имени тоже есть “небожитель”, как и у тебя. А два первых означают “нести рис”. Не знающая голода, щедрая богиня. – А почему у отца тоже нет “небожителя”, как у тебя? – спросил Хатиман, выводя имя старшего бога войны. – Раньше там и “божественного” не было, – сказал едва вернувшийся Тамотэн. – Меня звали просто Тамо. – Это “много”, – задумчиво протянул Хатиман, глядя на первый иероглиф, – а это “слышать”, – указал он на второй. – “Много слышащий бог”, – кивнула сыну Инари. – Я тоже хорошо слышу. – Потому что ты сын своего отца, флажок, – засмеялся Дайкоку. – А не голодаешь, потому что – сын своей матери. Лисы вернулись к ним и расставили чашки. Хатиман с интересом слушал россказни дяди, чей храм располагался на самой вершине Такамагахары. Средний сын, о котором забывают, когда дело касается и хорошего, и плохого, был их единственным источником информации о положении дел остальных богов. Ближе к вечеру ребенок уже мало улавливал, о чем говорят взрослые. Хатиман только осоловело хлопал глазами и старался сидеть прямо. Он почти свалился на пол, когда Дайкоку в шутку щелкнул его по носу и сказал идти спать, пока им с его родителями есть, что обсудить. Ребенок попытался встать на ноги, но колени подкосились. Он успел схватиться за руку дяди. Инари подлетела к сыну, осматривая его обескровленные губы и бледное лицо. “Совсем устал”, – она попыталась поднять его на руки, но Тамотэн оказался быстрее. Он сказал, что сам отнесет сына. – Папа, а что значит “глупая птица должна рано вставать”? – тихо спросил Хатиман. Тамотэн нахмурил брови и отвел взгляд, расправляя одеяло. – Услышал, значит, – сказал он с грустью и гордостью. – Не стоит слушать все, что говорят глупые ёкаи. – Они говорят, что дети в моем возрасте не должны быть такими слабыми. – Ты услышал, кто именно это сказал? – пусть Тамотэн старался говорить тихо, он все равно напугал ребенка. – Нет. Я только слышу их голоса. Будто мы с ними сидим друг напротив друга. Мне сложно понять, кто и откуда говорит, – честно признался ребенок. – Много говорят те, у кого не имеют веса слова. Ты старший бог. Каждое твое слово имеет вес. – Прости за наковальню. – Ничего. Из-за нее ты и свалился с ног. Это та самая воля, о которой говорила твоя мать. Ею нужно научиться управлять. Впускать только в нужные слова, оживлять только необходимые образы, – он подался вперед и погладил сына по голове. – Я не умею так. – Никто не умел изначально. Научишься позже. Хатиман застыл. Взгляд его замер в одной точке. Он проморгался и взглянул на отца. – Папа, а что такое хиганбана? Тамотэн тоже услышал, как Дайкоку несколько раз произнес это название ликориса. – Не бери в голову. Лучше спи. Не стоит надеяться на постороннюю помощь. Рано вставай, занимайся, хорошо ешь – это все, всто тебе полагается делать, чтобы стать сильнее. А если и найдется что-то на этом свете что тебе поможет, мы с мамой это достанем. – Вчера мне снился сон. Мама осталась дома, а мы пошли в наш лес охотиться. И у меня был лук. Красивый-прекрасивый. Я думаю, он бы мне помог. Я бы так рано вставал и так долго занимался. – Лук приснился? – как ни пытался, Тамотэн не мог скрыть улыбку. – А в этом твоем сне, – невзначай спросил он, – из чего был лук? Из тиса или дуба? – Из кедра, – мигом ответил ребенок. – Совсем как папин. А на рогах стальные насадки чтобы тетива не слетала. Тамотэн не выдержал и засмеялся. – Посмотрим. Если сможешь на бегу без осечки стрелять из простого лука, быть может, к зиме тебе “приснится” лук и получше. А там и стрелы во сне запомнишь, и колчан. Он пожелал сыну спокойной ночи и закрыл дверь. В нем крепла уверенность, что все клеветники еще пожалеют о своих словах. Слабое здоровье можно вылечить, слабое тело натренировать, но слабый дух в его глазах был обречен на вечное прозябание в собственном ничтожестве. Дух Хатимана был тверд, воля – сильна до ужаса, а ум – острее наконечника самой искусной стрелы. Всё, что ему нужно – покой и время. Это они с Инари готовы дать ему сполна. В конце концов, на это у них есть целая вечность. *** – И на вкус как кровь, – Дзюродзин сморщился и сплюнул. – Говоришь, дерево с Севера? – Да, господин Дзюродзин, – Бендзайтен налила ему в чашку еще чая и подала на блюдце. Старик мигом его выпил, всё ещё недовольно морщась от привкуса железа. – И ничего необычного там нет? – Совсем ничего. Хотя, – жрица задумалась, – есть там одна богиня. – Медь или бронза? – Медь. Взгляд Дзюродзина остался непроницаемым, но брови едва подскочили, будто споткнувшись об удивление. Он цыкнул, случайно задев клыком губу. – И откуда на далеком острове взялась неизвестная старшая богиня? – Рожденная деревом из крови первых богов плодородия. Старик перестал расчесывать бороду длинными ногтями и сморщил уголок рта. – А они были какой воли? Неужто серебряные? – Разве такие есть? – служительница покачала головой. Дзюродзин легонько стукнул её по лбу курительной трубкой. – Боги наследуют волю своих родителей, и чаще всего она идет на убыль. В редких случаях у старших богов рождается старший бог: это происходит только когда дитя наследует самую чистую кровь. Бронзовым вообще нельзя заводить отпрысков от бессмертных, а после Зевсова запрета нельзя плодить и полубогов от смертных, – степенно пояснял он. – Но почему бронзовым нельзя продолжить род? Чем плох еще один младший бог? – Чем боги младше, тем легче им зачинать и вынашивать свое потомство. Бронзовые могут слишком быстро расплодить следующее поколение, самое бесконтрольное из возможных. После процветания Золотой и Серебряной эпох, мы ступили в войну с демонами и вышли в Медную. Ни один бог не сможет вернуть своим глазам злато или серебро предков, но мы можем предотвратить дальнейший упадок. Бэнтэн выслушала его и ненадолго замолчала, гложимая любопытством. – Бывали ли случаи, когда рождался бог от двух бронзовых? – прозвучал вопрос, терзающий обоих. Дзюродзин кивнул. – И что же за эпоху они могут принести? – Как за Медной может последовать Бронзовая, за Бронзовой особняком стоит Железо, – горестно сказал он. – Из железноглазых не найдется ни одного бога счастья или удачи. Все они рождаются с испорченной волей, все рождаются богами несчастий, бедности, болезней и ужаса. Даже старшие боги не застрахованы от такого дитя, хотя и отдают собственную силу на его рождение. Итог всегда один, – с несвойственной ему грустью добавил старик. – И ничего нельзя сделать? Нельзя дать младенцу амброзию и сделать его хотя бы младшим богом? – Для этого понадобится очень много амброзии из божественной крови. Легче бронзу обратить медью, чем железо – бронзой. Многие пытались – не выходило. А потеряв так много сил и крови сам бог может упасть на ступень ниже, потерять силы и здоровье, – он махнул рукой, прогоняя наваждение, убегая от него куда-то в себя. Бендзайтен задумалась. Это имело смысл. Она поняла, почему боги, имеющие потомство выглядели не такими юными, как их бездетные собратья. Она впервые посмотрела на Дзюродзина иными глазами. В её окружении больше не было таких старых богов. Жрица в очередной раз нахмурилась своим мыслям, которые все никак не хотели уходить из её головы: неужели этот старик так много знает об амброзии и железноглазых богах, потому что сам был свидетелем их влияния и деяний? Она дождалась, пока божество мудрости вновь посмотрит на нее и извинилась за свою глупость. – Не бери это незнание на свой счет, – ответил ей старик. – Тебе не было нужды это учить. Златоглазые прародители сгинули давным давно на всех землях. С этого и началась Великая война. Их среброглазое потомство – тоже кануло в небытие везде, кроме Востока. Наши высшие, Идзанами и Идзанаги – последние серебряные звезды божественной россыпи. – И вы думаете, что богиня с острова могла родиться от среброглазых прародителей? – Иначе ей не заиметь божественную медь. Слишком мал шанс, что её зачали медные, – он глубоко вздохнул. – Это плохо. Впредь будь там очень осторожной. Бэнтэн кивнула ему, но не отвернулась, только выжидающе смотрела, надеясь на объяснение причин. Дзюродзин замолчал на минуту, подбирая слова, и усмехнулся сам себе: жрица уже была не в том возрасте, чтобы просто верить ему на слово. – Пока такое дерево только одно или даже два, нам нечего бояться. Будет их больше – незамедлительно забей тревогу, – строго заговорил старик. – Если из дерева полилась настоящая смертная кровь, то может быть две причины. Первая – воля богини. Коли она действительно из старших, то такие фокусы ей вполне под силу. О таком и переживать не стоит. Вторая – в разы опаснее, – старец кашлянул и прокряхтел что-то невнятное. – Если целый остров напитался кровью десятков среброглазых богов, он мог запечатать в себе ужасную силу. Такая кровь будет искать свое подобие, прорываться вместе с корнями всё ниже, пока не упрется в край и не научится двигаться в иных направлениях. Бендзайтен вздрогнула и вгляделась напуганными глазами в темные бусинки Дзюродзина. Он сжал губы и отвел взгляд: она поняла всё правильно. Эта кровь обратится проклятием и будет искать способы подпитать себя. Она может породить ужасное существо, умертвить все живое на их землях и даже попытаться исказить пространство. – Как можно это предотвратить? – незамедлительно спросила служительница. – Обратись к кладезю мудрости Юга. У них должны были сохраниться свитки со времен эпох Золота и Серебра. Тогда умели выжигать эти проклятия, – он горестно вздохнул. – А мы лишь без конца перемалываем те крупицы, что остались от гигантов. Даже демонов не смогли сжечь, как полагается. Девушка не поняла его последнюю фразу, но решила не перегибать с вопросами. Дзюродзин и так дал ей много пищи для размышлений. Она встала, поклонилась ему в благодарность за потраченное время и собралась уходить. Осенний ветер приоткрыл окно – бог сжался от сквозняка и гневно посмотрел на створки, будто мог пригрозить им больше так не делать. Жрица поспешно подбежала, закрыла окно плотнее и достала с полок теплое покрывало: осень вступала в свои права, со сменой времен ничего не могли поделать даже боги. Она укрыла старика и позвала служанок, чтобы навели порядок за столом мудрого господина. Дзюродзин жестом попросил её наклониться и со скрипучим смехом щелкнул девушку по носу курительной трубкой. Она чихнула от дыма и даже не заметила, как в её руках появился розовый персик. “Иди уже к остальным, отдыхай, маленькая”, – сказал бог, проваливаясь в полудрему, утомленный долгим разговором. Она тихонько прикрыла дверь и спустилась в общие комнаты. Лисы уже вскипятили воду для ужина и приготовили чайник. Жрица хотела взять поднос и помочь им, но рядом с ней очутилась Инари и поймала её руку с надкусанным персиком. Женщина покачала головой и улыбнулась с легкой укоризной: “Не делай два дела одновременно”. Девушка смущенно отвела взгляд и хотела отложить угощение, но богиня настойчиво усадила её за стол, приговаривая, что не стоит Бэнтэн заниматься такой работой. Она жрица, не служанка. Когда все произнесли слова благодарности пище на их столе и приступили к трапезе, раздался тихий треск со стороны окна. Служительница хотела подняться, но Дайкоку придержал её на месте и чуть заговорщически кивнул сестре: пора отучать их общее дитя от смертных суетных привычек. Служанки открыли окно – в столовую влетела маленькая птичка с запиской, примотанной к лапке. Она покружилась над ними и села у Тамотэна. Бог забрал послание, но не спешил его открывать. – Совсем озябла, бедная, – Инари закатала рукава и взяла птичку в теплые ладони. – Последняя из стаи осталась, чтобы передать письмо, – сказал Дайкоку, – на тысячу ли вокруг слышен только её голосок. – Труженица, – Бендзайтен подалась вперед и погладила её под клювом. – И ты, должно быть, кому-то верно служишь, не зная отдыха, – она улыбнулась тихой песни уходящего года, что пела их гостья. – Не печалься, ты хоть видишь красу весны Великого Востока не только во снах. Птичка отогрелась в ладонях Хозяйки и улетела, благодарно пропев для них свою лучшую трель. Жрица вздохнула, с горькой улыбкой продолжая трапезу. – Ты чем-то опечалена, моя милая? – забеспокоилась Инари. – Нет, мне не о чем печалиться, я каждое утро возношу молитвы всем богам в час дракона, чтобы эти прекрасные дни длились как можно дольше, – открыто сказала Бендзайтен. – Ты печальнее сегодня, чем вчера вечером, – внес свою лепту Дайкоку, и не взглянув на нее. – Что ж, может это из-за сна, – жрица пожала плечами. – Сестренке снилось что-то плохое? – Удзумэ нетерпеливо заерзала на стуле. – Или сестренку кто-то обидел? – Кто осмелится обидеть высшую жрицу? – сказал Дзидзо и тут же вспыхнул от вороха осуждающих взглядов. Его фраза имела больше значений, чем он закладывал. – Нет, мне снился очень красивый сон, – покачала головой Бендзайтен. – Мне жаль, что я не запомнила его во всех красках, – служительница хотела замолчать, но увидела, что удивленный блеск в глазах богинь превращается в участливый. – Мне снился наш храм. – И всего-то? Какая скука! – младшая стукнула ладонью по столу от досады: она надеялась на интересный секрет или яркую историю. – Кому-то скука, мне – нет, – посмеялась Бендзайтен. – Мне снилось, как мы вместе сидим на заднем дворе и любуемся сакурой в цвету. – Можно подумать, ты её до этого не видела, – хмыкнула девочка. – Видела, и всё же теперь это совсем другое, – жрица улыбнулась своей сентиментальности и божественной незрелости. – Я вернулась лишь несколько лет назад, и всё это время не могла застать весну в нашем храме. Дзидзо понимающе кивнул – он страдал от схожего недуга: нужные везде, они не могли позволить себе задерживаться где-то надолго, но непременно возвращались в родной храм. – Зато ты делаешь честь родному дому, – ободряюще добавил бог дорог. – Высшие уже наслышаны о жрице, примирившей Север и спасшей Зевсовых сыновей. Того гляди, добавят нам слуг или почтят иными подарками. – Покуда дышу, Надежда дать дому честь Сердце мне греет, – сказала польщенная заботой служительница. – Хорошие слова, пусть простые, – Удзумэ закивала головой неожиданно строго. – Запиши их. – Простые слова Душу в радости песни Лить заставляют, – пробормотал Тамотэн, погрузившись мыслями в послание. Младшая богиня удивилась поэзии из уст божества войны. Она не нашла, что ответить, и продолжила есть. Жрица задумалась над словами Хозяина. “Надеюсь, он снова мне приснится”, – прошептала она, глядя на улицу, где уже занималась ранняя зима. Бендзайтен понимала, что ни в этом, ни в следующем году ей не удастся полюбоваться красотой цветов в их саду. Пока она не разберется с насущными проблемами, ей не удастся выкроить и дня для беззаботного созерцания: пока не вырастет Дионис, пока не осядет Варди, и этих “пока не” с каждым годом её вечной службы становилось всё больше. Но сны, дарованные ей обретенной волей, никто не мог отобрать. Во снах она могла позволить себе любоваться нежными лепестками, кружащимися в воздухе, пока за ней сидели её родные боги. Тамотэн погрузнел, но не подал виду, что его что-то расстроило или рассердило. Бэнтэн решила, что будет слишком бестактно задавать подобные вопросы за столом: она заметила подпись Нурарихёна на листочке. Если Хозяин не говорит, то это и не слишком важно, решила она. В её голове роилась тысяча и одна мысль: нужно навестить Диониса, нужно помочь ёкаям разобраться с оползнями на их землях, нужно в очередной раз устроить допрос Мудрости Юга, а затем вновь подберется черед Асгарда. И так месяц за месяцем. Год за годом. *** Тихий плеск слышался ливнем, звон медного таза – ударом в гонг. Инари не доверила заботу о муже служанкам. Каждый день она собственными руками омывала и бинтовала ему лицо. Нанесенные демонами, эти раны едва затягивались. Шрамы от них не исчезнут никогда. Его лицо, опаленное с одной стороны и изрезанное – с другой, было платой за жизнь, и платой удивительно скромной. Её колени всё еще болели. Когда демонов окончательно отрезали от их мира, когда каждый вход запечатали нерушимым заклятьем, когда нерушимое заклятие запечатало обоих богов войны в том мире, из которого нет возврата, когда надежда в её душе таяла, как мягкая свеча от жара похоронных костров, Он вернулся. Один. Она до самого конца не верила в его смерть, а затем не могла поверить, что изуродованный и едва живой бог в самом деле нашел в себе силы победить и вернуться. Хозяйка подошла к нему, ввалившемуся в дверь, упала на колени и беззвучно прорыдала несколько часов, пока брат силой не оттащил её от единоличного Щита Востока. Кровь его светилась так слабо, что почти походила на смертную, кости рук были раздроблены, суставы – вывернуты. Тэндзин совершил настоящее чудо, сшив его воедино на последнем издыхании собственной воли. Мышцы постепенно срастались, силы восстанавливались, медь глаз плавилась и накалялась. Тело его приходило в ту норму, на которую он мог рассчитывать после всего пережитого. С духом всё обстояло иначе. Тамотэн почти не говорил, подолгу смотрел в одну точку и лишь едва вздрагивал, когда слышал скрип ворот их храма. Инари знала его слишком хорошо, чтобы мучить словами: он понимал, что она чувствовала себя виноватой за деяния отца и матери; он понимал, что она не имела к их козням никакого отношения; она понимала, что он не будет винить её ни в коем случае, но не могла не корить себя, каждый день вымывая гной из ран и вздрагивая от каждого шороха. В этом они не отличались. В них всё ещё теплилась надежда. Инари не нужно было заглядывать в родные глаза, чтобы понять, что видит Тамотэн. Казалось, совсем недавно их сын вернулся из дворца прародителей, хвастался своим положением на Небесных полях. Ему нравились бурление и шум их божественного котла. Искусный в поэзии, насмотренный в живописи, меткий в стрельбе и яростный в битве – он не мог не прийтись ко двору Великого Востока. Хатиман намеревался не просто отличиться: этого было слишком мало для его гордости. Он хотел превзойти отца, победившего в тысячи битвах многослышащего бога. Точно то был единственный способ доказать, что и слабое дитя может обрести силу. И тогда к ним залетела птица Нурарихёна, блюстителя их границ, чтобы сообщить, что границы пали. Инари не нужно было слушать родной голос, чтобы слышать эхо его далеких речей, напутствий единственному сыну: “Воин бережет честь – не голову”. Они оба оставили богиню. Дайкоку забрал сестру в свой защищенный храм до того, как не развеется пепел от последнего военного костра. Она находила утешение в забытьи трудов и забот тыла: благородная богиня не нуждается в пище, но может накормить всех остальных. Одно лишь присутствие Хозяйки напитывало волей ближних. И даже тогда на долю секунды между сном и пробуждением она слышала отзвуки голоса Тамотэна: “Твое бесчестье падет на весь храм, всех предков и потомков. Потому лучше смерть, чем бесчестье”, – говорил бог, будто уже научился умирать. Инари не нужно было касаться любимого тела, чтобы чувствовать все муки. Собственные родители сообщили ей о своем решении уже после его последствий. Золотые боги пали давным давно, в самые первые дни войны, с ними канула в лету и их великая мудрость. Потерявшие родителей, серебряные растворялись в бытии один за другим. Оставшиеся сироты не знали, как победить врага, превосходящего каждый из миров числом и умением. Последние серебряные вложили свою волю в две печати. Осталось загнать демонов в ловушку и отрезать от их мира часть с ними раз и навсегда. Серебряные не сказали, что печати отрежут от мира и тех, кто их использует. Тамотэн смутно помнил первые дни в мире врага и очень хотел забыть все последующие, но верил, что раз уж у него, ненастоящего небожителя, получилось выбраться из забвения смерти, то и для Хатимана, рожденного старшим богом, воспитанного лучшим воином Востока, слышащего на сотни ли вокруг, не знающего голода, для его сына это было возможно. Но листья деревьев желтели, опадали, их накрывал снег, над снегом хозяйничала вьюга, а бог всё не возвращался. В тот год только плеск воды нарушал траурную тишину храма. Инари осмотрела его раны – почти полностью затянулись. Еще месяц – и можно будет отказаться от перевязки. Она засмотрелась на ужасающий ожог, покрывший буграми половину лица, но глаза её будто не видели его. Это было лицо Тамотэна, уже этого хватало, чтобы чащу её сердца переполняла нежность, не находящая выхода. Медные глаза вопросительно уставились на нее, не видя причин для бездействия. Женщина покачала головой и взяла новые бинты из самого мягкого шелка, когда он кончится, она в тайне разрежет на лоскуты одно из своих кимоно. Когда богиня закончила с перевязкой, она осторожно поцеловала еще заживающие ладони мужа и осторожным прикосновением прижалась к ним лицом. Он почувствовал легкую дрожь её зачинающихся слез и сжал то, что осталось от губ: бог войны не достоин такого обращения, не после того, как не смог защитить единственного сына. Инари почувствовала его напряжение. В последний раз она едва прикоснулась губами к его виску, забрала таз, использованные бинты и тихо ушла. Бог продолжил сидеть напротив входной двери и ждать, слыша в каждом скрипе шаг, в каждом завывании ветра – голос. Тамотэн открыл глаза и резким движением дотронулся до собственного лица. Ощутив под пальцами давно застывшие шрамы, он выдохнул. Долгие ночные бдения не приводят ни к чему хорошему. Она уже должна была вернуться. Последними новостями о ней был слух, что отныне у жрицы на Олимпе нет эгиды. Зевс лично отлучил её от Афродиты, Ареса и Афины за потворствование измене. Все помнили, до чего в гневе мог дойти Высший, но Тамотэн знал, что громовержец – правитель, а не воин: он не будет убивать у всех на виду, покуда это не укрепит его власть. Хозяин каждый вечер успокаивал себя тем, что с ней его лучший меч, способный одним ударом разрубить любого противника. Его пугало, что помимо меча с ней было и несбыточное обещание, данное другу с Севера. При всем желании не нанести никому вреда, это была не та ситуация, из которой можно выйти без кровавых следов. Секундная вспышка озарила тьму за окнами. Послышались медленные шаги, остановившиеся у ворот. Тамотэн нетерпеливо нахмурился. Еще раз прислушался. Тишина. Никого нет. Никто не стоит под дверью. Вспышка – далекая молния. Раздался едва слышный вздох. Он не выдержал. Бог вышел из храма, почти переходя на бег, и с силой распахнул ворота. Жрица отступила на шаг, привычным движением потянувшись к рукояти меча. Сокровенная радость озарила сердце Хозяина. Руки её бессильно повисли. Она не могла найти в себе стойкости, чтобы посмотреть в глаза богу. Весь её образ источал неистовую грусть и скорбь. В последний раз так было, когда погибла мать Диониса. Тамотэн оглянулся – жрицу никто не преследовал. Тогда он присмотрелся к ней: одетая в церемониальный пурпур, золото и серебро. Дионис всё же добился Олимпа, но служительница не шибко радовалась его победе, к которой самолично приложила руку. Хозяин потянулся к её мечу – она отпрянула, прижимая саи к бедру. Бог был доволен. Ему все равно не нужно было общаться с металлом, чтобы почувствовать запах железа. Она окропила лезвие кровью и забрала клинком тысячи жизней, не обнажив его. Теперь жрица окончательно осознала, какую ответственность несет. В их мире, где многие должны заслужить право на кровопролитие, у них нет права не лить крови. Она отчаянно пыталась найти грань между поднятыми руками и острым мечом, но в метании из крайности в крайность проигрывала. Теперь, испробовав оба предела, она продолжит искать золото в середине. Он был горд ей, но больше счастлив: она жива. Руки, поднесенные к мечу, двинулась к её плечам. Бендзайтен не успела ни отступить, ни шагнуть вперед, как оказалась в крепких объятиях бога войны. Ожидая порицание, она не смела надеяться на принятие. “Неважно, – сказал Тамотэн, – ты еще научишься. Сейчас главное, что ты вернулась. Всё хорошо, – он выдохнул и прижал её к себе сильнее, – ты дома”. Она уткнулась ему в грудь с тихим всхлипом и позволила себе ненадолго забыть о гордости и страхе. В конце концов, она действительно вернулась домой. *** – Я вообще не понимаю, как тебе может сниться такая ересь! – Удзумэ стукнула миской о стол с досады. – Мне снится, как я выступаю с танцем на Такамагахаре, как обращаюсь птичкой и лечу по небу через облака, а тебе – такая ерунда. Сестренка, у тебя совсем нет воображения? – А мне кажется, что и для такого сна нужно воображение, – ответила Бендзайтен подкладывая богине грибы, которые та сама же и раскидала. – Барс, лев и волк, да? – задумался Дайкоку. – И что вы с ними делали? – Ну явно не в куклы играли, – она тихо посмеялась над тем, что её сон вызвал такой интерес. – Я бежала от них. Сначала по пустыне, потом внезапно появился длинный коридор, а потом по кромешной темноте. И когда я почувствовала, что один из них вот-вот меня укусит, вдруг проснулась. – Это всё пыль из библиотеки храма Истории. Каждый раз говорю себе не удивляться песку в прихожей, раз уж жрица возвращается с Юга, и каждый раз всё равно удивляюсь: на улице уже почти сугробы лежат, а тут песок, – с ухмылкой сказал Дайкоку. – Хорошо, что напомнили, дядюшка, – Бендзайтен почти подпрыгнула на месте. – Дядюшка Дзидзо, когда вы покинете нас в следующий раз? – Завтра или послезавтра, – бог покосился на окно. – Посмотрю по погоде. Если грозы не будет, то сразу отправлюсь в путь. В междумирье неприятно переходить с молниями. Колются, – он скривил лицо и вздрогнул так, будто его и в их столовой смогла отыскать нежданная молния. – Сможете по пути переправить меня в храм Истории? – Конечно, малышка, – с готовностью согласился Дзидзо. – Открою проход, а дальше каждый пойдет своей дорогой. Там же всё ещё установлены Зеркала Пространства? – Да, до них и доберусь. Анубис там, должно быть, совсем на меня обиделся. Столько времени не помогала ему на суде. Они спокойно завтракали, как и в любой другой день, когда все бывали в сборе. На всех землях установилось состояние близкое к спокойствию, нарушаемое изредка самыми незначительными происшествиями, но и ими жрица не пренебрегала. Дионис осваивался с положением бога, Варди давно прикипел к роли соратника, ёкаи благополучно заготавливали рис на зиму, а в храме Истории ни на минуту не прекращалась работа по ведению хронологий. Бендзайтен старалась находить для всех время и силы, побаиваясь царящего вокруг покоя, как слишком отчетливой тишины, в которой и тихий хлопок покажется взрывом. В окно постучали. Это не могло остановить трапезу. Боги дождались, пока лисы откроют незваному гостю. Влетела птичка. Все поняли, что Нурарихён вновь прислал письмо. Тамотэн отложил его в сторону, но птица не спешила улетать. Она упрямо подталкивала бумажку клювом, добиваясь внимания Хозяина. Он вздохнул, развернул небольшое послание и замер над парой строк. Отчего-то служительница почувствовала, что речь пойдет о ней. Это ей уже не нравилось: в последнее время царь екаев расщедрился на комплименты в её адрес, слишком лестное поведение, чтобы быть беспочвенным. – Сколько времени тебе понадобится, чтобы собрать вещи? – внезапно обратился к жрице Тамотэн. – Мне много не нужно, могу хоть на легке пойти. Знать бы только, зачем и куда, господин Тамотэн, – она неопределенно пожала плечами. – Налегке не получится, – бог нахмурился и приложил костяшки ко лбу, будто у него заболела голова. – Всю зиму ты проведешь во дворце Нурарихёна в Такамагахаре. Инари ахнула и взглянула на жрицу, пытаясь прочитать по побледневшему лицу, какие чувства она испытывает по этому поводу. – Это опять приглашение царя? Его же можно отклонить, как мы всегда и поступали, – Бендзайтен постаралась сохранить холодность и непринужденность, отпивая из трясущейся чашки. – Это прошение, написанное царем, но оно не от Нурарихёна, – Тамотэн поднес записку ближе к глазам и зачитал ее содержимое. Падаю ниц и желаю процветания вам, светила храма Тысячи дверей, процветания солнцу и луне, Хозяину и Хозяйке великого обиталища для всех божеств. Я, ваш скромный слуга, едва достойный упоминания в подписи, рад сообщить вам, что четыре серебряные звезды нашего небосклона жаждут своими глазами увидеть жрицу, примирившую Север, низвергшую одного бога, воспитавшую второго бога, защитницу сыновей громовержца Запада, хранительницу мудрости Юга. Я со своей стороны очень рад дать ей приют в моем дворце, где она будет жить на правах любимой ритуальной дочери. Ей окажут достойнейшие почести и позаботятся обо всех её нуждах на тот срок, какой ей самой будет угоден. Одно её присутствие на Небесных полях уже делает честь вашему храму. Носильщики прибудут за ней на шестой день недели в час змеи. Слуга богов, повелитель екаев, Нурарихён Дайкоку вытащил из-за пояса молоточек, готовый отбивать удары пожеланий. Такамагахара не похожа на их тихий храм, там бушует и бурлит общество благородных господ: понадобятся новые платья и украшения, чье предназначение убивать разве что красотой и роскошью. Удзумэ вцепилась в рукав жрицы с дикой улыбкой, приговаривая, какая же она счастливица, что сможет лицезреть Такамагахару и даже два дворца: дворец Серебряных звезд и дворец Лунного цветка. Инари погладила Бэнтэн по волосам, подозревая, что та боится потерять лицо в высшем обществе Востока, но жрицу нельзя было упрекнуть ни в непослушании, ни в невоспитанности, а визит к серебряным звездам долго не продлится: её родители почти не выносят любое общество, тем более общество тех, чьи глаза не горят. Дзидзо тоже воспринял новость с долей радости: он никогда не сомневался в Бендзайтен и был уверен, что стоит ей оказаться на Небесных Полях, как все божества пожалеют о своем отказе от храма Тысячи дверей. Она определенно принесет много чести их храму. Только Тамотэн разделял смутную тревогу своей служительницы. Нурарихён не глуп и не жесток, но жаден и падок на власть. Отблагодарить жрицу он мог и менее экстравагантным образом, высшие могли потребовать Бендзайтен к себе в любой день и тут же вышвырнуть обратно. За этим приглашением стояло иное намерение, и оно почти читалось между строк, но было написано столь неразборчиво, что бог ломал себе голову в тщетных попытках понять, ради чего ему придется отослать жрицу до весны. Он поймал себя на мысли, что боится за неё едва ли не сильнее, чем когда отправлял на Запад со своей лучшей работой. Воспитанница бога войны и благородной госпожи, она должна суметь отстоять себя мечом и словом, а если не сумеет, то он придет за ней сам. Предыдущему его ребенку понравилось в Такамагахаре. Он воспитывал его с любовью побеждать. Молодой воин любил то, как бесконечные победы в Го, поединках и интригах тешили его самолюбие. Юную жрицу Хозяин пытался взрастить с другим стремлением, и надеялся, что это хоть на малую долю удалось. Дайкоку вызвался поехать вместе с ней, опередив Инари. Сестра могла всколыхнуть общество Небесных полей, когда приезд среднего сына никто не заметит, а у жрицы будет шанс остаться в безопасной тени. Ей же легче, если хоть в первый день рядом будет родное лицо. *** …в наших краях Нанна, в иных же Хатор, Нюкта… И появились свет и тьма в их Грани. И появилась жизнь, и дети породили детей, и наполнилась их грань серебряными звездами. Послышались гулкие шаги Тота – Бендзайтен отточенным движением захлопнула книгу из Ётунхейма и убрала в глубину стола, под письмена невидимости. Вокруг лежало слишком много свитков, чтобы он мог её в чем-то заподозрить. Она принялась раскладывать их в хронологическом порядке. – Все еще возишься с этим хламом? – сказал он, проигнорировав приличия. – Здравствуй, Тот. Да, все еще вожусь со своим любимым хламом. – Эти свитки – твои ровесники. Чем разбирать их, лучше бы разложила новые. – В новых написано то, что я застала и уже знаю, а эти могут мне помочь. – Сколько раз повторять? Если хочешь что-то узнать, то первым делом иди ко мне. – Не хочу, – жрица пожала плечами и невинно отвела взгляд. – Если не хочешь идти в общую залу, то можешь попросить меня выйти из нее, – догадался бог. – Я кого учил письменам? – Но это действительно не такой уж важный вопрос. Я просто не захотела докучать с ним Дзюродзину. Он и так в последнее время часто хворает. Тот придвинул стул и сел рядом с ней. – Что ты хочешь знать? – Как боги победили демонов? Мудрец Юга глубоко задумался, но не над её вопросом. – Как же так вышло, что за все годы твоей службы и твоего обучения никто не рассказал тебе этого? – Победа есть победа. Её не ставят под вопрос. Но мне рассказывали всё лишь в общих чертах, и то когда стало понятно, что нет во мне угрозы богам. Тот кивнул её словам. Это была правда. – Поэтому я все еще многого не знаю. Как началась война? Как так получилось, что Север почти не застал её? Что значит “получилось отрезать, но не получилось сжечь”? – Тогда зря ты обратилась к свиткам. В военное время они не ведутся, а если и ведутся, то из рук вон плохо. Понимаю, это сложно принять, но тебе в любом случае придется ко мне обращаться по подобным вопросам. Если не хочешь привлекать внимание других богов, то используй письмена. Я замечу. Договорились? Она согласилась. – А теперь давай по порядку. Ты хочешь знать, как началась война? – Я уже знаю, что демоны убили златооких богов, а вслед за ними и среброоких, но неужели они появились так внезапно? – Да, именно так внезапно они и появились, и именно поэтому долгое время побеждали. Одним утром весь мир проснулся без прародителей, но с врагом, которого до этого в глаза не видел. Среброокие боги смогли откинуть их подальше от основных храмов, но на то ушла почти вся их воля. Дальше их ждала участь первых воинов – они погибали, чтобы мы узнали, кем является наш противник. – То есть, – она вздохнула, пытаясь переварить информацию, – то есть ты не можешь ответить на мой вопрос. Ты не знаешь, почему они появились в одночасье и перебили всё первое поколение, – сказала Бэнтэн без разочарования, но с безнадежным любопытством. – Не знаю. И никто не знает, – добавил он будто в оправдание. – Ладно. Потом среброокие погибают в неравной битве. И всё? Этого хватило, чтобы навеки потерять мудрость первобогов? Потерять их заклинания и письмена? – Хватило. Сколько бы ни старался младший бог, покуда в его глазах бронза, а не медь, он не сможет использовать волю старшего бога. Он вряд ли сможет даже понять её принцип. Поэтому с гибелью златооких все их знания нам недоступны. Среброокие головы сложили в попытке понять, как же им поступить: демоны использовали проклятия и только их родители могли выжигать без следа такую волю. Тогда последняя пара богов из родителей нашей эпохи смогла исказить волю златооких под свою: не выжечь бесследно, но вырезать из нашего мира, заточить в другом безвозвратно, где без пищи, без света, без солнца они обречены либо влачить жалкое существование, либо погибнуть. – Так и получилось. Их заточили, – кивнула Бендзайтен. – Но как это происходило? Все земли вырезали их у себя или это был прецедент общих усилий. – До войны мы вообще мало друг о друге знали, если знали вообще. Восток сохранил за собой последних среброоких богов, последнее решение нашей беды, еще и положил на это головы обоих богов войны. Этим они и заслужили право на твой храм. Изначально храм Тысячи дверей должен был располагаться на Древнем Юге, но мы понесли самые суровые потери из всех земель. – Среди самых старших богов, – поняла жрица. – Нас осталось слишком мало, только сейчас храмы начинают восстанавливаться, а боги даже на сегодняшний день слишком разрозненны, чтобы суметь организовать такую долгосрочную работу, как общий храм, – с плохо скрываемым стыдом сказал Тот. – Ты хочешь знать, как же мы избавились от демонов. Все вместе. Боги каждой земли обязались сделать всё возможное, чтобы загнать врага как можно ближе к межземелью, дальнейшее на себя брали восточные боги войны, зажимая их в кольцо, – бог достал карту их мира, знакомую Бендзайтен с ранних лет. – Тут раньше находился центр мира, еще одна земля и часть наших территорий, – указал он на точку, равноудаленную ото всей суши. – Сейчас от нее остался только Авалон, вольный остров, логово фей, и тот дрейфует по воле Посейдона. – Какой же силы была та воля, что смогла вырезать из мира почти что континент? – жрица приложила ладонь к карте, и её пальцы едва покрыли половину потерянной земли. Тот промолчал. – Я знаю, что Юг ужасно пострадал и лишился многих на войне, знаю многое про послевоенное детство своих богов с Запада, герой войны с Востока растил меня первые десять лет, но Асгард будто не помнит ничего об этом. Ни Асгард, ни Ётунхейм. – Потому что Север – это не только Асгард и Ётунхейм. Я считаю, до Ётунхейма ничего и не дошло, потому что это север Севера, не каждый демон переживет их морозы, до Асгарда не дошло, потому что он молод, его нынешние боги застали лишь собственные войны. Не спрашивай Асгард о демонах, спроси Ванахейм или Альвхейм. – Поняла, – Бендзайтен замолчала. Тот видел, что её грызли те мысли, которыми она не могла или не хотела с ним поделиться. – Тот, я верю тебе, – внезапно сказала она, – я верю, что ты говоришь мне свою правду, но допускаешь ли ты, что у других земель и правда может быть “другая”? Он хотел возмутиться, начать спорить, как обычно обвинить её в невежестве, но увидел, что сама жрица утопает в сомнениях, которые лучше землетрясения выбивают почву из-под её ног. – Нет, не допускаю. Я верю, что у них может быть своя трактовка событий, но не более. Мы же не настолько далеко ушли от этих страниц, история все еще хорошо помнит это недавнее прошлое, – сказал он тоном дружелюбным, будто пытаясь обнадежить её. Почему-то у нее была причина засомневаться в тех знаниях, что бережно вкладывались в её голову с самого раннего детства. – Хорошо, – она выдохнула и постаралась вернуть себе привычный вид, – спасибо. Забыла сказать, меня не будет всю зиму, а может и дольше. – У кого на сей раз проблемы? – с едва заметной ухмылкой поинтересовался мудрец: у меньшего числа богов есть преимущество – меньшее количество конфликтов. – Меня хотят видеть последние среброокие боги, мой храм держится на их милости, мы не можем им отказать, – она пожала плечами. – Надеюсь, ничего страшного не случится за эти три месяца. – Разве что Анубис разлается на грязные весы, – бог собрался возвращаться к своим делам: он хотел только увидеть её, так нагло засидевшуюся в его обители. – В любом случае ни у кого нет власти не подчиниться среброоким богам, разве что у Зевса хватит воли. – Он мне в этом деле не помощник. Какая работа накопится для меня за эти три месяца? – Я оставлю тебе свитки на столе, их нужно будет перепроверить и разложить, еще внести правки по учету перемещений при помощи Зеркал Пространства и договориться с Деметрой о её содействии нам весной. Потом останется разобраться с храмом Мертвых и судом Осириса, но здесь я тебе точно не скажу, – он добродушно покачал головой. – Просто постарайся не задерживаться. Я разберусь со всем остальным. – Или вспомни, кого ты учил письменам. Я в любом случае попытаюсь ответить на послание, – она удрученно вздохнула. – Надеюсь, что меня в самом деле отпустят к месяцу дружбы или хоть к месяцу одежды. – То есть тебя ждать к месяцу Хенсу? – бог дождался её кивка и продолжил. – Если будут приходить прошения на твое имя, перенаправлю в храм Тысячи дверей. У тебя осталось не так много времени, лучше проведи его с пользой, например, сообщи о своем отсутствии еще одному богу. – Спасибо, Тот. И ты отдохни от меня за этот внезапный отпуск. Она встала из-за стола и бодрой походкой вышла из библиотеки. Лишь у стола Бастет жрица немного замедлилась, без слов и взглядов кивнула ей и побежала навстречу шакалу. Она уже думала, как тяжко ей будет наверстывать упущенное после такого длительного отсутствия, как истоскуются по ней её боги и ёкаи, но Тот был прав, она не могла ослушаться высших Востока. *** На шестой день предпоследней недели месяца хризантем у ворот храма Тысячи дверей стоял паланкин. Лисы едва успели сложить все свертки и сумки в соседнюю повозку. Сначала им предстоит долгий путь по землям ёкаев и только потом им откроются Небесные Поля богов. Жрица нервно сжимала рукоять меча, точно надеясь таким образом приобрести его стойкость и несгибаемость. Даже если отбросить намерения Нурарихёна, ситуация тяготила её: от того, как она проявит себя, зависит честь и доброе имя родного храма. Она долго думала и догадалась, ради чего высшие могли вызвать служительницу к себе: при жрице с преданной душой и чистыми помыслами храм мог приступить к своей изначальной цели – он мог стать еще одним домом для тысячи божеств. Одна эта мысль заставляла её идти вперед. Дайкоку уже уселся внутри и перебрасывал подушки по своему усмотрению, чтобы им вдвоем было легче пережить долгую дорогу. Жрица уже попрощалась с Дзюродзином, совсем плохо переносившим зиму во всех её проявлениях. Удзумэ тихонечко подошла к ней и положила ладошки на кисть, сжимающую меч до белых костяшек. – Там ты этим многого не добьешься, – сказала девочка неожиданно взрослым тоном. – А жаль, было бы в разы легче, – жрица отпустила рукоять оружия, убрала его в бесконечное пространство складок юбки и погладила богиню по вихрям волос. – Там будут в основном старшие, – продолжила богиня без намека на баловство и шутки, – тебя на правах гостьи и временной дочери поселят во внутренних покоях, среди жён и наложниц из числа благородных духов или полубогинь, чье самомнение еще выше небожителей. Они будут пытаться унизить, уколоть тебя, посмеяться над тобой, но выставить это комплиментом или безобидной шуткой. Всегда думай перед тем, что говоришь, но думай быстро. – Хорошо, – жрица пригнулась и обняла девочку за плечи. – Я не хочу, чтобы над тобой тоже смеялись, – она шмыгнула носом. – Обязательно станцуй им, сестренка. Станцуй, и тогда они все увидят, что они тебе не ровня! – к ней вернулся задор, вернулась уверенность. – Или сыграй на кунхоу, – Инари поправила её одежды и закрепила покрепче спицу в фиолетовых волосах, – он дается тебе лучше всех остальных инструментов, – богиня оглядела её со всех сторон и обняла. – Это всего лишь три месяца, но мне легче отпускать тебя в иные земли, чем в обитель Востока. – Я смогу писать, – жрица попыталась успокоить и её, и себя. – Что бы со мной ни случилось, вы непременно об этом узнаете. – Если слуги Нурарихёна покажутся тебе подозрительными, найди лису. Она обязательно выполнит твою просьбу, какой бы та ни была. – Хорошо. Последним к ней подошел Тамотэн. Он заметил знакомый блеск в её волосах. Умное дитя. Меч могут отобрать, но что им сделать с простой спицей, замотанной в алую ленту? На ней уже была кровь громовержца Запада, это должно отпугнуть тех отчаянных, что могли попытаться наложить на нее руки. Он сам терпеть не мог общество Такамагахары, пусть умел в нем выживать. В этом отношении Бендзайтен походила больше на него, чем на Инари. С предыдущим было наоборот. – Ты помнишь, что от твоего поведения зависят лицо и честь каждого бога в нашем храме? – И я не подведу ни одного из вас, – решительно сказала девушка. – Я не только не посрамлю наш храм, но и приумножу его богатства. – Бендзайтен, – сказал Тамотэн как можно мягче, – никто из богов нашего храма не сомневается в тебе и твоих намерениях, – он положил ей руку на плечо и заговорил очень тихо, едва слышно. – Но если будет совсем невыносимо, забудь про них, забудь про высших, забудь про то лицо, что так боишься уронить. Возвращайся. Я что-нибудь придумаю. – Хорошо, – ответила она дрожащим голосом. Ей хотелось добавить, как важны для нее были эти слова, но воздух застрял в горле, а голос за ним не нашел выхода. Она порывисто обняла Хозяина и быстрым шагом пошла к паланкину. “Наконец ты перестала дрожать, как осенний лист, – сказал довольный Дайкоку. – Нам предстоит еще слишком долгий путь, чтобы так переживать на всем его протяжении”. Жрица села на удобные подушки и едва заметно улыбнулась. Она была удивительно спокойна впервые за последние несколько дней. *** Первые дни зимы тянулись так долго, что сваливались в одну бесформенную безликую кучу. Как только месяц хризантем сменился месяцем без грома все их небо заволокло серой пеленой – предупреждением о грядущих снегопадах. Одного взгляда ввысь хватало, чтобы понять – небо дает последний шанс завершить все свои дела на улице, чтобы затем схорониться в тепле уютных нор и домов. Первый месяц никаких писем не было. Дайкоку вернулся быстро и уверил всех, что служительница не пропадет: на его глазах ей отвели хорошие покои и личных служанок, они попытались подшутить над жрицей, но Бендзайтен быстро поставила их на место. “Малышка знает, что прибыла на правах госпожи, а не слуги. Даю ей месяц, а потом все во дворце будут ходить по струне её цитры”, – смеялось добродушное божество. Все обитатели храма Тысячи дверей успокоились, но лишь на время. К месяцу инея на столе жрицы скопилась увесистая стопка посланий из других земель: царица Севера упрашивала навестить её перед сном Одина, Афине нужна была помощь в подэгидном городе, даже прошений на использование знаний Юга пришло слишком много, как писал Тот. Но от жрицы не последовало ни весточки. Тогда же ударили сильные метели, и боги успокаивали себя тем, что через молочную пургу не пролетит ни одна птица. К началу месяца окончания дел у их спокойствия кончились и все причины к существованию. Инари не находила себе места. Её руки тряслись так, что не могли подготовить мешочки с семенами к весне. Они всё сыпались и сыпались на дощатый пол. Тогда ей помогала Удзумэ: если Хозяйку беспокойства приводили в излишнее движение, то младшую они заставляли замедляться до состояния спячки. Инари верила, что её Бэнтэн даже в круговороте увеселений Такамагахары не могла забыть своих богов. Хозяйка никому не сказала, но попросила вернейших из служанок подобраться как можно ближе к дворцу Лунного цветка и хоть краем глаза понаблюдать, как там поживает их жрица. Вестей от них не было. Месяц окончания дел перевалил за середину – вскоре служительница должна была вернуться на свой законный пост. Тогда во двор храма Тысячи дверей попыталась войти одна из лисиц Инари. Она хромала и не могла резво вбежать в теплый дом по стволу дерева, перекинувшего тяжелые от снега ветви за стены. Лиса едва слышно царапала ворота. Тамотэн услышал несчастную. Он осторожно взял на руки уставшую служанку с вывихнутой лапой и отнес внутрь. Она тяжело дышала и время от времени скулила, оглядывая богов умными глазами. Заметив Хозяйку, лисица подорвалась с места и, плача от боли, забралась к ней на колени. Служанка что-то прошептала на ухо Инари, и та быстрым осторожным движением сняла с её шеи алую ленту. “Это её… это подарок царицы Севера”, – дрожащим голосом сказала богиня. Она развернула её во всю ширь – вниз упала небольшая записка, сложенная в несколько раз. Удзумэ живо подобрала её и развернула – выпала еще одна. Так одно за другим письма усеяли пол. Их было не меньше десятка, каждое подписано знакомым резким почерком жрицы. Тамотэну это ужасно не понравилось: такая ситуация не могла разрешиться смешным недоразумением. Младшая богиня обрела привычную резвость и мигом разложила письма по датам. Ей очень хотелось самой зачитать их, но в начале писем точно обозначался тот, кому они предназначались. Девочка протянула стопку Инари. Хозяйка благодарно кивнула и развернула первое, готовясь к долгому вечеру. *** 4-ая луна месяца без грома Дорогая Инари, рада сообщить, что мы добрались без происшествий и даже немного раньше, чем планировали. Если дядюшка Дайкоку вернулся, то передай ему благодарность, на выражение которой у вашей жрицы не хватило времени: без него у меня не получилось бы так легко и спокойно войти во внутренние покои дворца Лунного цветка. Пока не случилось ни большой грусти, ни радости, достойной траты дорогих чернил, но мне так одиноко и тоскливо на душе, что почти стыдно за эти незрелые чувства. Я надеюсь, ты простишь мне частые письма, как до сего прощала и остальные мелкие капризы. Мне отвели хорошие покои. Они гораздо больше моих привычных четырех стен: в них есть отдельные комнаты для одежды, обуви и омовений. Еще у порога меня ждали две девочки, они представились как Лепесток и Стебелёк. Стоит отдать Нурарихёну должное, он купил мне сразу двух служанок. Должно быть, они заметили мое удивление и хотели подшутить надо мной: когда меня отправили сменить дорожное платье на домашнее, Стебелёк спросила, кто выполняет обязанности “безхвостых собак” и сколько у нас “чайников без носика”. Они надеялись на моё невежество и в чем-то были правы: я никогда до этого не гостила во дворцах. Но они забыли, кем я воспитана. Пришлось припугнуть их, чтобы знали свое место. Я ответила, что не гоже смущать стены такими вопросами, если хочешь жить внутри них, а не снаружи. Они притихли, я надеюсь, что надолго. В новой одежде меня провели по главным залам дворца. Все еще сложно поверить, что именно здесь проведу я три месяца. Библиотека повелителя ёкаев велика, но не в достаточной мере, чтобы впечатлить меня. Залы для приема гостей и для личных праздников роскошны, но не удивят того, кто видел убранство Олимпа. Я старалась выражать восхищение, как подобает доброму гостю. Мельком я заметила, что в зале Чая сидят три женщины с выбеленными лицами и спущенными на плечи волосами. Мне сказали, что это наложницы Хозяина. Они довольно красивы: их волосы струятся до пят, а кожа блестит, как водная гладь – подозреваю, они дочери духов озер и рек. Я хотела узнать, как их зовут, но мы слишком быстро прошли в зал Искусства, от потолка до пола расписанный узорами. Тут будут проходить основные званые вечера. Зал достаточно велик, чтобы вместить в себя все инструменты для музыки и художеств, но на этом его притягательность для меня кончается. Может, мне всё здесь немило, потому что сердце моё стремится вернуться назад. Не знаю. Последним мы посетили зал Торжеств. Этот самый большой во всем дворце, чтобы как можно больше танцовщиц могли одновременно раскрыть веера и взмахнуть ими, как птицы – крыльями. Мне вряд ли доведется в нем бывать, но я постаралась запомнить к нему дорогу. На обратном пути мы столкнулись с процессией из мужской части дома. Я закрыла лицо рукавом: пока меня не представили официально, не стоит показываться на глаза здешним мужчинам. Это был какой-то благородный господин – это все, что я поняла по полам его платья и носкам обуви. И шел он так стремительно, что мой рукав качнулся от напора воздуха и коснулся щеки. Не представляю, как буду тут перемещаться, если все мужчины дворца Лунного цветка ходят так же быстро. Только тогда меня отвели к Благородной госпоже. Дядюшка успел рассказать мне о второй жене Нурарихёна. Она совсем недавно заняла этот почетный пьедестал, видимо, сердце повелителя долго заживало после кончины первой жены. От нее остался лишь первенец, последующие близнецы родились мертвыми и забрали с собой мать. Весь дворец посчитал это прискорбнейшим событием: одно дело – умереть из-за близнецов-наследников, но совсем другое – из-за двух недоношенных девочек. Вторая жена пока не подарила Нурарихёну желанных детей, это и вызывает беспокойство всех жителей дворца. И дает надежду его наложницам. Стебелек и Лепесток открыли двери в покои Благородной госпожи и остались снаружи. Я вошла в просторную комнату, обставленную серебряными зеркалами и статуэтками. На мой взгляд, их было слишком много, но я лишь гостья, пусть и почетная, поэтому не торопилась с такими высказываниями. У дальней стены стояла кровать, на которой с легкостью поместился бы с десяток другой самых крепких эйнхериев Севера. Одеяла были странным образом перемешаны и свалены в кучу по центру. Я подошла ближе и разглядела, что у одеял есть рукава и горловины. Это были платья. Я пригляделась и поняла, что там, среди лепестков шелковых одежд, как цветок озерной лилии, наклонившись вперед, сидела молодая женщина. Лишь по рукавам я насчитала двенадцать слоев одеяний. Она не сутулилась, но просто не могла выпрямиться под этой ношей, являя миру свою хрупкую красоту. Она подала голос. В нем слышались хрипы метелей и завывания ветров. Я поняла, что Благородная госпожа – дитя духов заснеженных гор, что покрыли её волосы серебром и выбелили кожу до чистоты облаков. Она поприветствовала меня, но не спросила ни имени, ни возраста, ни из какого я дома. Я закрыла глаза на подобное неуважение: Благородная госпожа выглядела слишком замученной, чтобы я держала на нее зло. Зато её интересовали мои навыки развлекать и ублажать. К её неудовольствию (и твоей головной боли) я не люблю ни вышивать, ни играть на биве или гучжэне. Пение этих инструментов всегда казалось мне слишком плаксивым, чтобы быть искренним. Тогда она спросила, искусна ли я в поэзии. Я призналась, что хорошо декламирую выученные стихи, но не пишу ничего сама. Поэзия красок в живописи меня тоже мало интересует. Каждый мой ответ повергал её во все больший шок. На последние мои слова она махнула рукой, и я поняла, что наш разговор окончен. Имени моего она так и не спросила и своего не назвала, полагаю, я ей не слишком понравилась. На выходе я услышала быстрый топот и плохо скрываемый смех. Это будет долгая зима. Меня проводили в мои покои. Я раскладываю вещи и готовлюсь спать, надеюсь, не слишком утомила тебя этим письмом. В скором времени напишу еще. Обнимаю тебя, Инари, и надеюсь, что эти три месяца пролетят так же мимолетно, как жизнь бабочки-однодневки. Что бы я ни говорила и ни делала, вы всегда в моем сердце. Бендзайтен 16-ая луна месяца без грома Дорогая Инари, прошло несколько дней с моего предыдущего послания. Я вполне неплохо обустроилась, так что не могу бросить и легкого замечания в сторону Нурарихёна. С остальным же приходится мириться сообразно моему положению: мне довелось провести во дворце Лунного цветка меньше двух недель, но я уже вижу, насколько тяжким может быть подобное существование. Я ритуальная дочь Благородной госпожи, и буду играть эту роль, пока не покину дворец. Не могу сказать, что наши с ней отношения потеплели или охладились, но (кроме одного случая) она еще ни разу не пыталась задеть меня делом или словом. Быть может, считает, что это недостойно её почетного звания, но мне хотелось бы надеяться, что она в самом деле не желает мне зла. Каждое утро меня наряжают Лепесток и Стебелёк. Они знают свое дело, их почти не нужно поправлять, лишь волосы я никому не доверяю и сама закалываю их спицей с алой лентой. Мне казалось, что это сущая мелочь, но и она смогла всколыхнуть всю женскую часть дворца. Через пару дней после прибытия и официального представления ритуальной семье меня стали приглашать в зал Чая, там жена и наложницы вместе наслаждаются чайными церемониями и коротают дни в вынужденном безделье, когда отлучаются Хозяин и Юный господин. Трех своих любимых наложниц господин Нурарихён назвал под стать деревьям собственного сада: Белой Вишней, Розовой Вишней и Красной Вишней. Белой, самой младшей из них, едва исполнилось семнадцать. Остальные ничем не выдают свой возраст, зато с первого взгляда дают понять, что с ранних лет воспитывались исключительно во внутренних покоях дворцов. Они услужливо наливают чай мне и Благородной госпоже, за которой я следую изо дня в день вернее тени. В первую встречу они не решились открыто выказывать мне свое пренебрежение, пытались понять, насколько явно смогут мной помыкать. Я же сидела тихо, ничем не выделялась, но ни в чем не отставала. В любом случае мне нечего предложить внутренним покоям дворца: я не красавица, не поэтесса и не музыкантка. Однажды они спросили, что значит мое имя. Я попросила принести тушь и свиток. – Я возведена на место у божественных пьедесталов, небожительница, поэтому в конце мне дали символ Тэн, – я написала 天 в конце свитка. – Но вложенное в мое имя пожелание – это раздавать дары богов, – 弁 и 財 очутились в начале. – Хорошее имя, – сказала Красная Вишня. – Нужно действительно нести в себе определенные дары, чтобы придумать себе такое, – наложница мягко улыбнулась мне, надеялась, я попадусь на её уловку и вслух признаюсь в своем тщеславии. – Благодарю за такую высокую оценку, но имя мне придумал Хозяин храма Тысячи дверей, господин Тамотэн, – я позволила гордыне расплыться румянцем по моему лицу, но не думаю, что это было слишком заметно. Улыбка её не угасла, лишь глаза, горевшие предвкушением, померкли. – Неужели бог войны так сведущ в каллиграфии? – попыталась перевести тему Белая Вишня. – Должно быть, он был рожден под знаком Овцы. Было видно по её глазам, что она сама не понимала, какое оскорбление нанесла моему храму. Остальные Вишни побледнели, а Благородная госпожа опустила глаза на чашку чая: жена не собиралась выручать наложниц. – Не только Овца сведуща в искусствах, – я не собиралась прощать ей её дерзость, но не хотела ссоры. Мне делить с ними дворец еще не один месяц. – Это правда, не одна лишь Овца так хорошо владеет искусствами, – сказала Розовая Вишня. – Вы, Юная госпожа, тоже должны были родиться под знаком особых талантов, – это была еще одна попытка меня задеть. Им уже донесли слуги, что я абсолютно бесполезна во всех привычных им увеселениях. – Я не знаю ни точного года, ни дня, ни часа своего рождения, – мне не было смысла скрывать от них это, да и не так важно для жрицы знать характер своего знака. – Готова поспорить, что Юная госпожа родилась под знаком Собаки или Кролика, – не унималась Розовая. – Собака бы объяснила вашу верность, а Кролик – покорный и осторожный нрав. – Ты начала служение примерно в возрасте трех лет? – подала голос Благородная госпожа. Я подтвердила её слова. – И сколько прошло времени с твоего первого дня в храме Тысячи дверей? – Около шестидесяти лет, может чуть больше. На один или два года. Лица наложниц вытянулись, когда они услышали мой возраст. Госпожа на минуту застыла с сосредоточенным выражением лица, а я впервые увидела, насколько ярко проступают её синие вены на белой коже. Мне подумалось, что она не совсем здорова. – Кролик, Дракон или Змея, – сказала Благородная госпожа. – Точно не Дракон, – возмутилась Красная Вишня. – Слишком разрушительный знак, такой бы не допустили к служению в храме. – И точно не Змея, – добавила Розовая Вишня. – Слишком двуличный знак, чтобы нести службу с чистым сердцем. – Остается Кролик. Терпеливый и старательный, осторожный и сговорчивый, – попыталась загладить свой прокол Белая Вишня. – Вам на роду было написано стать великой жрицей, Юная госпожа. – Осторожность Кролика без храбрости ведет к трусости, – добавила Благородная госпожа. – Разве это хорошее качество для жрицы? – Если бы боги выбирали себе жриц с подобной тщательностью, в храмах было бы пусто, как в небе перед бурей, и тихо, как на дне Мертвых вод, – сказала я. Все замолчали, не ожидая от меня колкостей в сторону Благородной госпожи. Я сама не ожидала, но мне жутко не понравилось их поверхностное отношение к делу всего моего существования, которым я занимаюсь дольше, чем они живут. Очень хотелось припугнуть их громкими именами, но я сдержалась из последних сил. Хозяйка дворца не осталась в долгу. Это было единственное унижение, которое я ей позволила. – Когда ты вступила в дни закалывания волос? – спросила она, будто действительно интересуется. – Это спица, – я ответила ей коротко, чтобы она поняла, насколько мне неприятен её вопрос. – Прошу простить мое невежество, – сказала Благородная госпожа своим ровным голосом поющей метели. – Она выглядит мило, почти как шпилька. – Благодарю вас, – повторила я, уверенная, что она понимает мою просьбу прекратить. – Как жаль, что у такой уважаемой жрицы нет ни матери, ни семьи, что могла бы ввести её в дни закалывания волос, – заключила безжалостная госпожа. – Жрице никогда не стать взрослой женщиной, не надеть платье феникса, не встать рядом с драконом, – закивала Красная Вишня. – Да. Это прискорбно, – от этих нападок нельзя было откреститься, только принять их правоту. – Радует, что долг жрицы не в замужестве и не в семье, а в одиночестве во благо богов, – сказала я и пригубила горячий чай, хотя больше всего мне хотелось плеснуть его в лицо всем четырем. Прости меня, Инари, если мои письма расстраивают тебя. Я даже не знаю, что огорчит тебя больше: пренебрежение дворца или вспышки детской ярости в моем возрасте, что у смертных считается почтенным. В конце концов, я еще не вступила в дни закалывания волос и никогда не вступлю. Они мне позволительны. Это послание и так получилось слишком длинным. Я оборву его здесь. Просто знай, что со мной всё хорошо, я ем в меру, тепло одеваюсь и стараюсь вести себя прилично. Скоро во дворец вернется сам Нурарихён. Не знаю, позволят ли мне присутствовать на торжественном ужине, но он должен сообщить, когда мы отправимся во дворец Серебряных Звезд. Надеюсь, ветры пощадят стены храма Тысячи дверей, а невзгоды обойдут стороной его обитателей. Крепко обнимаю тебя, Инари, и всех от мала до велика в нашем храме. Бендзайтен 20-ая луна месяца без грома Дорогая Инари, нет таких символов, что могли бы передать своими чертами, как я счастлива сообщать тебе радостные вести и хвастаться маленькими победами. Нурарихён вернулся этим утром. Кругом творился такой переполох, что страшно было высунуться из личных покоев. Слуги готовили зал Торжеств для большого пира в честь возвращения Хозяина. Должно быть, до него дошли слухи о моей нелюдимости или несостоятельности в плане увеселений, но Благородная госпожа пошла приветствовать мужа без меня и наказала присоединиться к ним только на скромной вечерней семейной трапезе в зале Чая. Я не была в настроении с ней спорить и не собиралась добиваться внимания Нурарихёна, это было бы ужасающим унижением. Долгие одинокие вечера я думала, как же мне возвысить родной храм в глазах обитателей Такамагахары. Хочется верить, я нашла ответ. Вместо увеселений на пиру я занялась поисками посыльного: надо было переговорить с ним об отправке писем. Он сказал, что отправляет всё в срок и погода ему благоволит: до храма Тысячи дверей не так уж сложно добраться на ногах и крыльях. Почему же вы не подаете мне ответных весточек? Прошу, если вы получили это письмо, пошлите мне в ответ что-нибудь из родного храма: книгу Дзюродзина с засушенным цветком, четки Удзумэ, хоть уголь из кузни Тамотэна или еще корней ликориса. Я начинаю думать, что в самом деле тут совсем одна. Не хочу писать о грустном. Расскажу о своей маленькой победе. Как путь в тысячу ли начинается с одного шага, так я начала воплощать свои замыслы с семейного чаепития. Стебелёк и Лепесток нарядили меня в десять слоев шелковых одежд, цвет которых перетекал от красного к белому с робостью первого снега. Я оставила спицу в волосах: Благородная госпожа не настолько глупа, чтобы открыто унижать меня в присутствии мужа, да и жрица я в первую очередь и лишь во вторую – ритуальная дочь. Я вошла, когда все остальные уже сидели за столом. В этот вечер наложницы сидели отдельно и играли на бивах, младшая пела о долгом пути ветра, что никак не мог вернуться в родной дом. Большей пошлости представить было невозможно. Я поклонилась ритуальному отцу со всей порядочностью, на какую была способна. Нурарихён тепло принял меня и усадил на почетное место дочери. По нему было видно, как он устал после большого пира, но он нашел в себе силы спросить о вашем здравии в храме Тысячи дверей. Я выразила ему искреннюю признательность: не каждый оказал бы мне такой прием, какой подготовил он. Нас было совсем мало: помимо меня за небольшим столом сидели Хозяин, Благородная госпожа, два ближайших советника и Тэцуя, сын Нурарихёна от первой жены, с которым я впервые столкнулась лицом к лицу. Не могу сказать, насколько он сын своей матери, но точно знаю, что он сын своего отца. Умение вести простую беседу и разматывать собеседника, что катушку ниток, видимо, взращивается в детях Такамагахары с малых лет. Я почти потеряла бдительность, когда он стал расспрашивать меня об остальных землях богов, но вовремя взяла себя в руки: хорошая жрица бережно хранит секреты своих повелителей. Не могу сказать, что он не пришелся мне по нраву, но затрудняюсь говорить о большем. Когда все достаточно расслабились я с чистосердечной грустью раскаялась, что не смогла как следует развеселить хозяев этим вечером, так как список моих благородных умений крайне невелик, и предложила им сыграть в Го на ночь глядя, чтобы я хоть в этом не чувствовала себя виноватой. Нурарихён добродушно рассмеялся мне в лицо. Тогда я предложила ему свои условия: я сыграю по очереди с двумя советниками, Юным господином и лишь затем с Нурарихёном, если удача будет на моей стороне достаточно, чтобы я смогла так далеко продвинуться. Победитель может задать мне любой вопрос, на который я отвечу честно и без обиняков, а если мне удастся победить всех, то я попрошу любой подарок у своего ритуального отца. Я не умею вышивать уток-мандаринок, не умею и мучить треугольником струны бивы, никогда не рисовала пейзажи тушью, но с самого раннего детства мои пальцы привыкли к холоду камешков и шершавой доске Го, потом к стеклянным башням Сенета и обороне воображаемых городов Петтеи. Они этого не знали. В том была моя фора. Я сделала вид, что едва справилась с первым советником, второй, очевидно, считал себя умнее приятеля, и играл еще менее внимательно. С Юным господином вышло сложнее. Думаю, он раскусил меня по тому, как я привыкла держать камни в пальцах, но и я заметила, как он пытался выставить свои ходы неуклюжими, чтобы я забыла о его дальних войсках и атаковала только ближние. Победить его было не так сложно, но и не победы он добивался. Он хотел дать знать отцу, что я лукавлю и ему нельзя расслабляться при игре со мной. Трудно описать тот ворох чувств, что я испытала при этой игре, но радость победы перекрыла все мои негативные размышления. Стоило мне поставить последний камешек, как Благородная госпожа судорожно вздохнула разжала сжатые добела ладони. Мне все еще кажется, она носит в себе недуг, которым не хочет ни с кем делиться. Тогда я добралась до Нурарихёна. Первое время я искала в каждом его ходе тайный смысл, анализировала, как его грубейшие ошибки в начале могли стать преимуществами в конце партии, пока не увидела, с каким усердием он скрывал своё ожидание конца игры. И все ошибки он делал с одним лишь желанием дать мне победить. Сложно назвать это победой. Я почувствовала себя ничтожной, раз уж мой противник настолько открыто мне поддавался. Такая победа ничего не стоит. Он с самого начала хотел меня наградить. Я вспомнила Зевса и свой первый день на Западных землях. Какими бы мы ни были разными, но есть у нас и общие черты. – Не ожидал, что у меня появится такая способная дочь, – беззлобно потешался Нурарихён. – И что же ты хочешь за свою победу? – Все, чего я желаю, так это сыграть для всех гостей на кунхоу, когда придет время следующего пира. – У тебя будет лучший инструмент, который только можно достать на Небесных полях. Так закончился этот день: победой, что на вкус напоминала поражение. И все же именно эта победа позволит мне в следующий раз предстать перед обществом Такамагахары в лучшем свете. Не понимаю, этого ли хотел Нурарихён и помогаю ли я его планам или мешаю. Все не могу перестать думать о Юном господине и его хитрых глазах. Когда он прошел мимо меня, я узнала его походку. Это он так резво рассекал по коридорам, когда я прикрывала рукавом лицо первые дни. Теперь же я знаю, что он захаживал в женскую часть дворца. Не знаю, к мачехе ли, к наложницам, но мне не по себе от его присутствия. Есть в нем что-то меня нервирующее до покалывания пальцев. Может, мне не хочется признать, что есть в этом мире другие духи и смертные, что могут бороться со мной на равных и победить. Скучаю по вам больше, чем думала, жду нашей встречи сильнее, чем предполагала. Бендзайтен. 3-я луна месяца инея С тяжелым сердцем начинаю подозревать, что не все мои письма доходят до храма Тысячи дверей. Мне хочется верить, что вся беда в метелях и снегах. Дворец представляется мне всё более изолированным. Не велика радость жить в золотой закупоренной бутыли. Смутное предчувствие шторма не покидает меня, а я не провела и месяца в обители повелителя ёкаев, дорогая Инари. Нурарихён сообщил мне, что мы отправимся в дворец Серебряных звезд ближе к концу месяца, когда снег перестанет напоминать белую трясину и по нему твердой ногой смогут ступать носильщики. До этих пор мне же лучше заручиться хорошими отношениями с жителями дворца Лунного цветка. Задача труднее, чем может показаться. Нурарихён благоволит мне и не отказывает ни в шалостях, ни в капризах, чем нервирует наложниц, но не жену. Не могу винить Вишен: внимание господина для них бесценно, как гарантия хлеба и крова над головой. Ни одной из них не по душе еще одна конкурентка, которой отсутствие этого внимания навредит кратно меньше, чем им. Мне стоит уделить им больше времени и не подружиться, но обезопасить себя от возможных с их стороны посягательств. В конце концов, они всего лишь наложницы, пусть и с очень длинными языками. Не хотела беспокоить тебя этим, боюсь, что и ответа от тебя я не дождусь, но пару лун назад кое-что произошло. Доверяю эти строки исключительно тебе, я не смогу показаться на глаза всем остальным, если они узнают… *** Инари замолчала и бегло прочитала про себя следующие несколько абзацев, которые жрица была намерена разделить лишь с ней одной. *** Я всё чаще вижу Юного господина во внутренних покоях. У меня нет сомнений, что он заглядывает к одной из наложниц с порядочной периодичностью. Мне видится в этом что-то неправильное: всё же это наложницы его отца, и по времени визитов легко заключить, что он берет чужое без спроса. Нехорошо так обкрадывать отца, тем более возле покоев Благородной госпожи. Она должна была уже заметить. Сложно пропустить такие решительные шаги мимо ушей. Но даже это не настолько меня смутило, как внезапное послание. Я надеялась, что пришло письмо из храма, и эта надежда поразила меня сильнее меча. Посыльный вручил свиток Лепесток, она улыбнулась так, будто уже знала его содержимое и положила его у изголовья моей кровати. “Госпожа, прочтите, когда сочтете нужным”, – сказала служанка и удалилась, подразумевая, что с такими посланиями следует знакомиться наедине. Я едва высунула руки из одеял. Металл свитка не сохранил на себе тепла ни рук Лепестка, ни посыльного, ни того, кто его написал. Меня пробрала дрожь и занемели пальцы. Это была поэзия. В темных озерах очей, как звезды небес отражаются камни. Белые победили, первенство Ваше – дар сердцу горячему. Подписи не было. Слуги молчат – чтят своих господинов. Я не знаю, кто это написал. Хуже всего, что я не знаю, как отвечать на подобное заигрывание. Это должен быть кто-то с кем я играла, но за последнее время таких было немало: стоило слухам о моей игре с Нурарихёном просочиться дальше зала Чая, как Го стало общим любимым развлечением. Это может быть советник, гость, низший дух, способный держать слуг. Как же мне не хватает твоего совета, Инари. Ты жила во дворце Серебряных звёзд, ты лучше меня знаешь все правила и обычаи придворных переписок, я же ступаю по полю с капканами. Откуда мне знать, что этот внезапный поэт не обнародует наш обмен стихами? Что если переиначить мои выражения, то на мою голову падет тяжесть позора? Откуда мне знать, что все это не очередная глупая шутка служанок или наложниц? Моя недоверчивость однажды меня погубит, но во всём дворце не найдется и одного существа, которому я могла бы доверять и делить с ним свои переживания. Оставить письмо без ответа нельзя. Я встала, не заметив ледяного холода, и на негнущихся ногах прошла в комнату со столом и писчими принадлежностями. Мне долго не шло в голову, о чем писать, как осторожно уйти от дальнейшей переписки. Я вывела несколько строк своими лучшими чернилами. Если победы мои Вас осчастливят, первенство сохраню я. Пусть спице во тьме волос не стать шпилькою, даром быть счастлива Жрица Вечная. Я положила свиток у изголовья кровати, не сомневаясь, что он дойдет до адресата, в отличие от писем, что я пишу тебе. Дорогая Инари, если ты всё же сможешь послать мне хоть что-то через снежные бури, то дай мне совет и не брани за плохую поэзию. На этом кончается самая смущающая часть моего послания. Прошу тебя никому о ней не сообщать. За последние пару недель я многого добилась. День зимнего солнцестояния в этом году прошел всего десять дней назад. Мне разрешили присутствовать на ритуалах, как временному члену семьи. Мы почтили память ушедшей первой жены Хозяина, я тоже возложила к её памятнику рисовые угощения и помолилась, чтобы ночи стали короче, а дни длиннее, и цикл продолжился без нарушений. Затем мы прошли в зал Искусств, где продолжили отмечать Вершину зимы. На этот раз к нам присоединились гости из других дворцов Такамагахары. Это были младшие божества, которых я никогда не видела, но судя по узорам на их одеждах, это отпрыски Рюдзина, дети водного бога. Их дворец еще ближе к центру Небесных Полей, чем дворец Лунного цветка, как и полагается богам, они выше любого царя, даже такого могущественного, как Нурарихён. В их дворце три храма: храм Пены, храм Синевы и храм Глубины. Так непривычно слышать, что храмы Востока могут располагаться не только в лесах и горах, но и составлять собой целые дворцы в поселении богов, похожем на город. Одни лишь рассказы об этом навевают мне воспоминания об Олимпе. Когда все гости подобрели от еды и питья, я попросила ритуального отца исполнить свое обещание. Он не препятствовал мне, попросил слуг вынести кунхоу. Я тронула струны, опасаясь, как бы одна из них не была подпилена недоброжелателями. На редкость благозвучный инструмент. Песни даются мне не столь хорошо, как полет мелодии, но сила музыки такова, что может и без слов увлечь того, чье сердце открыто. Пусть мне не удалось приручить ни один другой инструмент, но с благословением сказителя Севера любая арфа сама будет петь в моих руках. Благородная госпожа была приятно удивлена моим выступлением, она даже разрешила мне сесть подле нее, со стороны Тэцуи. Я старалась поменьше смотреть в сторону Юного господина, но мне не нужны были глаза, чтобы увидеть простую вещь: как нездорова госпожа, так болен и Юный господин. На его лице печать злоупотребления утехами и недостатка дисциплины, в метре от него слышится запах священных пряностей и небесного вина. Единственный сын Хозяина, он с детства не знал ни трудностей, ни отказов и получал, что хотел. В его стальных глазах видны и мудрость, и упорство, но без должного направления они способны принести одни лишь разрушения, а без должного воспитания породят человека, с улыбкой наблюдающего за пожаром с противоположного берега. Весь остаток вечера я наблюдала за Благородной госпожой. Казалось, одежды облепили её, точно пасть неведомого зверя, оставив снаружи одну голову, склонившуюся под тяжестью украшений замужней дамы. Виски её намокли от пота, губы задрожали. Я заметила, что она едва держит на весу чашку и сжала руку госпожи, когда та чуть не расплескала чай по столу. Она немо поблагодарила меня. Надеюсь, госпожа не рассердилась: я не ответила на её благодарность ни взглядом, ни улыбкой. Меня на секунду сразил знакомый запах чая. Сейчас я сижу в своих покоях и кручу в пальцах корень хиганбаны. Думаю, что ошиблась. Запах чая был не таким ярким, более землистым. Надеюсь, мне в самом деле показалось. Я не собираюсь вытягивать ростки, чтобы они быстрее росли, только из-за своего беспокойства. На следующее утро служанки известили меня о том, как во дворце Хрустальных вод возобновили служения с кунхоу. И на Небесных Полях не утихают разговоры о пире во дворце Лунного цветка. Пусть это не лишает меня всех насущных проблем, но я больше не чувствую себя как рыба и мясо на кухонной доске. Ярмо зимы ослабевает. Благородная госпожа сказала, что скоро мы сможем отправиться в центр Такамагахары, чтобы оказать почтение остальным богам перед визитом к высшим, там же нам следует завершить еще несколько дел. Письма мои становятся всё длиннее, а ночи – короче. Молюсь, чтобы к месяцу дружбы мы уже встретились и тихо встретили весну. Ищу ваши лица во всех отражениях, и ваши голоса – во всех звуках. Бендзайтен 18-ая луна месяца инея Дорогая Инари, пару часов назад Нурарихён сообщил мне радостную весть: мы отправимся во дворец Серебряных звезд в 22-ую луну месяца инея. Я проведу в обители высших богов два дня и вернусь во дворец Лунного цветка до конца зимы. Мне сложно унять свое беспокойство по этому поводу. Очень мало богов удостаивалось подобной чести, еще меньше смертных. Смутная радость веселит моё сердце, когда я думаю, что увижу твой отчий дом, узнаю, как ты жила задолго до храма Тысячи дверей. Узнаю ли я тебя на портретах тушью? Пойму ли, какие покои были отведены тебе? Пару дней назад мы с Благородной госпожой впервые покинули дворец и отправились на главную площадь Такамагахары. Носильщики старались нести паланкин ровно, но госпожу укачивало от малейшего движения. Мы останавливались так часто, что путь наш занял в три раза больше времени, чем предполагалось. Если до этого мое жреческое тщеславие позволяло себе высказывать не самые лестные слова о дворце Нурарихёна, то сегодня оно замолчало. Главная площадь Такамагахары достала мое сердце и пронзила его несколько раз: в первый – когда мы ступили на на твердые кирпичи и увидели окружающие нас дворцы, во второй – когда рядом засуетились духи, спешащие по своим делам, в третий – когда посреди этого великолепия я увидела подступы к дворцу Серебряных звезд. Мне долго не давала покоя роскошь золотых колонн и зверей, охраняющих улицы меж дворцами и садами, удивляли здания, не стыдящиеся своего возраста. Разве не видела я еще более древних храмов? Не знала чертогов целиком из драгоценных металлов? Только по возвращению в покои поняла я, что так тронуло мою душу: среброглазые боги остались лишь на Востоке. Такамагахара не знала нашествия демонов, не страдала от когтей врага, как храм Истории, погруженный в пески, или Олимп, отстроенный сиротами. Обошли Небесные Поля и войны, чего не скажешь о Севере. Такамагахара сохранила свой блеск со времен первых богов. Это заставляет меня орошать рукава слезами. Мы с Благородной госпожой поклонились главным колоннам самых почитаемых богов и оставили им подношения, заготовленные Нурарихёном. Теперь мне действительно можно войти во дворец Серебряных звезд. Остаток дня Благородная госпожа провела у лавок главной площади. Мы высматривали редкости, привезенные духами с разных концов нашей земли и выменивали их на шелк и шкуры. Когда госпожа стала совсем плоха, я подхватила её под руки. Не уверена в своих догадках, слишком много одежды укрывает замужнюю даму от чужих глаз, но недомогание Благородной госпожи может быть связано с зарождением новой жизни. Жаль, что Нурарихён будет вынужден покинуть нас и вернуться на свои земли после моего визита высшим. Он может не застать радостной новости. В конце дня мы дошли до самой дальней лавки, единственной огражденной ото всех остальных. Там нас встретила женщина, представившаяся как Зубная госпожа. Она кивнула моей ритуальной матери как старой знакомой и сопроводила нас в просторную комнату. Благородная госпожа настолько устала, что сразу же села на предложенные подушки. Когда внутрь ввели несколько девушек, я поняла, что мы пришли за новой наложницей. Видимо, кто-то из Вишен больше не удовлетворяет желаний Нурарихёна или же слишком хорошо удовлетворяет желания его сына. Я вызвалась помочь госпоже, чем могу. Она попросила осмотреть зубы и кожу у предложенного товара, да проследить, что ни косметика, ни чары не скрывают несовершенств. То были духи цветов и благоухали они в соответствии со своим происхождением. Мы остановились на пятнадцатилетней прелестной девочке. Госпожа подозвала её к себе и осмотрела, вертя за подбородок. Она показалась ей достаточно симпатичной. Девочку доставят после моего визита высшим и введут в дом во время пира в честь возвращения дочери, пусть и ритуальной. Не знаю, послышалось ли мне, но на обратном пути госпожа сказала: “Пора бы ему привести в дом жену”. Полагаю, речь велась о Тэцуе. У них с Благородной госпожой достаточно натянутые отношения, хотя многие слуги клялись мне, что совсем недавно это было не так. Я согласна с Благородной госпожой. Сын Нурарихёна лишь на пару лет младше мачехи, но его капризы выдают в нем ребенка. Если из-за его беспечности одна из наложниц стала непригодна, то наказание постигнет только бедную девушку. Жена бы смогла подобрать ему отдельных наложниц и взять на себя ответственность за их жизнь и благополучие во дворце Лунного цветка. Иначе несчастные Вишни будут цвести, опадать и сменять друг друга быстрее одуванчиков. Вынуждена прервать письмо здесь. Только что заходила служанка Благородной госпожи. Она хочет поговорить со мной в один из оставшихся дней до моего визита высшим. Очень мило с её стороны дать мне наставления перед важным событием. Думаю, так она благодарит меня за ту честь, что ненароком перепала и её дому от моего пребывания здесь. Снова слышу шаги Юного господина. Он почти каждый день проходит по этому коридору к комнатам наложниц. Мне хочется верить, что госпожа проявляет мудрость в выборе дев для увеселений. Она привела в дом Белую Вишню, когда той тоже было пятнадцать. Как я знаю по слухам, настолько молодые тела не приковывают интереса Юного господина, а Хозяин очень часто не бывает дома. Слишком часто, чтобы игнорировать жену и её ложе в пользу наложниц при всего одном сыне, пока Благродная госпожа еще может иметь детей, разумеется. Молодые Вишни могут позволить себе жить беззаботно пару зим, пока не приобретут более зазывающую форму. И все же, Благородная госпожа, её ход мыслей не дает мне покоя. Её комнаты ненамного дальше комнат наложниц, и я не верю, что она не слышит этой поступи. Я не верю, что она не знает, какой зверь захаживает на территорию её Хозяина. Она поступает милостиво, не сообщая об этом мужу? Или ведет свою игру и шантажирует его в тех свитках, что бесконечно переносят слуги? Снова слышу детский бег. Не удивлюсь, если госпоже пишут куда более откровенные стихи, чем мне: молодая красивая жена, вечно одинокая во внутренних покоях дворца, пока немощный муж в отлучке на землях ёкаев. У меня голова идет кругом от той паутины, в которую я пытаюсь не угодить. Надеюсь, лисы сыты и не мерзнут, а то я пока не видела ни единой знакомой служанки. Хотелось бы мне сидеть напротив очага нашего храма и гладить одну из наших красавиц по загривку и пушистым хвостам. Воспоминания о вас скрашивают даже дни, нарисованные одной лишь черной тушью. Бендзайтен 21-ая луна месяца инея Только что вернулась из покоев Благородной госпожи. Прости меня, Инари, что не начинаю письмо с длинного приветствия, но мысли мои – стая чаек: кричат одна другой громче и летят в безумной куче. Я постараюсь рассказать обо всём последовательно. Завтра мне предстоит путь в дворец Серебряных звезд, и Благородная госпожа решила наставить меня, выполнив свой материнский долг. Сначала это казалось милым, но потом стало раздражать: она пыталась показать, с какой легкостью может занять пустующее место в моем сердце, не понимая, что лишь ей видится эта мнимая пустота. Одной богине на всем свете я бы позволила так со мной разговаривать и поучать меня, и эта богиня сейчас держит данное письмо, если оно когда-нибудь до нее дойдет. Как смеет Благородная госпожа поучать меня, когда моим воспитанием занималась богиня, благороднейшая из отпрысков Высших? Я ужасно разозлилась, стоило ритуальной матери попытаться научить меня правильно кланяться и говорить тихо, но четко. Подозреваю, она знает, что этому нельзя научиться за один вечер: Благородная госпожа просто хотела понять, не опозорю ли я её и её дом завтра, на встрече с высшими. И все равно эта дерзость непростительна. Мы беседовали не дольше получаса, потом вошли служанки Благородной госпожи и принесли дымящийся чайник. Пусть же будет вечно им благодарна, только они и спасли её от неудержимой волны моего гнева. Она захотела показать своё расположение и сама разлила чай, хотя её маленькие белые ручки едва выглядывали из дюжины рукавов, как тычинки несмело выглядывают из лепестков едва распустившейся лилии. Мне стало стыдно. Благородная госпожа никогда не пыталась выставить меня в худшем свете, кроме единственного раза, когда сама защищалась от моей нападки. Наложницы, служанки, Юный господин – они пытались понять, можно ли мной помыкать, как лучше меня использовать, и лишь Благородная госпожа относилась к моему наличию как к данности, не проявляя ни дружелюбия, ни враждебности. На мгновение через брешь самобичевания в меня проникла сентиментальность. А ведь мы с ней примерно одного возраста. И разница меж нами в том, что рано или поздно она начнет стареть и умрет от тяжести лет за своими плечами, если рок не решит протянуть к ней свои руки раньше. Эта лилия сегодня-завтра начнет засыхать, когда моя никогда не распустится. Извини, Инари, тебе, наверное, неинтересно читать о моих грустных наблюдениях, но и ты однажды мне сказала, что самые естественные вещи нашей жизни – самые грустные. Благородная госпожа сказала, что довольна мной: я точно не принесу позор в её дом, осталось понять, сколько чести вольется в него с моим присутствием. Тогда между нами произошел очень личный диалог, который я могу поведать тебе лишь отчасти и лишь в тех выражениях, которые сама употребляла из боязливой осторожности. – Благородная госпожа, – решилась я начать разговор, о котором могла еще очень сильно пожалеть, – я всё не решалась спросить у вас, когда же мы сможем удостоиться чести вновь видеть Хозяина? – Он покинет нас в день твоего отъезда во дворец Серебряных звезд и вернется в день твоего возвращения в храм Тысячи дверей, – невозмутимо ответила она. Думаю, Благородная госпожа понимала, что не это я хотела узнать. – Должно быть, нелегко быть луной в окружении звезд, когда Хозяин небосвода так часто покидает дом. – Нелегко, но луна знает звезды достаточно давно, чтобы знать свое место и напоминать другим о том же. – Есть на небосводе и кометы, которые не задерживаются возле луны надолго. Кометы это понимают, им луну не затмить. – Это достоинство кометы, что она пусть не сохраняет место, но знает путь и не сталкивается ни со звездами, ни с луной. – Верно, госпожа, ни со звездами, ни с луной. Она кивнула мне с легкой улыбкой. Ей понравился мой ответ. – Но что же делать, если комета заметила, как возле луны загорается новая звезда? Хозяин небосвода должен быть очень этому рад. Я могла видеть, как губы Благородной госпожи посерели сквозь помаду, а глаза остекленели, замерзли, как два колодца в заснеженном дворе. – Комета не собирается обращаться ни метеором, ни метеоритом. И то и другое слишком недолговечно, – повторила я и потянулась к чашке. Мы обе забыли о чае. – Это хорошо, – госпожа попыталась взять чашку, но руки её слишком сильно дрожали. – Небосвод рано или поздно узнает о новой звезде. Разве может он быть не рад такой многообещающей новости? – Может, если вспомнит, когда проведывал луну в последний раз. Я так и застыла с чашкой у лица. В своем отражении на поверхности чая я увидела собственные испуганные глаза на невозмутимом лице. Мне еще многому нужно научиться. – Луна бы хотела, чтобы возле нее засияла Эта звезда? – Да, – кротко ответила она и вцепилась в меня колким взглядом. – В таком случае оберегайте её, а комета может и отвернуться в другую сторону, – сказала я и пригубила остывший чай. – Если только комету это не затруднит, – Благородная госпожа выдохнула, краски вновь наполнили её белое лицо. Она смогла взять чашку, как положено. – Если луна действительно хочет сохранить эту звезду, то лучше ей не принимать остывшее, – голос мой был достаточно взволнованным, чтобы она сразу меня послушала. – Благородная госпожа, не сочтите за дерзость, но этот чай явно не вы сами выбрали. Чей же это был бесценный подарок? – Его для меня собирают слуги Внутреннего сада и оставляют в шелковых мешочках. – Садовники Вишен? – она кивнула в ответ на мои слова. – В интересах садовников, чтобы лишь их растения цвели и давали побеги. Боюсь, эту свою черту они только что проявили сполна. Вы знаете, кто именно порекомендовал вам этот сбор? Мне бы тоже хотелось его опробовать. – Нет, не знаю. Что же в нем настолько примечательно? – Сущая мелочь, – сказала я, отпив еще небольшой глоток. Это была не ошибка. – Тут есть те травы, которые мне часто приходится принимать для исцеления от внутренних кровотечений и для баланса сил душевных и физических. – Разве это не хорошо? – Это прекрасно. Жаль, что я не могу посоветовать вам ни одну из них. Будучи плотью от плоти неживых и волей от воли богов, то, что придает мне сил, может убить другого. Чашка мала, в ней не отразится вся луна, зато малая звезда вполне поместится, – я покачала головой. Как ни крути, ситуация слишком сложная, чтобы просто так от нее отделаться. – Как забавно, если не знать, кто собирал вам чай, можно подумать, именно я его и подала. – Да, есть люди во дворце, которым дороги мы обе. Меня они хотят избавить от проблем, а тебя выставить великодушной дарительницей. Меня обрадовало, что она мне поверила так быстро и без лишних вопросов. Чувствую, Благородная госпожа действительно была очень плоха в последние дни. Мы договорились, что продолжим этот разговор потом, когда я вернусь. Я была её ритуальной дочерью, а стала сестрой по опасности. И всё же я не могла ошибиться. В чае была хиганбана. Ликорис, которым пропахли мои рукава. Ни у кого не возникло бы сомнений в том, что именно от меня эти горькие корни перешли к госпоже. Инари, я не хотела впутываться в эту паутину, но она сама меня опутывает, пока я бездействую и извиваюсь в надежде увильнуть, остаться с чистыми и свободными руками. Надеюсь, я не ошибаюсь в размерах этой паутины. На оборотной стороне прилагаю для тебя, Инари, и только для тебя, мои любимые рецепты чая. Люблю вас, жду того дня, когда мы сможем наслаждаться покоем вместе, вдалеке от этих звезд, луны и хозяина небосвода. Бендзайтен *** Инари перевернула последнюю страницу письма и постаралась быстро прочитать про себя заметки, написанные куда более небрежно. Жрица писала или в спешке, или в тех самых чувствах, о которых ей сложно было говорить, а еще сложнее о них писать. *** Долго думала, стоит ли рассказывать еще и об этом, моя дорогая Инари. Я уже понимаю, что вряд ли получу от вас хоть какой-то ответ, но само написание этих писем успокаивает меня. Мне не хочется думать, что вы не пишете мне из вредности или обиды, но если я начинаю думать, что дело не в вас, меня охватывает страх: тогда мое положение еще ярче горит безнадежностью. Есть еще одна вещь, о которой я бы хотела тебе рассказать. Не так давно я сидела в зале Чая, пока Вишни репетировали свой танец в зале Торжеств. Мне не было до них никакого дела: я ждала Благородную госпожу, которая в это время любила заниматься живописью. Я принесла для нее кисти и тушь, но госпожа запаздывала. Тогда же я услышала знакомую раскатистую поступь. В зал вошел Юный господин. Я почтительно поклонилась ему, не поднимая глаз. Мне всё еще некомфортно встречаться с ним взглядом. – Зачем ты кланяешься мне, Бендзайтен? – начал он ласково. – До конца зимы я тебе брат. – Вы очень добры, господин, – сказала я и попыталась непринужденно улыбнуться. – Вишен здесь нет, они в зале Торжеств. – Знаю, – по его голосу я поняла, что обидела его. – Я пришел не к ним. Он вмиг переменился и вновь звучал совсем расслабленно и беззаботно. Тэцуя хотел вновь сыграть со мной в Го. Я не смела ему отказать. Мы сели за стол и начали игру. Теперь он не был со мной таким же несмелым и ребячливым. С первых же ходов Юный господин пытался проломить мою оборону, которую я еще не успела выставить. Я не хотела смотреть ему в лицо, но слышала, в какой увлеченности он облизывал губы, глядя на мои пальцы, задерживающиеся над доской; слышала каждый его вздох и тихий смех. Я поняла, что побеждаю лишь за пять ходов до конца, когда обычно эта цифра больше в десять раз. Тогда улыбка позволила себе растечься по моему лицу. Я подозвала служанку, чтобы та подала мне чай. Никогда в моем горле не пересыхало так сильно. Не знаю, почему, или же не хочу признаваться в причине даже себе, но я очень боялась проиграть. – Что это? – спросил Тэцуя, указывая на чашку. – Приятный аромат. – Простой зеленый чай с жасмином. – Мы редко пьем такой. Я бы хотел попробовать. – Попросите подать чайник. Только, боюсь, жасмин горчит, может оскорбить вас своим вкусом. – За кого ты меня держишь, если думаешь, что меня напугает чай? – За того, кто может позволить себе заварить сотню чайников, когда у меня осталось лишь два глотка. Мне очень неловко рассказывать тебе об этом, но от неожиданности я не успела ничего сделать. Он схватил за запястье мою руку с чашкой и притянул к своему лицу. Юный господин отпил немного из моей чашки, едва касаясь губами моих похолодевших пальцев. Тэцуя не сводил с меня своих пронзительных серых глаз, а я раз заглянув в них, не могла отвернуться. – Приятный, – он соблаговолил отпустить мою руку. – Под каким знаком ты рождена, дорогая сестрица? – Расскажу, если скажете, какой дар в себе несет ваше имя. – Обычно за подобное просят подобное, – усмехнулся он. – Полагаю, я уже догадалась, под каким знаком вы рождены. Он снова посмотрел на меня такими глазами, что отказать ему казалось невозможным. И всё же я перечила ему в который раз. Юный господин вздохнул удивленно и разочарованно, берясь за кисть. – “Железо”, – вывел он первый знак 鉄, – и “быть”, – рядом изысканным почерком добавился второй. – Стойкость и несгибаемость железа – хорошее пожелание для первого сына. – Это в память о матери, – добавил он. – У меня от нее осталось не так много. – Я слышала, свои глаза вы унаследовали от нее. Мне хотелось бы верить, что таким образом она может видеть вашу жизнь и наполнять её своим незримым присутствием, – искренне сказала я. Пусть мне не доводилось терять мать, но я могу представить, как сложно было пройти через её потерю Юному господину. – Слова твои – дар сердцу горячему. У меня на секунду потемнело в глазах. Я вспомнила эту фразу. Я поняла. И в этом понимании не крылось ни намека на радость. Несмотря на обуревающее меня смятение, я попыталась улыбнуться. – Ты обещала сказать, под каким знаком рождена, – напомнил мне Тэцуя. – Я не знаю конкретного знака, как не знаю ни года, ни месяца, ни дня своего появления на свет, – я развела руками. – Но по подсчетам Благородной госпожи, я рождена под знаком одного из трех: Кролика, Дракона или Змеи. Юный господин ненадолго задумался, а затем с плохо скрываемым удовлетворением изрек следующее. – Ты точно не Кролик. Сложно назвать всежрицу всемиров пугливой дурочкой, хоть есть в тебе особое обаяние. – Полагаю, я должна чувствовать себя польщенной. – Да, – без тени смущения ответил он. – И на Дракона не похожа: дворец пока на месте, а два Дракона редко уживаются под одной крышей. – Тогда можете считать меня рожденной под знаком Змеи. – Зря потешаешься, – мягко укорил меня он. – Змея – лучшая жена и редкая хорошая партия для Дракона. Мое сердце замерло и похолодело так, точно вся кровь в нем обратилась льдом. Его заигрывание походило на забаву тигра с мышкой. Тигр уверен в своей безнаказанности, да и мышка в клетке никуда не сбежит. Зато эти прутья могут стать её защитой. – Вы льстите мне, не имеющей возможности даже задуматься о подобных возможностях. – Неужели власть богов над тобой простирается и над твоим сердцем? – Я не вступила в дни закалывания волос. И никогда не вступлю. Он всерьез замолчал и задумался над моими словами. – Ввести тебя в них может любая старшая родственница. – Каковой у меня нет. Все демоны истреблены, ваш отец сам приложил к этому руку. – Если подумать, то и временная родственница сгодится. – Приятно слышать подобную обеспокоенность от брата, господин. – Ритуального брата. Он встал и нежным движением поправил мне волосы. Всё у меня внутри сжалось от его прикосновения. Он снова поймал меня в колдовской омут своих глаз. Мне ужасно захотелось сделать всё, как он сказал. Я почувствовала, что погибну от горя и буду долго страдать, если не послушаюсь его, но мне хватило сил отвернуться и поблагодарить его за заботу. Как только из поля моего зрения пропали его стальные глаза, власть его над моей душой тоже испарилась. Он встал и ушел. Я посмотрела на забытую чашку в собственных руках. Остался последний глоток. Я не стала допивать. И вот я совсем не знаю ни того, что со мной творится, ни что же со всем этим делать. Милая Инари, как мне не хватает твоего мудрого слова. Действительно ли тем, что плескалось в его глазах, разливалось в его речах, была воля? Или мне так стыдно признаться в том, что есть на свете тот, кто может даже в теории иметь власть над моими мыслями? 29-ая луна месяца инея Дорогая Инари, не описать тех чувств, что я испытала за последние дни. Не уверена, что не выброшу и это послание, как предыдущее, но прости мне мою горячность: я долго не могла изъясняться словами на письме. Я покинула дворец Лунного цветка в 22-ую луну месяца инея. Пусть из дворца мы с Хозяином вышли вместе, ближе к Небесным полям Нурарихён свернул на дорогу к своим землям окрест нашего храма. Со мной в путь отправились лишь Лепесток и Стебелек. До самих ворот я слышала, как они бежали возле паланкина. Мне казалось, Такамагахара явила мне истинную красоту божественности, казалось, мозаику храмов невозможно будет превзойти одним дворцом. Я признаю свои ошибки. Едва мы начали приближаться к дворцу, как свет стал виден даже сквозь занавеси паланкина. Я выглянула на секунду и чуть не ослепла от блеска серебра. Стены, ворота, полы были похожи на застывшую ртуть. Глаза мои привыкли, носильщики помогли мне спуститься и войти внутрь. Во мраке дворца я совсем ничего не могла видеть, казалось, это серебро настолько ослепило меня, что простая тень казалась мне черной пучиной. Невидимые руки подхватили мои локти и мягко повели по коридору. Моя комната на эти несколько дней не выделялась особыми изысками. Сейчас я понимаю, что дворце Лунного цветка ко мне отнеслись с бо́льшим почтением. Не подумай, что через твоих родителей я пытаюсь уколоть тебя, Инари, но я впервые встретилась с высшими среброокими богами, мне сложно представить, какой силы это существа. Должно быть, им было сложно задуматься над тем, чего могла бы пожелать такая смертная мелочь, как я. В любом случае, мне не на что жаловаться: кровать мягка, шкаф открывается, зеркала отражают, еда насыщает – большего я не могу требовать. Меня пугало, что нигде не было ни единой живой души. Лишь сквозняки от невидимых прислуживающих рук разносились у моих ушей. Давно я не гостила у Аида, раз уж подобное вызывает во мне удивление. Боги не желали видеть меня в день прибытия, о чем гласила красноречивая записка у изголовья кровати. Не знаю, боялись ли они, что скверна внешнего мира может пробраться в их храм вместе со мной, надеялись ли, что в храме такой мощи демон внутри меня точно утихомирится и позабудет о кровожадности, но мне было нечего возразить. Первый день я провела сама с собой. Слуги не чинили мне препятствий, я решила, что мне не запрещают перемещаться по огромному дворцу. Сложно описать свои впечатления: я надеялась отыскать твои девичьи покои, но найти их было все равно, что иголку в стоге сена. Множества комнат устремлялись вдаль коридора, казавшегося бесконечным. Такое бывало и с нашим храмом, но он редко подобное себе позволяет. Мой глаз пока не остер, но зряч, когда дело касается письмен, а сердце чувствует колдовство, особенно такое сильное. Теперь у меня нет никаких вопросов о том, кто наложил такие заклинания на наш храм, что невозможно точно сосчитать количество его этажей и комнат. Я бродила из покоев в покои с простодушием ребенка, разглядывала никем не тронутые свитки, книги, запечатанные личные послания, почти сотню лет ожидающие, когда же их откроют. Владельцы имен, любовно выведенных в углах этих писем, мертвы давно и внезапно. Настолько внезапно, что храм будто сам не осознал их смерть. Плывя по полумраку тамошних коридоров, я то и дело замечала следы былой жизни этого места: едва заметная копоть у тех углов, где висели фонари, неосторожно брошенный платок, забытая кем-то кисть или спица. Казалось, это все наваждение, и стоит мне моргнуть, как все обогреет желтоватый свет, коридор окутает запах благовоний, польются музыка и смех, незнакомая мне богиня вернется за забытой вещью, идя под руку с сестрой или дорогой подругой, но именно эти видения прошлой жизни были моим наваждением. Пыль неспешно кружилась в воздухе, стоял запах металлической сырости, пространство сковывали тени давно погибших надежд. Зря я писала тебе в одном из прошлых писем, что демоны не смогли дотянуться до Такамагахары. Я ошиблась. Как много богов, с которыми я не успела встретиться, как много детей потеряли среброокие родители. Извини, что вновь пишу о грустном, Инари, постараюсь исправиться. Я же смогла найти твои покои! Они отстоят очень далеко от моих, а размерами превосходят в разы. Дворец Серебряных звезд уважает свою бывшую госпожу: твоя мягчайшая кровать застелена, сервизы разложены так, что их и сейчас не стыдно подать на стол. Я позволила себе небольшие вольности в твоих покоях, надеюсь, ты великодушно простишь мне это, Благородная госпожа. Я осмотрела все твои платья, мерить не решилась, не настолько я бесцеремонна. Зато запустила руки во все твои спицы и шпильки. Они прекрасны, но те, что носишь ты сейчас больше мне нравятся. Будто все те вещи были не твоими, но дорогими сердцу Благородной госпожи, а с ней я не была знакома никогда, не могу сказать, жалею ли об этом. Вмиг меня поглотил интерес. Какими были твои дни, когда ты жила здесь, в окружении других высших богов? Покинула ли дом с радостью или страшилась расставания с отцом и матерью? Кто верно служил и приносил тебе послания к изголовью кровати? В каком занятии коротала ты дни? Какие платья и украшения были твоими любимыми? Кто заколол тебе волосы тогда, в первую твою церемонию? Стыдно признаться, но только очутившись в твоих покоях я поняла, как не хватает мне не только твоих слов, но и твоих рук, твоего безбрежного спокойствия. Ты бы обняла меня и сказала, что все не так страшно, что краски не настолько темны, какими кажутся мне. Я бы послушала тебя, благороднейшую из богинь, и тотчас пришла бы в себя. Но тебя нет рядом. Ты не ответила ни на одно письмо. Посыльный каждый день убеждает меня, что он доставил всё в срок, вы просто не отдали ничего ему взамен. Я не хочу ему верить. Я не хочу верить, что настолько осточертела вам всем. Как могу я верить ему, когда люблю вас больше всего на свете? … жду……верн……ой, но…не….когда… *** Инари закрыла рукой рот, но слезы потекли по тонким пальцам и упали на бумагу, размывая с усердием выведенные слова. Она попыталась сглотнуть ком в горле, но язык её будто приклеился к небу. Удзумэ взяла её за руку: она сама держалась из последних сил. “Если мы не дочитаем, то никогда не узнаем, в какую же беду она попала”, – сказала девочка, сжимая в ладонях холодную кисть старшей богини. Раздался грохот. Все повернулись на Хозяина. Тамотэн от злости чуть не сломал стоящий на его пути стол. Он направлялся к выходу тяжелой и решительной поступью. “Мы вернемся завтра”, – сказал он, и ворота захлопнулись с пронзительным дребезжанием. Инари подавила в себе желание броситься вслед за ним. Гнев Тамотэна странным образом успокоил её. Она знала, что он вернется вместе с их жрицей, он достанет её из всех цепей интриг. В конце концов, он был единственным богом, в котором она никогда не сомневалась. Женщина выдохнула и стиснула челюсть, двинувшуюся вперед в попытке принять более животный вид. Она чуть сжала ладонь Удзумэ, благодаря её за поддержку, и погладила девочку по непослушным волосам. Хозяйка вернулась к письму, пропуская те строки, которые уже успела залить слезами. *** Лепесток и Стебелек постарались нарядить меня неброско, но торжественно: они тащили на своих спинах все эти горы одежды только с одной целью – показать, как хорошо заботится о жрице господин Нурарихён. Меня привели в большой зал. Вдалеке, на пьедестале из сотни ступеней стояли два трона. Там же сидели Серебряные звезды Востока. Они были так далеко, что мой глаз почти не мог распознать контуры их тел. Вместо лиц – серебряные маски, через прорези которых то и дело проблескивает свет глаз. Я чувствовала, как они ощупывают меня своими зрачками; когда же они говорили, их тихий голос громом отражался от стен и звучал не в моих ушах, но в голове. Ужасающе великая сила. Мы представились друг другу. Они спросили, есть ли нарекания к тому, как был построен мой родной храм, достаточно ли в нем места, покоев для богов, красив ли сад. Я отвечала на все с благодарностью сытого раба. Думаю, они остались довольны моими ответами. Тогда гудящие голоса спросили меня о моих же обязанностях. Я честно ответила, что мне не на что жаловаться: мне не в тягость бывать на разных землях и помогать вершиться воле богов, какой бы она ни была. – Неудобно лишь просить богов каждый раз перенести меня, а в остальном мне не о чем беспокоиться, – сказала я, не поднимая лица. – Это задача поправимая, – ответил Идзанаги. “Поправимая-поправимая-поправимая”, – вторило ему эхо. Они оба замолчали на несколько секунд, а затем продолжили в один голос. – Бендзайтен провела много лет в каждой из земель. Есть ли хоть одна средь них, которая пришлась ей больше по душе? – Все земли богов есть мой дом, как могу я выбрать любимый угол собственной комнаты? – А средь богов есть тот, что пользуется особым почтением? – Плоха та жрица, что выделяет первого среди равных. Я служу всем: от царя Аида до богини веселья Удзумэ, – я помолчала и добавила. – Боги храма Тысячи дверей любимы мной не более остальных, но особенно. Как дитя любит мать, я не могу не любить их, взрастивших меня. – Жречество требует самоотверженности. Требует жертв, – сказали они, чередуя между собой предложения. – Если для помощи богу необходимо отказаться от чего-то важного. От руки, ноги. От друга, жалости. От милосердия. От жестокости. Бендзайтен откажется? – Откажется. – А если для блага бога необходимо отказаться от самого дорогого? – Моя жизнь принадлежит богам, им ею и распоряжаться. Допускаю, они остались удовлетворены моим ответом. Как бы то ни было, мою голову не отпускают домыслы, что они хотели узнать не только о моей преданности. У них есть планы, скрытые за железными вратами, сотней ступеней и серебряными масками. У меня нет сомнений в том, что эти планы рано или поздно исполнятся. Эти существа, подавляющие величием, меняют около себя саму ткань мироздания. Если они что-то задумали, я не смогу им помешать, только надеяться на их благоразумие и мудрость. Второй день я тоже провела, шастая по покоям неизвестных мне божеств, рассматривая общие комнаты. Мне казалось, весь мир замер за серебряными стенами, и время шло только во дворце, только в ореоле света от моей небольшой свечи, спасающей меня от голодного до живых существ мрака. Я многое увидела, над многим взгрустнула, многое обдумала. Непривычно общаться с такими усопшими, которым не место ни в безбрежном море Юга, ни в Подземном царстве Аида; им есть место только в памяти и то не моей. Не хочу смущать тебя своей грустью еще больше. Просто знай, что цель моя выполнена. Высшие Востока сполна насладились моим видом, а я вернулась во дворец Лунного цветка без особых происшествий, лишь изредка поглядывая на бегущих за паланкином Лепесток и Стебелек. Я решила чем-нибудь отблагодарить их за тяжелый и почти напрасный труд, которым стал для них мой визит во дворец Серебряных звезд. Я расскажу тебе и о иных новостях. Стоило мне вернуться во дворец Нурарихёна, как слуги вновь забегали по его коридорам. Они готовили очередной пир в честь возвращения ритуальной дочери из обиталища высших. Меня встретила Благородная госпожа. Ей стало гораздо лучше. Думаю, дело действительно было в чае: она воздерживалась от чаепитий все эти несколько дней. Я дала ей понять, что теперь, когда нет Хозяина, мы и в бóльшей свободе, и в бóльшей опасности. У меня была идея: нам надо понять, какая именно из Вишен подкладывала ликорис в напиток Благородной госпожи. Я готова была это организовать. Юный господин занял место хозяина на пиру. У меня всё внутри похолодело, когда он усадил меня подле себя, объяснив это моими особыми заслугами, без которых пир бы не состоялся. Я отвела взгляд, скрыв неловкость скромностью. Весь вечер я сидела как на иголках, молясь, что со стороны это не так заметно. Тэцуя совсем вжился в свою роль Хозяина, точно только и ждал, когда отец уедет. Он продолжал оказывать мне двусмысленные знаки внимания, какие со стороны виделись заботой брата о сестре. Меня же его забота почти довела до седых волос. Со всех своей тяжелой работой я почти забыла, что статус всежрицы всемиров достаточно почетен и может принести в дом благословение не бога, но всех богов. Нурарихён уже однажды пытался заполучить меня себе по этой причине. Как я писала ранее, Тэцуя – сын своего отца. Он умен, находчив, осмелюсь сказать, что красив, когда в нем преломляются все эти качества он почти завораживает меня, но не могу сказать, что в достаточной мере, чтобы перебороть отторжение. Пугает он меня кратно больше, и я все еще не могу понять, это воля так приковывает к нему мой интерес или же он сам. Так или иначе, мне не хотелось привлекать к себе его внимание еще сильнее, я чувствовала, что пожалею об этом, но ради плана мне пришлось поступиться гордостью и чувством самосохранения. Я пару раз грустно вздохнула, прикрывая лицо рукавом. Юный господин легко коснулся моего плеча. “Отчего вздыхаешь, милая сестра?” – спросил он нарочито громко, чтобы все услышали его любезность. “Благородная госпожа подготовила пир, Вишни, даже новоприбывшая, играют на бивах, духи и гости едят и пьют в нашу честь. Я бы хотела сделать хоть что-то для общего веселья. Позвольте мне станцевать”, – я знала, что он согласится, он понимал, что за этим последует мой каприз, но думал, что подобный обмен подарками сделает нас ближе, сильнее привяжет меня к дворцу Лунного цветка. Я открыла веер и показала, чему учила меня ты, учила Удзумэ, учили Бастет и Афродита, холодная вьюга Севера и барханы Юга. Я летела птицей по небу востока, приземлялась феей на поля Запада. Это был не лучший мой танец, мастерства мне все еще недостает, опытная наложница смогла бы победить меня в поединке, пусть и не без труда, но Хозяин остался доволен. “Твой танец – цветы в зеркале и луна в воде. Я не смыкал глаз, чтобы не упустить ни единой детали”, – сказал Юный господин. Мне оставалось только поклониться и выразить признательность за общее внимание. Он спросил, чего бы мне хотелось. Я начала упираться. Тогда Тэцуя принялся уговаривать меня попросить что-то в подарок. Когда все эти условности были соблюдены, я наконец попросила его о небольшой услуге – тихом женском приёме в зале Искусств. Мои слова о бедной новой Вишне, заступившей на пост, канувшей в лету Красной, о скором моём возвращении в храм, о желании быть доброй дочерью и внимательной сестрой возымели эффект. Он пытался понять, чего я добиваюсь, но не смог догадаться в тот момент, оставив размышления на сон грядущий. Юный господин разрешил мне эту малую шалость. И вот я только вернулась с нашего небольшого чайного собрания в замешательстве более глубоком, чем в свой прошлый разговор с Благородной госпожой. Как я и предполагала, Красная Вишня оказалась в тягости, и эта тягость не могла быть следствием их ночей с Хозяином. Я не знаю, где она, да и неприлично спрашивать Хозяйку дворца о подобном. На её место заступило то юное дитя духов цветов, что мы лично прибрали к рукам в прошлую поездку с Благородной госпожой. Белой Вишне теперь не так одиноко. Скажу прямо, именно Красную Вишню я подозревала больше всех, как самую умудренную опытом из наложниц, но дева утех – ничем не лучше актрисы театра, её образ – результат трудов личных служанок и её самой. Хорошие слуги – ценный товар. От них не избавились, теперь они служат новоприбывшей. Если именно слуги подкладывали госпоже ликорис в чай, они так или иначе защитят свою новую госпожу, даже если сама она ни сном ни духом о прегрешениях своей предшественницы. Эти мысли успокоили меня. Наложница, знающая о хиганбане в чае, пить его не станет: прольет, опрокинет, откажется. Служанка, знающая о ликорисе, не даст своей госпоже отраву. Мы начали церемонию. Я сразу же предложила разлить чай по кружкам: мы должны показать хороший пример Красной Вишне. Она оказалась не слишком воспитанной: не успели мы разлить весь чайник, как девочка уже успела пригубить свою чашку и почти насильно влить в служанку понравившийся ей сбор. Служанка сопротивлялась не из боязни за жизнь, но из боязни за этикет своей хозяйки. Ни это дитя, ни слуги Красной Вишни не были связаны с недугом госпожи. Тогда Белая Вишня принялась наставлять младшую наложницу. Она впервые почувствовала себя старшей, вела себя, как новоиспеченная мать. Указывая, как надо держать чашку, как подводить к лицу, с каким видом смаковать вкус, а с каким – отставлять обратно на блюдце. За этими примерами они извели с полдюжины чашек, столько же извели слуги, довольствующиеся редкой роскошью, перепавшей их молодой госпоже. Я стыжусь, вспоминая, как хмыкнула про себя, решила, что пусть я почти ошиблась, но не проведет же меня какая-то наложница. Розовая Вишня не выделялась, не рвалась вперед: весь её образ посредственной середины укрывал её от подозрений и этим же делал очень тревожащей фигурой. Она будто услышала мои мысли и тихо поднесла чашку к губам, похвалила чай и спросила, можно ли разлить его подопечным. Ни одна служанка не выдала себя, ни одна из наложниц не оробела, не начала отпираться, не пробовала увернуться от подозрений. Правду говорил Дзюродзин: хорошее настроение – утренняя роса. Исчезает оно быстро, вспоминаешь его долго. Я старалась улыбаться и смеяться, но всё это время думала, в чем же я прокололась, и вспомнила о своем чае, когда он уже остыл. От первого же глотка я вздрогнула. Сегодня мы использовали чай, купленный на площади Такамагахары, но вкус у него был тот же самый, что у хиганбаны. Я выпила залпом всю чашку. На языке остался неприятный землистый привкус. Тогда я не поспешила отнять чай от лица, пару раз лизнула внутреннюю поверхность чашки и осталась в глубочайшем ужасе. Пришлось наврать, что я случайно ударилась зубами о край, потому и повела себя так странно. Когда буря моих мыслей постепенно стала приближаться к штилю, я спросила Благородную госпожу, кто же подарил ей этот замечательный сервиз. Её ответ был предсказуем настолько, что я искренне надеялась не услышать этих слов. “Мой дорогой ритуальный сын, – сказала она. – Тэцуя принес мне его в дар, когда впервые посетил главную площадь Такамагахары”, – Благородная госпожа мягко улыбнулась, вспоминая в разговоре сына Хозяина, а в моей голове разрушилась одна мозаичная картина, из частей которой складывалась другая, более удручающая. Пишу тебе, милая Инари, и молюсь, чтобы эта паутина интриг все же выпустила меня: раз задев её, боюсь, что она слишком крепко за меня ухватилась. Лишь бы скорее прошел последний месяц, и дворец Лунного цветка отпустил меня назад. Меня пугает, что я остаюсь во власти в достаточной мере бессердечного существа, которое в силах сотворить со мной почти что захочет в этих четырех стенах. Я не отдам это письмо посыльному. Я найду иной способ известить вас о своем положении дел. Если это письмо – единственное, что довелось тебе получить от меня, молю, навестите дворец Лунного цветка. Не теряю веры ни в вас, ни в ваши помыслы, ни в ваши светлые образы. Бендзайтен *** Оставались всего два письма, между которыми затерялась небольшая и ужасно помятая записка. Она не походила на послание. Инари мельком просмотрела её и убрала в рукав кимоно, как самую бесполезную. Её ладони грела последняя пара писем с внушительной разницей в датах. Богиня продолжила читать послания жрицы. *** 5-ая луна месяца окончания дел В последнее время я задаюсь одним вопросом, дорогая Инари: не сама ли я привела к этому исходу? Не сама ли я так заигралась в дерганье за ниточки, что связала собственные запястья? Я хотела принести храму почет и честь, хотела возвысить его в глазах других богов, а теперь вижу, что все мои усилия лишь отдалили меня от него. Деревянные ворота и общий очаг я вижу в своих снах и молюсь вновь войти и погреть свои руки вживую. Как я могла быть такой глупой? Как могла не догадаться, что меня могут не захотеть отдать обратно, если я окажусь достаточно полезной, а Хозяин – безумным. Госпожа всегда была немногословна, но сдержанность и скрытность не равны друг другу. Я долгое время размышляла, темные залы дворца Серебряных звезд помогли мне в этом. То, до чего дошла моя мысль, напугало меня до свернувшегося мозга костей. Благородная госпожа хочет сохранить ребенка, зачатого не от мужа. Она скрывает свое состояние в надежде на то, что сможет протянуть нить от его рождения к одной из ночей в в супружеской спальне. Внешность Нурарихёна не отталкивающая, но довольно специфическая: его разрез глаз легко узнать, как и размер ушей и черепа. Госпожа не глупа. Она верит, что дитя не вызовет вопросов и сомнений у Хозяина. Есть только одно объяснение подобному: кровь Нурарихёна уже течет в этом ребенке. Как жутко и вместе с тем идеально кусочки этой мозаики стыкуются между собой. Тем раскатистым шагом властителя и хозяина Тэцуя шел не к наложницам, не к Красной Вишне, а к собственной мачехе, ритуальной матери. Теперь я уже не уверена, что Красную Вишню выбросили из-за нежданной тягости. Она могла обо всём догадаться, могла собственными глазами увидеть, как сын ворует у отца. От нее избавились. И те вечные вздохи Госпожи рядом с ним, переживания за него при игре в Го. Я видела их, но истолковывала иначе. Быть может, Юный господин не просто шел на поводу у собственных желаний. Боюсь, даже давая высокую оценку его уму, я могла его недооценить. Если бы он хотел отравить Благородную госпожу, то сделал бы это быстрее, сделал бы это иначе, свалил бы все на покушение со стороны слуг, запачкал бы руки не той отравой, что сразу указала бы на меня. Мне нужно еще немного времени, чтобы всё обдумать, но его у меня нет. Надеюсь, здравые мысли наполнят мою голову, когда я изолью в письме больные. Какие же отношения связывают Юного господина и Благородную госпожу? Она не была наложницей, внезапно ставшей Хозяйкой. Он не мог приметить её для себя и уступить отцу, затаив обиду. До свадьбы Нурарихёна они почти не виделись. Мне не верится, что хоть кто-то в этом доме испытывал к Благородной госпоже глубокое чувство, если испытывал вообще. Иначе в её сторону утекало бы больше заботы. Я думаю, что Юный господин каждую ночь обкрадывал отца из желания унизить его хоть только в собственных глазах. Он хотел насолить Нурарихёну, забирая то, что его по праву, но струсил, когда узнал о возможных последствиях. Благо для него, что дитя хрупче и эфемернее росы. Его убить не так сложно, как полноценную здоровую женщину. И всё еще в этой картине чего-то недостает. Да и госпожа могла бы закрыть двери перед его носом, если бы хотела, но она впустила его и не один раз, говорила о нем с нежностью в глазах и мёдом в голосе. Она хотела сохранить это дитя и ввести его в дом на правах сына или дочери. Благородная госпожа любит его. Я осторожно сообщила ей о том, кто же подтачивал её здоровье все эти месяцы, но в ответ не услышала ни ругательств, ни горя, ни чаяний. Она тихо склонила голову и прошептала, надеясь, что я не замечу: “Тогда так тому и быть”, – и приложилась губами к чашке в подобии поцелуя. После всего перенесенного госпожа все еще говорит о нем с нежностью. Чем он околдовал её? Чем опоил, что она все еще принимает его в своих покоях? Чем заставил, что я все еще слышу шаги господина почти каждую ночь? “... так тому и быть”, – она сказала это таким голосом, что я вспомнила её чувства, вспомнила эти ощущения, перетекающие внутрь из стальных глаз Юного господина. Не знаю, откуда, но в нем есть воля, и она достаточно сильна, чтобы смертные не могли долго ей противиться. И после всего этого ему захотелось заиметь меня. Жаль, что я ничем не могу ему с этим помочь. Я уже хотела закончить письмо, как вдруг посреди ночи ко мне постучалась Благородная госпожа. Инари, прошу тебя сесть, если ты стоишь, или пропустить эти строки, если не хочешь портить себе настроение. Я впустила её, совсем не понимая, что привело ко мне жену Хозяина. Без дюжины слоев одежды она выглядела совсем худенькой и маленькой. Её живот уже округлился и увеличился, но не слишком – бесконечные платья, надетые друг на друга легко скрывали его от глаз господ. Она начала с благодарностей. Справедливо, но все еще слишком лестно. Я успокоила её, как смогла: мне самой было важно разобраться, кто же балуется с хиганбаной у меня под носом. Тогда она протянула руки к моей голове. В них блеснуло что-то металлическое. Я увернулась и встала. – Что вы делаете? – я испугалась, что это был нож, но присмотрелась – она зажала между пальцами красивую резную шпильку. – Стой смирно, чтобы я смогла наградить тебя, – она тоже поднялась с кресла и подошла ближе, но я все никак не давалась ей. – Я не желаю принимать эту награду, – раздражение все же просочилось сквозь мои плотно стиснутые зубы. Она посмотрела мне в глаза и поняла, что я знаю, зачем она это делает. Я не желала лишать саму себя последней защиты от посягательств Юного господина. Благородная госпожа упала на колени и зарыдала, шпилька со звоном укатилась под стол. Я пыталась поднять женщину на ноги, утихомирить, но она ревела слишком яростно, отчаянно и громко, почти не отвечая на мои вопросы. – Ты хоть понимаешь, как дворец перевернется с фундамента на крышу, когда увидит, что ты устроила? – попыталась я вразумить её. – Теперь я умру, – ответила она между приступами, когда рыдания душили её горло. – Я точно умру от горя и от позора, когда он узнает, что я не смогла. Я принялась увещевать госпожу, вытирала слезы, пока в конце концов не потеряла терпение и не назвала её дешевой дрянью, а может и куда более весомыми словами, которые я не осмелюсь написать в письме тебе. Тогда она заколотила руками по полу и принялась кричать на меня. Не все из её криков я разобрала, но Госпожа пугала меня тем, что если я не соглашусь, если она не заколет мне волосы этой шпилькой, с ней случится что-то очень плохое. Я отказалась. Мне не все равно на её страдания, но они не стоят предательства моего храма и моих богов. Ничто не стоит. Тогда слезы с новой силой ринулись из её глаз. Белое лицо покраснело, вены на нем взбухли, надулись. Пот ручьем покатился по её вискам. Я вновь попыталась поднять её, но она не могла встать с колен. Госпожа накренилась вперед и упала лицом вниз с глухим стуком. Она сжимала кулаки до белых костяшек и кусала их, пытаясь заглушить крики. Все это время я суетилась возле нее, не зная, что предпринять. Стоило мне попытаться позвать на помощь, как Госпожа изо всех оставшихся сил, хватала меня за ноги и умоляла замолчать. Было уже слишком поздно: все во дворце услышали нас. Я заметила, как нечто алое прорезается сквозь голубую ткань её домашнего платья. Мокрое пятно расплылось на весь её живот, она размазывала кровь по полу, поскальзывалась на ней, когда все же пыталсь встать, как насекомое, которое не может перевернуться. Я услышала, что за дверьми в мои покои начинают толпиться слуги и наложницы, мне оставалось только подозвать Стебелек и Лепесток. Они выполнили мою просьбу, как смогли, задержали перепуганных жителей дворца еще на пару минут. За это время случилось самое страшное. Пока я пишу, кончики моих пальцев немеют, а сердце вновь сжимается от той ужасающей картины, что навсегда запечатлели мои глаза. Госпожа ухватилась за спинку кресла и попыталась подтянуться, подняться. На подушках остались кровавые полосы – следы её пальцев, лицо её больше не было таким напряженным, боль затупела и не приносила ей тех же страданий, что в самом начале. Я не выдержала, распахнула дверь своих покоев и стала звать врача, разгоняя столпившихся у порога домочадцев. Когда я вновь закрыла нас от остального мира, госпожа тряслась в болезненной судороге. Она боялась посмотреть вниз, знала, что вид собственных внутренностей может добить её. Я сняла с нее верхнюю одежду, распахнула полы юбки и попыталась омыть ей лицо, пальцы, ноги мокрым полотенцем. Тогда её затрясло в последний раз. По белым бедрам снова растеклась кровь, смешанная со слизью, а на дощатый пол упал большой черный сгусток, размером меньше моей ладони. Я слишком поздно закрыла ей глаза рукавом, она увидела и попыталась потянуться к мертвому плоду, будто надеялась, что его можно поместить обратно. Мне пришлось закутать её в халат, совсем как ребенка, и успокаивать, покачивая в руках. “Это все из-за его матери, это все из-за матери”, – приговаривала она в забытьи. Силы покидали её, как душевные, так и физические. Когда врач соблаговолил дойти до моих покоев, он наблюдал очень интересную картину. А я все думала, как же он будет оправдываться за свое отсутствие все это время. Госпожу увели, волоча по полу. Если бы я хотела, могла бы по кровавым полосам проследить, куда они её дели, вот только теперь в этом нет никакого смысла. Стебелек и Лепесток боялись заходить внутрь, думали, Благородная госпожа все еще здесь, но тут оставалась только малая её часть, которую необходимо было убрать. Я затянула их в покои за рукава и велела закрыть все замки. Они еще достаточно юны, но глаза рано повзрослевших слуг уже видели жизнь во многих её проявлениях. Тем не менее мне было жаль, что они стали свидетельницами такой страшной картины. Пусть временами в них играло баловство, временами им хотелось меня уколоть, но никогда подставить. Я понимаю, что теперь их положение еще сильнее привязалось к моему и без того шаткому. Если мне не удастся сохранить свои позиции, их покарают вместе со мной, а в лучшем случае – выгонят. Пока они препирались между собой (никто не хотел заниматься грязной работой), я открыла ларец с драгоценностями. Дайкоку очень старался, выбивая их своим молотком, но мне верится, он простит свою жрицу за подобную расточительность. Я откопала рубиновые серьги и разделила их между служанками. Теперь они смогут протянуть первое время, если обменяют их на еду и кров где-нибудь в землях Нурарихёна. Они не ожидали этого, не знали, как благодарить меня. Не виню их, они еще совсем дети. Пора спать, но мне страшно сомкнуть веки. Благородная госпожа подтвердила мои догадки. У Юного господина есть воля, он определенно может проклинать. Какой бог ему помогает? Кто прикрывает его нечистые помыслы? Мне остается только ждать Хозяина и надеяться, что не настолько ценна в глазах Тэцуи, чтобы принуждать меня еще сильнее. Молюсь закрыть глаза и оказаться в родном храме со всеми вами. Бендзайтен 21-ая луна месяца окончания дел Это мое последнее письмо к тебе, Инари. Я пишу его, зная участь предыдущих. Мне нет нужды спешить, нет нужды надеяться. Если ты держишь его в руках, если читала остальные, то знаешь, что сложно не назвать бедой ту клетку, в которую я угодила. Не осмелюсь просить помощи, но без нее меня отсюда не выпустят. Пошлите за мной хоть кого-нибудь. Мне ужасно страшно, Инари, как никогда не было даже под стрелами Севера и гнётом Зевса. Сейчас же я каждый день мелочно трясусь за свою шкуру. Мне нечего скрывать, я расскажу тебе всё, до чего меня довела первая половина месяца окончания дел. На утро после исчезновения Благородной госпожи в лабиринтах темных коридоров моего внимания попросил Юный господин. Я не могла не принять его: пока нет Нурарихёна, нет и защиты ритуального отца. Стоило заглянуть в стальные глаза на секунду, как стало понятно: он знает, что мне обо всём известно, и пришел он угрожать и увещевать меня. Тэцуя попросил собственных слуг войти и подать чай, а сам умолял достать доску для Го, чтобы мы оба отвлеклись от столь прискорбных событий, которые видела эта комната. Подлец. Если бы хотел отвлечься, то вызвал бы меня в один из залов, но ему не нужны лишние глаза и уши. – Как тебе мой чай, дорогая сестра, – сказал он, отпив глоток. Мне не обязательно было пить, я уже чувствовала запах ликориса. – Мне он только поможет, но разве вам можно его пить так спокойно? – Не волнуйся о моем здоровье, Бендзайтен. Не так уж мы с тобой отличаемся, чтобы мне вредила хиганбана. – Я не так уж отличаюсь от Благородной госпожи, – намекнула я на то, что знаю, кто повинен в её муках. – Ты права даже больше, чем думаешь, но не оскверняй свой рот, клича эту женщину. Отец избавится от неё, как только вернется. Она теперь бесполезна. – Врачи не смогли помочь ей? Он покачал головой, изображая грусть. – Она больше никогда не сможет выносить ребёнка. Если бы только помощь прибыла чуть раньше, – вздохнул Юный господин. Чашка в моей руке почти треснула. – Ты, наверное, очень испугалась, когда она заявилась к тебе. Еще бы. Такое увидеть. – Что же с ней будет? – Твое сострадательное сердце – благо, но не грей им тех, кто этого не заслужил, – Тэцуя нахмурился, его нервировали мои вопросы. – Её перенесли в покои для больных. Наложницы издеваются над ней при любой возможности, потешаются над ней и слуги. Её кормят только ради одной цели. – Разве она еще способна что-то для вас сделать, Юный господин? – Способна. Мать в любом состоянии способна закалывать волосы дочерям, – он хитро улыбнулся. Я поежилась. – У вас только одна сестра, и та лишь ритуальная. – Если до конца зимы моя сестра получит в дар само совершеннолетие, то когда наш дом потеряет её, ей откроются двери покоев следующей Благородной госпожи. Мое сердце похолодело. Голос пропал, захрипел, я едва могла держать ровно чашку. – Вы не ответили, что станется с предыдущей Благородной госпожой. Он хмыкнул. Моя дотошность уже ему надоела. – Благородная госпожа все еще Мать дворца и наша с тобой покровительница, но вернется Отец – её понизят до наложницы или изгонят без еды, воды и одежды. Так всегда было, – сказал он. Я едва подавила икоту. – Зато для нового поколения дворца все складывается очень удачно: как только отец узнает, что жена была ему неверна – понизит её, не смогла выносить дитя – изгонит. Потом увидит, что ритуальная дочь стала ритуальной невесткой, и радость сменит гнев в его душе. Сын его станет Хозяином, а невестка – новой Благородной госпожой. Как и ожидалось от Змеи и Дракона. Во мне поднялся гнев. То, о чем он говорил, было больше похоже на казнь, чем на наказание. Пламя во мне все разгоралось от осознания того, что он сам причастен к падению Благородной госпожи, но не понесет за это никакой ответственности. Он затеял это с самого начала, не удивлюсь, если сам упрашивал Нурарихёна пригласить жрицу храма Тысячи дверей, а потом вытащил Госпожу из основания карточного домика. Тэцуя не хотел меня, не хотел насолить отцу, не хотел избавляться от Благородной госпожи – он хотел власти, придумал план и сделал все, чтобы его воплотить. Он прав, если бы Нурарихён вернулся и лицезрел подобную ситуацию, то ему действительно удобнее было бы передать коня новому наезднику. Вот только я не желала становиться еще одной его ступенькой к трону царя ёкаев. Ненависть почти поглотила меня. – С твоей матерью так тоже было? Об нее тоже вытерли ноги после твоего рождения? Он запнулся от моего холодного голоса и невежливого тона. Головой он не успел проконтролировать слова, вылетающие из рта. – Говорит та, у которой её нет, чьи боги сослали её по первой возможности и не вспоминали все эти месяцы. Они, должно быть, рады сбыть с рук смертную жрицу. Я плеснула чай ему в лицо и сожалела лишь о том, что он не слишком горячий. По его наглой физиономии растеклись ожог и гнев. Глаза загорелись яростью и одержимо сверкнули. Я почти уверена, что они источали свирепый и страшный, но свет. До моих пальцев дотронулась его воля. Она пыталась вселиться в меня, заставить разрыдаться, ползать у него в ногах, но ничего из этого не случилось. Я слишком давно живу с существами, чья воля кратно сильнее его. Я бы не выжила, если бы не научилась ей противостоять. Бедная Госпожа. Она думает, что взаправду любит его. Тэцуя лишь сильнее озверел, когда понял, что воздействовать волей на меня бесполезно. Тогда его красное бугристое лицо оказалось очень близко к моему, а руки сомкнулись на шее. Я смотрюсь в зеркало и вижу это обручье из синяков, точно ожерелье. Он душил меня в слепой ярости, не осознавая последствий, не принимая решений. Я старалась вывернуться, но не могла из-за десятка слоев ткани, в которых утопали мои руки. Тогда я стала неловко хлопать по столу, пыталась нащупать хоть что-то, что может мне помочь. Я подцепила ногтем доску для игры в Го и впечатала её в лицо Юному господину. Камешки с ровных рядов разлетелись по комнате в жутком беспорядке. Перед глазами у меня пошли круги. Я не могла даже закричать, чтобы кто-то услышал. Тогда я попыталась отползти, пока еще была в сознании, и все продолжала искать спасения. Мне удалось наткнуться кончиками пальцев на чайник. Я схватилась за него, что было сил и разбила о голову Юного господина. Мое лицо залила кровь. С хрипом, но я смогла дышать. У меня получилось отползти подальше от него. Я стерла кровь со своих глаз и посмотрела на руки – над ними едва заметной дымкой блестело свечение. Все детали сложились воедино. Мне подумалось: “Как жаль, что у меня нет меча”. Тэцуя пришел в себя. Он встал, шатаясь, запустил ладонь в рукав и вынул из него стопку моих писем. Юный господин бросил мне их в лицо. Вскрытые. Я догадывалась. Я верила, что вы бы не оставили мои послания без ответа. Тэцуя сказал, что я не выйду отсюда до конца зимы, а может и позже. Он взял графин с водой и залил им очаг. Наконец на грохот прибежала старшая горничная. Ей было велено не выпускать меня, не давать мне ни одежды, ни еды, не сводить с меня глаз, а лучше – бить и издеваться, пока не выполню требований. Мне разрешат выйти, если я съем собственные письма и соглашусь перейти в этот дом на правах Благородной госпожи, чуть более украшенной наложницы. Он ушел. Вошли остальные слуги. Они вынесли из покоев все, что могло помочь мне и дальше противиться их господину. Я сохранила немного бумаги и любимую кисть. По счастью, сажи в очаге достаточно, чтобы написать еще очень много. Я не знаю, что сделает Нурарихён, когда вернется, не знаю, что он предпримет, но почти уверена, что до конца будет оберегать сына. Я видела лис. Надеюсь, это плоды твоих переживаний, Инари. Пусть мне не выйти, но шпильку, что выронила Благородная госпожа, никто не заметил. Она поможет мне. Я попытаюсь поддеть ею окно, позвать своих служанок и попросить их передать нашим лисам все моей рукою написанные свидетельства тяжб дворцовой жизни. У тебя не будет сомнений, что они мои, я перевяжу их своей лентой и буду умолять отнести тебе. Я видела, как кого-то пытаются отстреливать, надеюсь, лисиц это обойдет стороной. Если я и умру здесь, то письма эти послужат оправданием для моего честного имени, но мне не хочется думать о смерти. Настолько меня злит вся Нурарихёнова чета. Я выживу только затем, чтобы рассмеяться им в лицо. Если ты все же читаешь эти строки, моя дорогая, милая, добрая Инари. Мне стыдно, но я прошу вас о помощи. Я не справилась. Я была глупа и недальновидна, мне не удалось догадаться обо всем заблаговременно. До последнего удара сердца я буду верить, что вы не оставите меня. Если я почувствую, что этот последний удар не за горами, я попытаюсь снять оконную раму при помощи шпильки, выпрыгну в снег и побегу вглубь леса, надеясь, что меня не подстрелят, а если стрела в меня всё же попадет, буду рада такой смерти, а не загниванию в четырех стенах. *** Инари сжала письмо в трясущихся руках. Когти выросли достаточно, чтобы проткнуть бумагу. Она не понимала, чего же ей хотелось больше: выть от горя или рычать от ярости. Удзумэ отшатнулась от нее. Хозяйка ужасно напугала девочку. Белая шерсть покрыла бледные щеки, зрачок вытянулся и стал тонким как игла. Платье упало наземь, листы писем рассыпались осенними листьями. Большая белоснежная лиса гордо выпрямилась и выбежала из храма. Дайкоку не успел крикнуть сестре хоть что-то – её уже след простыл. Маленькая служанка хотела ринуться за своей госпожой. Щедрый бог подхватил её пухлыми руками, приговаривая: “Подумай только, там будут целых два рассерженных бога! Ты им только под ногами путаться будешь. Сиди, сиди пушистая. Грейся, отдыхай, зализывай лапу”. Удзумэ тяжело посмотрела на лисьи следы на снегу. Младшие боги могут только вдохновлять и веселить, спасать и защищать – дело старших. Все, что она могла делать – надеяться. Всё, чем помочь – станцевать и сложить поэзию. Она закрыла двери, сложила письма, убрала платье Инари и села ждать. Грустно быть младшей. *** Пальцы ног Тамотэна занемели от долгой ходьбы по снегу и холодной земле. Он ринулся в путь, не сменив ни одежды, ни обуви, и почти не заметил их отсутствия. Ярость грела его лучше шерсти, а цель маячила так близко, что воин и не думал отступать. Быстрым шагом, не торопясь и не останавливаясь, бог пересек границы сначала владений храма Тысячи дверей, потом – земель Нурарихёна. К ночи он уже был близ Небесных полей. Показалась крыша дворца Лунного цветка. Небо темнело. Белый свет отражался от стальных склонов пагод на снег. Многослышащий бог знал, что за ним следом семенит Инари, знал и что Хозяин дворца вернулся с час назад. Нурарихён мог знать, что задумал его отпрыск, а мог и не догадываться о его планах – для Тамотэна это не имело никакого значения. Любой причастный мог лишиться жизни, попав под горячую руку. Воин остановился у ворот и с силой сжал кулаки. Инари лучше не видеть, что он собирается здесь сделать. Медь растеклась по щербинкам его глаз, свет – по крови его тела. Воля устремилась вне его физической оболочки. Воздух задрожал. На стук в двери засуетились слуги, выглянули застрельщики – никто не открыл. Все только перешептывались и переговаривались. Бог устал ждать. Сильным толчком он сломал петли и прошел вперед. Жители дворца кинулись врассыпную, заметив разъяренное божество: засидевшиеся девы веселья, служанки, управляющие – все боялись оказаться в медном свете его глаз. Он внимательно слушал каждый шепот и так понимал, куда ему идти. Зачем он явился? Та? Ритуальная дочь? Лишь бы прошел мимо! Внутренние покои заперты. Госпожу не выпускали. Доложите Хозяину! Хоть кто-нибудь! Вход в восточное крыло все еще под запретом. Стоило ему ступить на верный путь, как сквозняк донес до него знакомый запах хиганбаны. Он позволил себе ускорить шаг. Пол скрипел, едва выдерживая его шаги, замки ломались от его напора. Кто-то кричал ему остановиться. Кто-то умолял успокоиться. У входа в восточное крыло внутренних покоев стояли два незадачливых воина. – С дороги, – Тамотэн не был намерен церемониться с ними. Будь на их месте сам Нурарихён, он получил бы такое же теплое обращение. – Господин, вас умоляют остановиться. Сперва пройдите к Хозяину, он все объяснит вам. – Вы знаете, кого держите взаперти? Сердце ёкая забилось пойманной в капкан птицей. Он всё знал, но попытался остановить бога, успокоить. Тамотэн схватил его за голову и с силой, достаточной, чтобы проломить череп смертного, ударил несколько раз о запертую дверь. Ноги стражника подкосились. Бездыханное тело стекло вниз по стене. Второй сбежал вглубь дворца, надеясь на то, что бог плюнет на него и двинется дальше. Это сохранило ему жизнь. Воин перешагнул через растекающуюся лужу от бывшей преграды и вошел в восточное крыло. Его встретила толпа служанок. Безудержный женский крик прорезал до основания всё окружающее пространство. Обитательницы дворца разбежались по комнатам, кто-то пытался выбраться наружу через окна, некоторые встали на колени у бога на пути и просили его остановиться, сначала показаться Хозяину. – В каком же плохом она состоянии, что вы надеетесь хоть так отсрочить свою гибель? Служанки затряслись в паническом ужасе, когда бог занес руку над одной из них. – Я не боюсь чужой крови, – сказал он, вглядываясь в глаза напуганные глаза каждой. – И вам не до́лжно. Если вы так долго издевались над ней, мучили её, то должны были уяснить, что за всё содеянное вам воздастся. – Мы никогда не хотели ничего подобного, – взмолилась одна из служанок, придерживая вторую на грани обморока. – Кто из вас носил ей еду? – Мы носили! – к нему бросились две совсем еще девочки. – Нам запрещали, нас били, но мы носили ей хлеб и воду. Тамотэн дерганым движением кивнул им на дверь. Как только обе служанки скрылись, сверкая пятками, бог дал пощечину старшей. Женщина не удержалась на ногах. Она отлетела к стене и с гулким стуком упала наземь, едва цепляясь за ускользающее сознание. – Следующая. Служанки разрыдались до истерики, бранили Юного господина, надеялись, что бог их пощадит. Тамотэн никогда не был богом пощады, и когда женщины восточного крыла в этом убеждались, они выбирали надеяться на удачу при прыжке в окно. Часть сбежала. Часть лежала без чувств на полу с алеющим отпечатком ладони в половину их лиц. Они все видели, что творится. Они могли послать за богами. Они могли Ей помочь все это время. Нурарихён уже выдвинулся к нему: бог явно слышал его шаги и непрекращающийся разговор с сыном. Похоже, Хозяин действительно ничего не знал, но это не спасало его от гнева Тамотэна. Воин прошел дальше по коридору, прислушиваясь к каждой комнате: из некоторых слышались всхлипы и тихий писк, как у затаившихся мышей, из некоторых лились неприкрытые рыдания. Он шел медленно, вслушиваясь в каждый сквозняк и шорох, пока не отыскал самые тихие из всех покоев. Осторожно, чтобы не задеть ничего внутри, бог качнул дверь вперед. Заперта. – Бендзайтен, если ты внутри, отойди от двери! – крикнул Тамотэн. В ответ раздался тихий, едва слышный хрип. Воин ударил дверь плечом, придерживая за край: петли сломались, бесполезная деревянная доска осталась висеть на пальцах бога. Он отбросил ей в сторону и вошел внутрь. Его тут же встретил жуткий холод. Служанки не топили ее комнату, не давали разжечь огонь в очаге. Она сидела в дальнем от окна углу, поджав под себя ноги, укрывшись тонкой накидкой, что у нее услужливо забыли забрать. – Посмотри на меня, – в два шага Тамотэн оказался около нее и прикоснулся к ледяной щеке. Бэнтэн заторможенно взглянула на него и неверяще потянулась синюшными пальцами к большой горячей руке. – Ублюдки, – прошептал бог, стягивая с себя домашнее кимоно. – Ничего. Идти можешь? Он накинул свою одежду ей на плечи и осторожно помог подняться. Она сжала бледные губы и покачала головой: “Не могу. Холодно”, – сказала она и вцепилась задубевшими пальцами в его локоть. Он затрясся от злости, кипевшей в нем безостановочно слишком долго, чтобы не найти выхода. – Ничего, – Тамотэн обнял её, радуясь тихому дыханию и целым конечностям. – Дома Дзюродзин тебя подлатает. Сначала согрейся. Потом мы пойдем. Тихо, шаг за шагом. Будем дома. Скоро будем дома. Она не могла разжать своей хватки то ли из-за застывшей крови, то ли потому что боялась: стоит отпустить это видение спасения, как оно растает в воздухе, и ей снова придется размышлять, как пережить следующее утро, куда спрятать хлеб и во что перелить воду. Бендзайтен не могла поверить, что бог войны в самом деле пришел за ней. Гул шагов приближался к ним. Последовали возгласы испуга и удивления, звуки волочащихся по полу тел, юбок. Юный господин всячески старался остановить отца, но Нурарихён не мог оставить вторженца без внимания. Его немощное тело оказалось бессильно против дрожи при виде крови служанок, а затем затряслось как в припадке, когда холодный сквозняк окутал его точно удушающее одеяло. Плотный от воли воздух застыл невидимым льдом и почти царапал лицо. Нурарихён вошел в покои служительницы, которые самолично подбирал для ритуальной дочери. Без статуэток, картин, мебели, ламп и тканей они казались совсем пустынными. Тамотэн знал, что он здесь, но не обратил на него внимания. Оба Хозяина были поглощены почти недвижимой фигурой жрицы, постепенно приходящей в себя после долгих дней холода и голода. Юный господин попятился назад. Планы на служительницу не включали в себя пострадавших, кроме жены отца, но непомерные амбиции Дракона обрели такой вес, что похоронили под собой его самого. Мысли его закрутились у единственной цели – как сбежать отсюда, из камеры для собственного пленника. – Стой, где стоишь, – Тамотэн мягко отвел девушку к себе за спину и повернулся к вошедшим. Лицо его было недвижно и угрожающе в своей монолитности. – Что ты наделал? – Нурарихён обращался к сыну, но не двинул в его сторону и зрачка. Тэцуя молчал, поджав губы, с лицом обиженной гордости. – Мы очень сожалеем, – начал царь ёкаев, позабыв, что бог войны не настроен слушать. – Это сотворили вы оба, – выдыхаемый Тамотэном пар казался дымом, горящие глаза – пламенем. – Я доверил тебе самое дорогое. После этого ты думаешь, что уйдешь от правосудия? – Высшим не понравится этот беспредел, – Нурарихён постарался воззвать к здравому смыслу. – Сюда идет их дочь. Поверь, она гораздо кровожаднее меня. Она потребует сравнять это место с землей и сбагрить внутренностями обитателей. Я требую лишь равной жертвы, – Дракон Востока перевел взгляд на Юного господина. – Ты, – казалось, из его глаз польются искры, изо рта – пламя. – На колени. Тэцуя замер от страха и вцепился взглядом в затылок отца – тот стоял недвижно. Повелитель ёкаев не мог тягаться с богом войны. – На колени, пока они у тебя есть! – закричал Тамотэн. Хрупкая воля наследника царя ёкаев надломилась. Он не мог противиться, но не хотел сдаваться. – Если ты не подчинишься, я вырву тебе ноги. Если жил лицемером и трусом, то хоть умри бесстрашно! Тэцуя выдохнул с воздухом все краски своего лица. Он понял, что бог намеревался убить его в любом случае. Сердце его застыло на мгновение, а затем пустилось в бег, норовя выпрыгнуть из горла наружу. Юный господин зашелся в икоте, он хотел что-то сказать, оправдаться, но губы его дрожали и лишь слюна безвольно стекала ему на подбородок. Он упал на колени. Стук будто вывел жрицу из транса. – Юный господин? – прохрипела жрица, едва осознающая происходящее. Она потянулась к плечу бога, но осеклась и чуть не упала. – Осторожно, – Тамотэн подхватил её и бережно придержал. Она казалась совсем крошечной в его шерстяном кимоно. – Что это? – из-под ворота показалась её шея, вся в синей и мутной грязи. Бог пригляделся. Это были следы удушения. Она хрипела не от холода. – Это он сделал? – Бендзайтен ответила не сразу, ей потребовалось время, чтобы понять его вопрос, звучащий между звоном в ушах и утробным голосом в голове. Она посмотрела на него в упор и кивнула. Холод зимы пробрался в медь Тамотэна: глаза его застыли, покрылись смертоносным инеем, сжимающим в тисках зрачок. Он отошел от жрицы, едва стоящей на ногах и со страшной силой вцепился в горло сына Нурарихёна. Тэцуя не сразу осознал, что произошло. Боль накатывала на него постепенно, как неспешный прилив: она не поспевала за происходящим. Только что он стоял на коленях перед богом войны, но стоило ему моргнуть, как шею его сдавили стальные кандалы и отбросили назад. Он завалился на спину, ударился затылком так, что глаза на секунду перестали видеть, а потом голова взорвалась от белых искр. Тэцуя не мог встать, не мог дышать и говорить. Над ним возвышалось божество войны и вжимало в пол всего лишь одной рукой. Две довели бы дело до конца слишком быстро. Нурарихён завизжал и бросился к Тэцуе. У Юного господина закатились глаза. Его лицо напоминало рыло жареной рыбы: с таким же открытым ртом и белыми глазницами. Повелитель ёкаев попытался убрать стальную руку с горла сына, но Тамотэн оставался непреклонен. Он ничего не видел и не слышал. Его голод требовал немедленной крови того, кто посмел покуситься на воспитанное им дитя. Спины бога коснулась теплеющая ладонь. Тамотэн открыл для мира глаза и уши. Жрица всё еще плохо понимала происходящее, она голодала несколько дней кряду в холоде и сырости. Она будто все время кого-то слушала, но этот кто-то был слышим только ею. – Тамотэн? Мы пойдем домой? – спросила она скрипучим голосом. – Я хочу домой… – … прошу тебя, – донесся до бога отрывок фразы Нурарихёна. – Это мой единственный сын. – Этот единственный сын был готов подставить тебя. Он бы свалил её смерть на твои плечи. – Я знаю. И что он спал с моей женой, я тоже знаю. И что он хочет моего трона – поверь мне, я все знаю, – необыкновенно твердо сказал Нурарихён. – Но он мой сын. Единственный и любимый сын от дочери Тэндзина. – Не ровен час, он попытается прикончить тебя за этот трон. Нурарихён кивнул. Он прекрасно это понимал. В нем не было иллюзий о собственной плоти и крови. – Да, в нем разрослись честолюбие, жажда власти и мелочность, но он мое продолжение, и это мои честолюбие, жажда власти и мелочность. Оставь мне его. Оставь мне моего сына. Ты как никто другой должен меня понять. Ты терял… – повелитель ёкаев не успел договорить: Тамотэн с силой ударил Юного господина головой о пол и разжал хватку. Бог вернулся к жрице, подождал, пока она сможет сфокусировать на нем взгляд и заговорил с ней. – Какое наказание ты для него хочешь? – спросил он. – Если хочешь, я все же подарю тебе его жизнь, – добавил он шепотом. – Хочу… – Бендзайтен уставилась на тело сына Нурарихёна, над которым трясся сам царь ёкаев, вытирая слюну и кровь с носа. Она сощурилась, будто пыталась кого-то услышать, но он был слишком далеко. Глаза Юного господина вернулись на прежнее место. На нее уставилась напуганная и благоговеющая сталь. – Я хочу его глаза. Один – сейчас, один – потом, когда придет время. Тамотэн кивнул и уже собирался снова выбить весь дух из Тэцуи, но жрица остановила его и безжалостно указала пальцем на Нурарихёна. Хозяин дворца не сразу заметил её жест, а заметив, пришел в ужас и замотал головой. – Выбирайте, господин. Я уйду отсюда либо с его жизнью, либо с его глазом, и высшие согласятся с моим решением в любом случае, – она протянула ему шпильку для волос. – Можете поддеть этим, она хорошо заточена. *** Бендзайтен спустилась на первый этаж, опираясь на локоть Тамотэна. Разруха и беспорядок слегка удивили её, но не шокировали. Кровь разгонялась по телу, восстанавливая силы, но легкие непривычно горели, и дыхание сопровождал противный свист. Изредка она стирала сопли с носа и шмыгала. Пройдет еще немного времени, и пережатое горло начнет раздирать кашель. На поясе её болталась маленькая коробочка. Повелитель ёкаев не провожал их. Умывание рук занимает достаточно времени. С минуты на минуту подойдут носильщики, и эта долгая ночь бесконечной зимы закончится. Тамотэн слышал, как большая лиса ломится в двери. Застрельщиков нет на месте: все разбежались, напуганные гневом бога до седины. Бог и жрица вышли наружу. – Выстоишь? – Хозяин потянулся к воротам. – Попытаюсь. Стоило дверям распахнуться, как на них налетела белая лисица. Она с яростным тявканьем стала наматывать круги вокруг знакомых ног, а затем не выдержала и напрыгнула на Бэнтэн. Та снесла удар, но пошатнулась. Тамотэн придержал её. – Зачем вышла? Настолько испугалась? – тихо сказал бог, уверенный в больших ушах собеседницы. Лиса посмотрела на него с упреком и благодарностью. – Я же сказал, что мы вернемся. Она продолжала носиться вокруг служительницы, пытаясь допрыгнуть до её лица, лизнуть её щеку. Болезненный вид не ускользнул от острого глаза, как горячее дыхание не скрылось от внимательного уха, а запах крови – от чуткого носа. Лиса завыла и зарычала, увидев синие следы от пальцев на белой шее. Тамотэн опустился перед ней на колени и пригладил опущенные уши. Всё хорошо. Все заслуги отплачены. Лисица зафыркала и снова метнулась к Бендзайтен, осматривая ту со всех сторон. Девушка посмеялась и раскрыла объятия для родной богини. – Я скучала. Я так скучала, – говорила она, пока теплый язык вылизывал её лицо. – Идем, – поторопил их Тамотэн. – Нам пора домой. Носильщики остановились перед ними с паланкином. Лиса заглянула внутрь и стала воротить нос. Она подпрыгнула к богу, добиваясь от него поглаживаний. – Да, на своих четырех ты быстрее нас доберешься до дома. Ступай, я буду с ней. Лиса в последний раз оглянулась на них и подорвалась в лес, сметая на своем пути снег. Месяц окончания дел подходил к концу. Скоро пройдут самые жуткие морозы, сойдут сугробы, пробьется трава. Тамотэн сначала усадил в паланкин жрицу, потом постарался разместиться сам. Они тронулись в путь. “Тебе лучше поспать”, – сказал воин, укрыв её одеялом. Она хотела воспротивиться, но не нашла в себе сил. Мерное покачивание разморило её. Ощущение безопасности открыло ящик Пандоры, в котором была заперта вся накопившаяся усталость. Глаза её закрывались, дыхание замедлялось. Она провалилась в блаженный и безмятежный сон, который не могла позволить себе долгие месяцы. *** Очнулась жрица уже в своей комнате, попыталась встать и сразу рухнула обратно на кровать. К ней подскочила Удзумэ, бережно протягивая настойку из корня хиганбаны. Из нее, как из переполненного мешка, время от времени высыпались вопросы, которые не могла удержать за зубами совесть. Она негодовала, злилась, дергала себя за волосы, советовала нажаловаться старшим всех земель за такую оплошность перед жрицей. Бэнтэн только смотрела на нее с улыбкой и медленно, глоток за глотком, осушала кружку. – Удзумэ, я хочу тебя обнять. Богиня опешила и стиснула зубы, чтобы не заплакать. Она подалась вперед уткнувшись в грудь служительницы. – Почему ты не вернулась сразу же? Почему осталась с ними? Это же чудовищно! Они не имели права так с тобой поступать. – Я думала, что справлюсь. Боялась навлечь позор на ваши имена, если так сбегу. – Какая глупость! Несусветная, ужасная, глупая глупость, – затараторила Удзумэ. – Когда же ты поймешь? Мы любим тебя гораздо больше, чем ты думаешь. Их прервал стук в дверь. Внутрь заглянула Инари. Она светло улыбнулась, тихими шагами подбираясь к кровати. Забежали лисы, осматривая госпожу-жрицу умными глазами. – Хорошо вернуться домой, что ни говори, – сказала Бендзайтен и отставила чашку на тумбу. Богам не потребовалось много времени, чтобы поставить служительницу на ноги. С пробуждением природы, оживала и жрица. Все следы последних горестей сходили с нее, как иней с крыши их храма. Бэнтэн изредка косилась на свой рабочий стол: количество писем пугало. По бумаге она различала, с какой земли пришло послание, по почерку – кто конкретно в ней нуждался. Руки её еще немного дрожали, но ей удалось вывести одно письмо Тоту, в котором спросила, может ли воздержаться от исполнения своих обязанностей до второго месяца весны. Она не решилась рассказать ему обо всем, что произошло, только осторожно намекнула, что пострадали её здоровье и честь. В ответ пришла красноречивая записка: “Отдыхай”. Черная резная коробочка поселилась глубоко в её столе. Закон не сказал ей, чем может пригодиться глаз сына Нурарихена. Изредка она доставала её, открывала и смотрела, как зрачок реагирует на свет. Она не знала, может ли Тэцуя видеть этим глазом. Полубоги интересные создания: застряв между смертными и бессмертными, они берут самомнение у вторых и малодушие у первых. Только один раз она показала глаз богу храма Тысячи дверей. Дзюродзин оправдал её догадки. Едва заметив знакомый цвет радужки, он изрек лишь один вопрос: “Он еще жив?” И удовлетворенно кивнул, когда узнал, как обстоят дела. – Его мать была дочерью Тэндзина? Была железноокой богиней? – спросила Бендзайтен. – Была, – Дзюродзин захрипел и прокашлялся. – Ей не было места на Такамагахаре. Едва заколов волосы, она вышла замуж за Нурарихёна. Её сбыли с рук и позабыли о ней на долгие годы, – старик замолчал с понурым видом. – Даже мать и отец не навещали её? Тэндзин забыл о родной дочери? – Мать её умерла, дав жизнь железноокому божеству. Железо – не Бронза и не Медь, оно существует лишь для оружия, для страданий и смерти. И первой жертвой стала та, кто её породила. – А Тэндзин? – Тэндзина уже не было. Он слишком старался превратить железо в бронзу. Настолько, что сам чуть не стал младшим богом, – Дзюродзин махнул рукой. – Все тщетно. Сколько бы сил он ни отдал, его дочь оставалась такой, какой родилась. Ему просто очень не хотелось в это верить. – Почему? Дзюродзин посмотрел на жрицу взглядом насмешливым и грустным. Она поняла, что сказала глупость. – Как её звали? – Её нарекли этим именем, когда еще никто не знал, какими же будут её глаза. Ягахаэ. Множество цветений. Тэндзин думал, она станет богиней цветов и бутонов. Рожденная под знаком Лошади, она могла бы покрыть все наши поля лепестками и соцветиями, – Дзюродзин прикрыл тяжелые веки и унесся в то далекое время вместе с воспоминаниями. – Железноокие боги не могут не нести несчастий. Она чуть не убила сына, а потом погибла вместе с двумя дочерьми, пока пыталась привести их в этот мир. – Какая грустная судьба. Тогда Тэндзин сменил имя? – Да, только с её смертью он потерял всю надежду, – ответило божество. – Но то дела давно минувших дней, а нам еще творить мир и порядок на этом свете. Забери его, – он указал на глаз внука. – Всегда бери его с собой, когда соберешься в другие земли. Пусть не так много, но в нем есть кровь богов. Он зорок. Ему не в тягость запомнить все дороги, пройденные твоими ногами и найти то, что для других невидимо. – Поняла, господин Дзюродзин. Спасибо вам. Спасибо за честность. Она убрала глаз в коробочку и сложила в стол доску для Го со всеми камешками. Бендзайтен достала теплое покрывало и отложила на стол: пусть пришла весна, но сквозняки до середины месяца одежды будут главными гостями их храма. Бог поблагодарил её и нетерпеливо указал на дверь: есть и другие домочадцы, которым тоже нужно уделить внимание. Бендзайтен спустилась точно к ужину. Месяц дружбы радовал их потеплением – лисы больше не заносили в храм так много грязи и снега. Они весело возились с тарелками и чашками, переругиваясь тихим тяфканьем. Жрица хотела сесть на привычное место в конце стола, но служанки упорно двигали её миску к началу. Пришлось уступить. Она побоялась, что Тамотэн сделает ей выговор, когда увидит так близко, но он, казалось, не обратил на это внимания, а Инари была только рада. Тишина утешала. Отсутствие новостей успокаивало. Послышался знакомый и настойчивый стук маленького клюва по оконной раме. “Давайте в этот раз её просто не пустим, – предложил Дайкоку. – Потом опять проблем не оберемся с этим повелителем ёкаев”. Только Дзидзо посмеялся над его словами, остальные восприняли их как возможный план действий. Инари всё же решила впустить птичку, чтобы та смогла отогреться. На письмо им не обязательно отвечать. Гостья влетела боязливо, точно опасалась, что ей могут быть не рады. Она села на плечо Бендзайтен и смирно ждала, пока та отвяжет послание с её лапки. Девушка не спешила. Письмо оказалось удивительно коротким для такого охотника до слов. Она зачитала его для всех присутствующих. Серебряным звездам Востока угодно, чтобы ваш честнейший слуга передал госпоже-жрице их дар. Он будет ждать вас на Полуночном рынке с часа Быка до часа Тигра. Слуга богов, повелитель екаев, Нурарихён. Боги замолчали в общем недоверии. Никто не горел желанием вновь отпускать служительницу на встречу с тем, кто не смог уследить за собственным отпрыском и чуть не лишил все земли связующей нити. С другой стороны, отказать высшим все еще никто бы не решился. – Я возьму с собой меч, – внезапно сказала Бендзайтен. – Он специально выбрал Полуночный рынок, чтобы исключить возможное покушение на свою шкуру, но мы не знаем, не попытается ли он лишить меня глаза за своего сына. Там полно ёкаев, народ не будет доносить на своего повелителя. – Позови с собой кого-нибудь, – предложил Дайкоку. – Напиши Аресу или тому увальню с Севера. Тут они будут на правах гостей, их никто не тронет, а тебя и подавно. – Лишнее, – покачал головой Тамотэн. – У тебя еще остались платья с дворца? – служительница кивнула. – Скажи лисам нарядить тебя не меньше, чем в восемь слоев. Не забудьте теплую накидку. Я пойду с тобой как Хозяин Востока. – Принесите мне кисть и тушь, я напишу ответ нашему царю ёкаев, – сказала Инари. – Давно я не подписывалась именем Благородной госпожи, – усмехнулась она, закатывая рукава. – А вы не стойте столбами. Бегите в лес, ищите, куда переехал Полуночный рынок, – две лисы подорвались с места и побежали за ворота. Служительница не ожидала, что ей будет оказана такая честь, как сопровождение самим старшим богом. Она стыдливо опустила глаза и чуть покраснела от мимолетной радости. Пока вокруг носились лисы, она подкармливала птичку зернышками из своей тарелки и с предвкушением ждала вечера, пусть боялась себе в этом признаться. Когда шелковые рукава наслоились одни на другие, волосы подвязались лентами и ровным каскадом упали на плечи, румяна загорелись на лице, и губы расцвели бутоном, служанки позволили жрице спуститься к остальным. Тамотэн уже ждал её. Его глаза снова горели медью, благородным металлом сиял его начищенный до блеска доспех, красивой тканью переливалась накидка. Лисы, отыскавшие Полуночный рынок уже ждали их и нетерпеливо разминали лапки. “Как мы пойдем?” – спросила Бендзайтен. На этот раз Нурарихён не прислал за ними паланкина. Он остерегался возобновлять прежние переписки и добрые отношения. Тамотэн осмотрел её рукава. “Тут точно есть восемь слоев?” – спросил бог. Она кивнула. “Тогда ты сможешь вознестись до восьмого неба, точно лепесток небесного цветка”, – сказал Хозяин. Воля пронзила воздух. Девушка ахнула, когда её ноги оторвались от земли, и она над полом легкой пушинкой. Тамотэн улыбнулся ее растерянности и придержал за локоть. “Ведите, – сказал он лисам и сам взмыл в воздух. – Держись за меня. Крепко”. Бендзайтен схватилась за его плечо и зажмурилась, когда потоки воздуха подхватили их. Боги редко снисходили до использования воли для таких поверхностных нужд. Она понимала, что это неспроста, что эта показная вычурность была зачем-то нужна Хозяину. Бендзайтен не хотела слишком сильно задумываться над этим: пока на её стороне был бог войны, душа жрицы не знала беспокойств. Невдалеке забрезжили красные огоньки. Служительница присмотрелась – это светили фонари, развешанные на ветвях деревьев. Почки едва набухли на ветвях, лишь кое-где появились светло-зеленые листья – нечему было скрыть от чужих глаз сборище ёкаев. Полуночный рынок раскинулся под голыми ветвями. Тамотэн поставил жрицу на ноги и дал ей время поправить волосы. Даже за его фигурой она ощущала взгляды сотни глаз, уставившихся на них: никто не ожидал увидеть в таком месте старшего бога, Хозяина Востока. Она несмело схватилась за его рукав: “Как нам найти его?” Тамотэн усмехнулся: “Он сам нас найдет”. Служительница непонимающе огляделась: чем же им заниматься все это время? Она прошла вперед, игнорируя внимание окружающих и пригляделась к прилавкам. – Подходите, госпожа! Чистый драконий жемчуг! Лучшие ожерелья для вашей шеи! Лучшие серьги для ваших ушей, сколько бы их у вас ни было! – воскликнула женщина с красными письменами под подбородком и раскинула перед ней подушки с товарами. – Одна жемчужина небесного дракона – десять рулонов шелка или двадцать мешков риса или тридцать мотков пшена или сорок… – затараторила она. Бэнтэн почти отпрянула от её напора. – Драконий жемчуг? Какой породы? – Тамотэн наклонился к прилавку, доведя торговку до икоты. – Есть земляной, есть безрогий и небесный, – отчеканила женщина. Она отошла от них на шаг и ослабила воротник. Шея её растянулась на метры, а голова устремилась к навесным полкам с ящиками. – Да, вижу, еще есть сокровищный и чешуйчатый. Хотите посмотреть? Бог кивнул на Бендзайтен – ей решать, останутся они или пойдут дальше. – Да, покажите жемчуг небесного дракона, пожалуйста. Торговка кивнула, вытянула голову к одной из коробок, спихнула её лбом с полки и поймала руками. Внутри оказалась голубоватого цвета жемчужина размером с ноготь большого пальца жрицы. Девушка потянулась к ней, но вдруг почувствовала легкий удар током, сверкнула вспышка. – Это не небесный, – Тамотэн без лишней робости взял коробочку и поднес к глазам. – Откуда достала? – С западных склонов. – Не путаешь с северо-западными холмами? – бог поднес руку к жемчугу. Снова промелькнула маленькая искорка. – Небесные металлические драконы обитают на западе, но на северо-западе можно встретить божественных драконов. Они ближе к Такамагахаре и несут в себе грозы, когда небесные – лишь облака и дожди, – он вернул коробочку женщине. – Держи, она стоит дороже, чем десять и даже двадцать рулонов шелка. – Спасибо вам, господин. Может юная госпожа все же захочет взглянуть на украшения? – Нет, – ответила служительница. – Я только хотела посмотреть на жемчуг драконов. Никогда не видела его вживую, – она смерила безразличным взглядом все товары и отошла от прилавка. – Спасибо за возможность. Женщина поклонилась им и все еще трясущимися руками продолжила расставлять товар. Бендзайтен украдкой глянула на Тамотэна – не казалось, что он хотел куда-то пойти, бог лишь неотступно следовал за ней. Она направилась к следующему прилавку. – Подходите, красавица! Амулеты из даров земли и неба! Укрепляют течение энергии, защищают от злой воли, даруют долголетие и молодость. Она почти рассмеялась в ответ на его слова, но подошла из интереса. Торговец выложил перед ней несколько камней и начал расписывать их волшебные свойства, среди которых не было разве что восстановления оторванных конечностей. Бендзайтен то и дело закрывала рот рукавом, заходясь в притворном кашле. Сложно было сдержать смех. – А еще есть вода из Источника Молодости! И Изумруд Юности! – он поставил перед ними бутылек со светящейся жидкостью и ограненный зеленый камень в серебряной окантовке. – Как же ты достал воду Молодости, если добраться до нее могут только служанки лисьей Хозяйки? – Тамотэн поднес бутылек к глазам и посмотрел на жидкость против света. – Удалось договориться, – ответил мужчина, не успев осмотреть покупателя. – Договориться? Ну хорошо, – бог пожал плечами, возвращая товар, пока на голове торговца появлялись новые седые волосы – узнал-таки. – Надо будет спросить у жены, с кем еще она успела договориться. – Господин, хотите я отдам вам их бесплатно? Оба товара! Бесплатнее некуда! – взмолился торговец. Бог снова кивнул на Бендзайтен. Она немного подержала в руках камень, вернула на место и отошла от прилавка. – Нет, спасибо. Мы пойдем. Они отошли от торговца, судорожно убирающего все бутыли под стол. Жрица все пыталась побороть смех, но ей трудно это удавалось. – И вода – не вода, и камень – не изумруд, – качала она головой. – Заметила? Казалось, тебе камень пришелся по нраву. Можем вернуться и забрать. – Нет надобности. Просто цвет красивый, – жрица пожала плечами. – И вода не совсем бесполезна. Она с северных источников. Пусть не вода молодости, но может укрепить дух и замедлить старение, – бог хмыкнул. – Хоть тебе это и не слишком в пору. – Удивительно, – Бендзайтен окинула взглядом весь рынок. – Я всегда думала, что знаю Восток, когда знала всего лишь малую его часть. Неужели он настолько велик? Неужели его земля так богата и многолика? – Иначе за нее бы не бились так жестоко, – Тамотэн потянул её вперед. – Я вижу у той женщины цветки огненного лотоса с юга. Ты же никогда не была на южном побережье? Идем. Если тебе понравится, через год в начале весны отправимся туда, поглядишь вживую. Бендзайтен кивнула и пошла за ним как завороженная. На нее нахлынула ребяческая, почти детская радость. Они бродили по алым коврам, расстеленным на голой земле, рассматривали заставленные товарами прилавки. Неизменно их упрашивали что-то взять хоть бесплатно, но Тамотэн дал жрице право выбирать, а ей ничего не было нужно. “Дайкоку таких не сделает”, – напоминал ей бог, указывая на разного рода украшения. Она неизменно кивала, но отказывалась. Для служительницы нет смысла в собственных драгоценностях. Ей хватало подаренного Аидом браслета и тех побрякушек, которые ей разрешала брать Инари. Рабу, навечно заключенному в свою цепь, не нужна собственность. До жрицы стало доходить, что они пришли слишком рано. Час Быка едва наступил, когда они успели обойти уже почти половину рынка. Бэнтэн оглянулась в попытке найти те интересные вещицы, что прошли мимо её глаз. Совсем рядом с ней мелькнуло нечто знакомое. Бэнтэн присмотрелась. Подле них выросла женщина с неизменно уверенным и холодным видом. Когда они виделись в прошлый раз, она представилась как Зубная госпожа. – Приветствую Хозяина Востока, – женщина улыбнулась с таким видом, будто по её ледяному лицу улыбка пошла трещиной. – Приветствую и госпожу-жрицу. Бендзайтен уже хотела поприветствовать её по всем правилам, но заметила напряжение Тамотэна. Бог коротко кивнул ей, как старой знакомой, с которой надеялся никогда больше не встретиться. Служительница решила придержать язык за зубами. – Проходите, посмотрите и на мой товар, – она гостеприимно приоткрыла шторку своего шатра. – Тут вы найдете цветы и каменья, деревья и облака, злато и серебро. – Какие еще названия для шлюх ты горазда выдумать? – огрызнулся Тамотэн привычным резким тоном. – Если бы боги были целомудренны и безгрешны, меня бы тут не было, – Зубная госпожа пропустила его грубость мимо ушей. – Но товар продается, а Лилии, Рубины и Вишни находят себе новых хозяев. – Идем отсюда, – бросил бог и потянул жрицу за рукав. – Зачем решать за девочку? Она сама в праве выбирать идти или оставаться. Откуда ей знать, что вы не потеряете к ней интерес? Ни одна из моих цветков не знала, что окажется в шатре Зубной госпожи. Хозяин застыл с горящими гневом глазами, пораженный её дерзостью. Женщина же чувствовала себя вполне уверенно: вряд ли бог решится что-то ей сделать здесь, в таком людном месте, наивно думала она. – Но я согласна. Чаще всего меня навещают не охотники до дев для увеселений, а их добропорядочные жены. Бедняжка, не способная привести в мир дитя, в первую очередь должна привести в дом наложницу. Передайте Благородной госпоже, что я в удовольствием приму её. – Для торговки непристойностями ты слишком словоохотлива, – сказал Тамотэн голосом такой закаленной стали, какую не держал в руках ни один кузнец. – Пока я живу, дышу и помню об Инари, не будет для меня иной женщины: ни в этом мире, ни в любом другом. Пока моя честь и моя душа при мне, Бендзайтен не попадет в твои сальные руки. Мы уходим, – он взял Бэнтэн за руку и поволок в противоположную сторону. – Не обязательно желать купленную женщину. У меня в закромах найдется какая-никакая полубогиня. Она может родить нам всем нового бога, еще одного Защитника Востока взамен предыдущего, если Благородная госпожа не может подарить вам еще одно общее дитя. Зубная госпожа не видела лица Тамотэна. Бэнтэн решила, что мать дев для увеселений может только возрадоваться своей невероятной удаче: такого страшного выражения у бога войны она не видела никогда. – Одного моего слова будет достаточно, чтобы ты потеряла всё, что имеешь, и двух – чтобы мир потерял тебя навеки, но в отличие от подобных тебе я знаю им цену. Пусть же ни единого звука не вырвется из твоего поганого рта до конца месяца одежды. Быть может, ты научишься чувствовать их вес, – он повернулся к женщине, схватившейся за горло. – Если бы твои глаза не были слепы, а сердце – черствым, то ты бы увидела, что я пришел сюда не как Хозяин Востока, – он обратился к остальной толпе и продолжил громче. – Это всех касается, кто еще решит покуситься на честь нашего с Благородной госпожой принятого общего дитя. Тамотэн обнял жрицу за плечо, закрыв рукавом от ненасытных взглядов, и повел прочь от неприятно гудящей толпы. Она следовала за ним, не поднимая лица. Он мог слышать, как неровно стучит её сердце, как прерывается дыхание. – Зато теперь никто не посмеет тебя тронуть, – сказал бог. Девушка удивленно подняла на него глаза. Мысли разлетелись, а слова боялись покидать рот, будто проклятие, постигшее Зубную госпожу, отчасти наложилось и на нее. – Я ничего не… – Это было слишком резко для тебя. – Это было очень неожиданно, да, но… – Надо было сначала прояснить все с тобой и Инари. – И Инари для меня тоже… – Я допустил слишком много ошибок, когда у нас с Инари появился сын. – Я понимаю, но… – И я не хочу допускать их с тобой, Бендзайтен. Её губы задрожали, но наученные опытом веки сдержали слезы. Она молча обняла его руку и скрыла лицо за длинным рукавом. Бэнтэн ужасно боялась разрыдаться. – Простые слова Душу в радости песни Лить заставляют, – прошептала она, понимая, что бог её услышит. – Моё лицо слишком полно весеннего ветра, чтобы показывать его миру. – А я просто рад, только и всего. Они дошли до другого конца Полуночного рынка, не произнеся ни слова. Ёкаи шептались, самые смелые даже находили в себе достаточно храбрости, чтобы взглянуть на них. Теперь, когда Хозяин Востока лично признал жрицу, их отношение к ней требовало пересмотра. Не всегда это был пересмотр в лучшую сторону. Так или иначе, а Тамотэн был прав: теперь никто не посмел бы причинить служительнице вред. Послышались вздохи и причитания. Голоса зазвучали громче. Число топающих ног удвоилось, а потом и утроилось. “Нурарихён прибыл”, – догадался Тамотэн. Он был таким же, каким они его покинули в прошлый раз: немощный, дерганный и напуганный. Повелитель ёкаев еще не отошел от их предыдущей встречи, и даже так он не мог не спросить их о здоровье и благополучии всех жителей храма Тысячи дверей. – Хорошо, очень хорошо, – заливал услужливый старичок. – Не буду слишком сильно вас задерживать. В общем, вот, – Нурарихён протянул жрице длинный сверток и присвистнул. – Не знаю, что вы смогли задеть в струнах душ серебряных звезд Востока, но они очень просили вручить вам это как можно скорее. Бендзайтен осмотрела сияющую фольгу и с большой осторожностью сняла её. Это был посох, чем-то знакомый. – У Дзидзо похожий, – вырвалось из нее. – Господин путей действительно бродит по миру с похожим посохом, – кивнул царь Восточной нечисти. – Но этот покороче будет. – Этот может открыть только вход, но не выход, – сказал Тамотэн. – Видишь, какой он короткий, и камень тут только один, не два. Такой откроет проход в междумирье, а вот выход придется искать самой: Зеркала Пространств, тот великий мост с Севера, наш Храм – все под одну гребенку. – Не верится, что мне больше не придется постоянно просить у Дзидзо помощи. – С этим надо быть очень осторожной, – добавил бог. – Понимаю, – она убрала посох в бесконечные складки юбки и вернулась к Нурарихёну. – Благодарю. Надеюсь, и у вас дома все в добром здравии, – Бэнтэн попыталась сказать это добродушно, но желчь все же нашла путь через её зубы. – Возможно, это не то, что вы хотите услышать, госпожа-жрица, и не от того, от кого стоило бы это слышать, но мне очень жаль, что всё так вышло. Я лелеял надежду на то, что вы проведете у нас зиму и захотите вернуться, а потом еще и еще, пока не привыкнете и ко мне, и к Юному господину, – от него не скрылось, как она вздрогнула при упоминании Тэцуи. – А стоило всего лишь не так сильно лелеять сына, – ответила Бендзайтен. – Он уже бросается на чужих. Вопрос времени, когда попытается укусить ласковую руку, что дает кров и пищу. – Я знаю, – улыбнулся Нурарихён. – Значит, так тому и быть. Его слова эхом отозвались в её голове и зазвучали голосом бывшей Благородной госпожи, порабощенной волей Юного господина. Но царь ёкаев не был столь податлив. Она не понимала, как он мог игнорировать настолько очевидные вещи. – Это единственное существо, которое я люблю больше всего на свете. Спросите у своего провожатого, если не знаете, как это бывает. У него в этом опыта не меньше, чем у меня, – он кивнул в сторону Тамотэна. – Всего хорошего, госпожа-жрица. Помните, что несмотря ни на что, вы всегда можете обратиться в дворец Лунного цветка за любой помощью, какая только может быть оказана. Это меньшее, чем я могу вам отплатить. – Отплатить? – Лишь из-за вашего вмешательства у меня все еще есть сын, – сказал Нурарихён и ускользнул от них, как юркая тень. Бендзайтен сделала вид, что не придала значения его словам. Ей не хотелось признавать, что само упоминание недавних событий пошатнуло её душевное равновесие. “Пойдем домой или еще немного пройдемся?” – спросил Тамотэн. Девушка нахмурилась, не поднимая глаз, взяла его за рукав и пошла вглубь рынка. Слишком редко ей выпадают такие возможности, да и рынок начнет закрываться через пару часов. Они продолжили свою прогулку в лабиринте прилавков. Жрица так увлеклась созерцанием, что не сразу заметила, как Тамотэн свернул к зазывавшему их торговцу. Она не горела желанием снова что-то осматривать и потом отказываться и хотела повернуть назад, но бог шел так решительно, что у нее возникли сомнения: уж не сам ли Хозяин хочет оглядеть товары. То был обычный торговец, каких они повидали немало, разве что грубые руки и черная грязь под ногтями подтверждали, что он действительно много работал с землей и камнем, но бог отнесся к нему с удивительной для него доброжелательностью. – Посмотрите, госпожа, тут западный изумруд, а здесь северный сапфир: первый стоит носить, когда вам не хватает энергии жизни, а второй – воды, – рассказывал престарелый ёкай. Она уже хотела покачать головой и отойти. На прилавке разложились только шпильки, недоступные ей. Как бы они ни убеждала себя, что ей не нужны бесполезные предметы роскоши, как бы ни старалась успокоить насчет собственной судьбы, а шпильки оставались ей самым желанным украшением, и самым недоступным. – У него я взял первый свой подарок Инари, когда еще не был старшим, – внезапно сказал Тамотэн. Бендзайтен заинтересованно приподняла брови и решила-таки взглянуть на украшения. – Очень красивые, – с едва слышным придыханием сказала девушка. Этот торговец сам добывал драгоценные камни, сам мастерил шпильки, сам гранил все изумруды, сапфиры и рубины. В своей простоте они были изысканны и неподражаемы. – Покажи эту, – Тамотэн указал на серебряную шпильку в виде ветви с изумрудными листьями. – Инари понравится, – кивнула жрица. Тамотэн покачал головой. – Постой ровно, – он потянулся к её волосам и заколол часть из них в высокую прическу. – Что вы делаете? Мне же нельзя такое носить! – испугалась служительница. – Меня никто не ввел в дни закалывания волос. – Не все ли равно? Тебе так дороги все эти обряды? – Я же жрица! Как может быть иначе? – возмутилась Бэнтэн. – Да и нет в этом никакого смысла. – Красиво, вот тебе и весь смысл, – пожал плечами бог. – Смысл в надежде, – она достала шпильку из волос, и они снова вольным водопадом рассыпались по её спине. – Как смею я надеяться и давать надежду окружающим, что сердце мое может принадлежать не только богам? Что я могу позволить себе мысль о личном счастье, не об общем? Что я могу решать за свою жизнь? Этого же никогда не будет, – Бендзайтен отвернулась и протянула шпильку Тамотэну, не глядя. Ей сложно давались горькие слова совести. – Заберите её. Инари она очень понравится. – Инари очень не понравится, если она узнает о твоих словах, – бог взял шпильку и повертел в руках, внимательно осматривая изумрудные листья. – Бендзайтен, посмотри на меня, – он дождался, пока жрице хватит духу взглянуть на него. – Ты будешь жить дольше многих звезд нашего небосклона и увидишь больше, чем свет солнца любой из земель, – широкая ладонь опустилась на её голову. – Поэтому поверь мне, однажды ты встретишь того, с кем захочешь разделить свою вечную жизнь. – Разделить? Но как? Я принадлежу храму. Я никогда не покину ни его, ни вас. Мне не покинуть храм, не перейти в дом мужа. Это невозможно. – Если он будет верным и тебе, и своему слову, он не потребует у тебя отречения от всей твоей жизни, а станет её частью. Он забудет о гордости и войдет в твой дом, чтобы быть с тобой. А мы примем его, как своего, кем бы он ни был, с какой бы земли он ни пришел, – бог осторожно вернул шпильку на место в её волосах. – Как я могу стать кому-то настолько дорога, что он поступится гордостью и перейдет в мой дом? – неверяще прошептала она. – Я перешел, – усмехнулся Тамотэн. – И никогда об этом не жалел. В храме Зеленого неба мы встретили столько счастья, сколько я надеюсь ты встретишь в храме Тысячи дверей. – Я не дам ему детей, не дам чести или славы. – Не детей, не чести и не славы он будет в тебе искать, а открытого сердца, ясного ума и зеркала своих же целей и надежд. На меньшее не соглашайся. Если я увижу, что ты в обиде и немощи, то сразу выброшу его за ворота. Не заставляй меня напрягаться лишний раз – выбирай с умом, – он осмотрел её. – Тебе идут серебро и изумруды, – легким движением Тамотэн вновь распустил ей волосы и убрал шпильку к себе. – Раз уж ты так чтишь обряды, то пусть сначала Инари введет тебя в дни закалывания волос, а потом получишь и её, и десяток другой в придачу, но их я уже скую сам. Бендзайтен смутно негодовала, пока Тамотэн договаривался с торговцем о шпильке, но через это негодование прорастало семя надежды так удачно посаженное богом. В ней теплились гордость, благодарность и счастье, каких она доселе не испытывала. Они молча покинут Полуночный рынок, на котором можно найти всё, от бутылька Молодости до семьи, и потерять столько же, от совести до последнего мешка риса. Им еще часто придется бывать в лабиринте прилавков, но никогда больше они не обретут так много, как в ту ночь. На следующий день пробьется трава у их храма. Через неделю весна наполнит растения неугасимой силой. Зима уйдет окончательно, а с ней и все горести, выпавшие на её время. В последние дни блаженного отдыха боги позовут жрицу в сад. Служанки будут суетиться с подносами в зубах и бить фарфор, который так старательно выбивал Дайкоку. Удзумэ молниеносно расстелит покрывала на земле, а Дзидзо добродушно соберет их и уложит правильно. Даже Дзюродзин спустится из своих покоев поглядеть на цветущую сакуру, наделавшую столько шума. Бэнтэн будет юлой вертеться между ними, не зная, за что схватиться первым, пока Инари не остановит её и не усадит: через несколько дней жрица продолжит такой же юлой вертеться по землям богов, пусть же сполна насладится спокойствием. Богиня достанет гребень, уложит темные фиолетовые пряди и заколет их в высокой прическе, рассказывая историю этой шпильки, первого подарка Тамо Благородной госпоже. Шпилька останется с Бэнтэн, как бог войны остался с Инари. Покрывала будут готовы. Все обитатели храма Тысячи дверей успокоятся в созерцании чуда времени: столь мимолетного, но вечного. Потом они зайдутся в беседах и спорах, пока окончательно не устанут друг от друга, как это всегда бывает в больших семьях. Не раз служительнице будет приходить в голову одна и та же навязчивая мысль: никогда не была она так счастлива, как в тот весенний день, когда самыми великими её заботами были чашка с трещиной да визгливые лисы, надругавшиеся над фарфором, когда сад их храма был полон сладкой безмятежности начала весны, когда все её любимые боги, ставшие ближайшей семьей, еще были живы. *** Как странно писать это тебе, пусть я никогда с тобой не встречалась, даже не могла встретиться, ведь ты погиб едва ли не в день моего рождения. И вот я сижу во дворце Серебряных звезд за твоим столом, пишу твоею кистью. Сколько поэм ты ею написал? Сколько вывел признаний Небесным красавицам, молодой бог? Я зашла сюда случайно, и сердце долго не могло найти своего пульса: у стола, если ты помнишь, висит твой совместный с отцом и матерью портрет кисти придворного ёкая-художника. Мне показалось, он дважды нарисовал Тамотэна. Был ли ты в самом деле так похож на отца? Так же красив и статен? Если да, то у меня нет сомнений в твоем высоком положении при дворе. Возможно, ты расстроишься, но дворец Серебряных звезд при мне теперь мало напоминает твой дом. Тут нет веселого смеха, нет вечеров поэзии, никто не уезжает на охоту, не обменивается украдкой свитками под пристальным взглядом луны. Оттого ты мне и интересен. Прости, что прочитала твои письма. Если выглядишь ты как Тамотэн, то пишешь совсем как Инари: та же твердая изящная рука того, кто рос как господин. Я вижу, тебя многие любят. Еще бы они тебя не любили, старшего от рождения бога, ладного во всех искусствах. Но были ли у тебя настоящие друзья? Видели ли они тебя уязвимого, как в твоей поэзии, тебя неуверенного, как в споре с отцом, тебя бессильного, как схватке с драконом? Мне хотелось бы верить, что и у тебя были близкие. Я всё не могу отвести глаз от твоего лица. Как много в тебе от матери: те же глаза, нос, губы, но взгляд, выражение и сила от отца. Как часто говорили тебе, что ты красив? Верил ли ты на слово? В отдельной комнате я нашла мечи, и мне известно, чья рука их ковала. Совсем недавно у меня тоже появился такой. Как относился Тамотэн к тебе в детстве? Заставлял ли размахивать мечом день и ночь, как меня? Каким он был отцом? Я могу представить, какой Инари была матерью. Как много мне бы хотелось узнать у тебя, Хатиман, как много спросить. Нашли бы мы с тобой общий язык? Стали бы друзьями и братьями по оружию? Мне хочется верить, что да, что тот, кто пишет такие красивые строки не мог быть поверхностным и глупым. Какое мнение бы сложилось у тебя обо мне? И хочу, и не хочу знать. У меня к тебе столько вопросов, но самой почти нечего рассказать. Мне так мало видится хорошего в самой себе. Это очень неприятно признавать. Я жрица всех богов. Я должна оберегать, должна помогать преодолеть тяготы и муки от тщеславия и злобы, но нет на всех землях никого тщеславнее и озлобленнее, чем я. Я бываю так жестока, так праздна и тщеславна, что мне самой страшно, до чего могут опуститься боги с такой жрицей. Я бываю полна ненависти и горя, а бываю – тепла и счастья. Знаю, звучит странно, но во мне еще остались воспоминания душевной пустоты, поэтому любая воля вызывает во мне восторг. Мне еще не минуло и первой сотни лет. Я очень молода по здешним меркам, но уже успела влюбиться в смертного, вырастить одного бога, низвергнуть другого и побывать в центре стольких скандалов, скольких наберется не на один свиток. И все же мне хотелось бы надеяться, что Ты, кто мог видеть красоту в таких мимолетных вещах и составлять из них такие красивые строки, Ты бы смог разглядеть что-то хорошее даже во мне. Мне ужасно жаль, что мы не встретимся. Нас разделяют годы. Мы живем в настолько разных мирах, что не описать словами. И все же во мне сохраняется эта странная уверенность, что ты смог бы понять мои тяготы. Не над тобой ли тоже давлели ожидания с раннего детства? Не ты ли тоже обязан был играть свою роль в спектаклях и играх других богов? Не ты ли из собственной гордости затевал свои? Смотрю на тебя, и кажется мне, что через секунду ты войдешь в свои покои, а мне придется на ходу придумывать глупые объяснения. Ты такой живой, что я могу видеть и слышать тебя через твои письма и стихи. Мои боги мне писем не пишут. Подозреваю, они и не знают, как со мной связаться. Посыльный ведет себя странно, убеждает в том, что всё вручил, хотя путает простейшие ориентиры. Мне так голодно до общения, что я решила написать тебе, Юный господин. Если бы существовал в мире такой бог, что мог бы исполнять самые странные желания, я бы попросила его о встрече с тобой. Мне так много хотелось бы тебе сказать и с тобой обсудить. Я бы продолжила, не думаю, что ты куда-то спешишь, но всё же, надеюсь, хоть в моих снах, но мы сможем увидеться. Воспитанница твоего отца, Бендзайтен ***       Инари сложила последнее письмо в стопку к остальным. Ей хотелось и сжечь их, и сохранить как память о тех временах, когда проблемы были столь мелочны и беззлобны. Жрица пропала уже с месяц назад, и никто не знал, что же с этим делать.