на коленке

      Ольга затягивается, подпирая щеку рукой, опираясь локтем о железные прутья, и обводит взглядом пустые коридоры. Есть шанс выйти раньше, если сыграть хорошую девочку перед начальниками – этот Филатов определенно знает свое дело. Есть шанс перейти на условно-досрочное вместо еще нескольких лет в этой дыре – Филатов определенно отсосал за такие условия. Есть шанс навсегда (до первого срыва) покинуть тюрьму.       Отбой строго после десяти – как же. Она поднимает взгляд на камеру видеонаблюдения, висящую под потолком, и выдыхает дым, стряхивая пепел прямо на пол. В этом есть плюсы, когда ты сидишь долго. Можно делать практически все, что тебе захочется. В этом есть плюсы, когда тебя покрывает один из лучших адвокатов, который не проиграл еще ни одного дела. Боже, храни эту страну, отменившую смертные казни.       Одно хорошо в каземате убийц – черт кто сюда сунется. Это могло бы выглядеть даже романтично: практически подземная тюрьма с каменными стенами и прутьями, как из средневековья. Только романтики в тюрьме не найти.       – Оль, дымишь жутко, – в любой другой день, с любым другим человеком Волкова бы огрызнулась (и, может быть, прижгла бы о чужой лоб эту чертову сигарету – двенадцать часов работы на швейной машинке за пачку дерьмового «Джефферсона»). Но не с этой первоходкой.       Первоходка больно хорошенькая для такого притона: и волосы мягкие, и личико правильное, и глаза почти детские. Такие уже через месяц лишаются своих ровных зубов и шевелюр после первого же посещения карцера. Если, конечно, их не прикрывает кто-то влиятельный. Скажем, второходка, причем серийная и особо опасная. Особо опасными серийными в каземате никого не удивишь – девушки здесь и не на такое способны. Однако этим очень хорошо можно надавить на какого-нибудь охранника, особенно – молоденького, который схватит твою первоходку за волосы за невыполнение швейной нормы (Слышал о резне в «Баррикаде»? Намек понял, щенок?). Первоходки такое ценят. Особенно хорошенькие.       – Оль?       Хорошенькая первоходка – та еще фурия. Все убеждала ее первое время, что оказалась здесь по ошибке, пару раз на охранника набрасывалась и в столовой бунт пыталась устроить. Больно боевая – такие в тюрьме или быстрее всех сдуваются, или строят в линейку каждого. Сонечка была кем-то между. Не хватало ярости и громкости голоса (но это придет со временем – Ольга даже не сомневается) для превращения в нового фюрера, но хватало внутреннего стержня и крепкой хватки для того, чтобы не дать себя в обиду одной из этих гиен.       – Оль, я начну кричать, если ты не прекратишь курить.       В камере двенадцать кроватей – божеский режим, надо сказать. Под Пермью в СИЗО минимум сорок – как кучка селедок в банке, которая вот-вот лопнет. Ольге пришлось заплатить, чтобы первоходку положили рядом с ней – так им обеим поспокойнее будет. Ольге ничего не остается, кроме как потушить сигарету, проверить, сколько в пачке еще осталось (надолго никогда не хватает – когда сопрут, когда просто день нервный), и вернуться к своей койке. Она уже привыкшая, а вот первоходке тяжело на таком спать: то и дело на боль в пояснице жалуется.       – Без криков ведь никак, – Ольга, глядя на нее, думает только о том, как долго первоходка продержалась с таким-то личиком. Тюрьма все ж такое место, где один раз не уследишь – и все.       Сонечка только плечами пожимает. Непозволительно хорошенькая для такого притона – ее фотографии надо печатать в учебниках, чтобы студенты понимали, что не все убийцы страшные пропитые мужики. На Ольгу с ее шрамами и бритой головой взглянешь – хотя бы начнешь догадываться, что она из бывших наемниц. А вот на Соню – максимум за руку поймали, когда из магазина мюсли выносила. Разве что огонек в синих глазах подсказывает, что за спиной у нее несколько трупов: пара бомжей, ошивавшихся возле ее подъезда, да бывший парень (знатный мудозвон, не умеющий держать член в штанах, – несомненно, заслужено). Ольга в принципе не помнит, когда мужиков убивали просто так, а не по заслугам.       Так уж в каземате заведено – или ты прикрываешь кого-то, или кто-то прикрывает тебя, или ты становишься максимально легкой и доступной добычей (а для чего – не так уж важно: не годишься для мытья туалетов, может, хоть ножки раздвинешь нормально). Ольга помнит, что Сонечку в первые дни эти шакалицы чуть не загрызли: худенькая, смазливая, да еще и с шевелюрой пышной – таких принято рвать на куски, чтоб сразу знали, где их место. Сонечка отделалась парой синяков под ребрами и легким испугом. Удачливая ты сучка, Сонечка, раз Волкова прикрывает тебя. Удачливая – не то слово.       – И для чего ты меня дергала?       Сонечка протягивает руку, на удивление грубую, с обломанными ногтями, и ерошит короткий ежик. Ольге на мгновение интересно становится, не пересеклись ли они где-то до тюрьмы. Сонечка говорила, за ней крупный сайт и куча денег – а отмазаться не удалось. Пришила случайно бывшего при его дружке-менте, а там уж разговор короткий.       Семейничать приходится по большей части ради того, чтоб совсем человеческое не растерять. По меньшей – оттого, что проникаешься к своей первоходке симпатией. Сложно не проникнуться, когда она включает режим фурии и от смазливого личика не остается и следа. Как-то пытались порцию у нее отнять – повариха не то по ошибке, не то из-за чего-то еще наложила ей макарон чуть больше, – так Соня выбила из той гиены весь дух. И не волновал ее в тот момент ни третий срок, ни спортивное прошлое Мясистой – разбила ей лицо подносом, еще и стулом приложила хорошенько (в карцер не забрали – охранники Мясистую тоже не больно жаловали и благополучно закрыли глаза). В подобные моменты Ольга проникалась к Соне таким уважением, что была согласна опекать ее до конца срока и позже.       Иногда даже сложно понять, нуждается Сонечка в защите или в том, чтобы кто-то просто принял удар вместо нее. Иногда даже кажется, что Сонечка играется, зная, что сбежит из каземата при первой же возможности – а их уйма, если у тебя есть деньги. Иногда Ольга думает, что в другой жизни Сонечка была бы первой, кто свел ее в могилу.       Сонечка в глаза смотрит, все продолжая гладить по едва отросшим волосам, и вдруг сжимает простынь покрепче, прижимая к своей шее, и взгляд поднимает. И снова смотрит. И ясно все без слов. Синие глаза больно красноречивые.       – Повешусь ведь, Оль, – Ольга знает – манипулирует. Сонечка сама кого угодно загрызть сможет, если захочет. Сонечка сама кому угодно хребет сломает, если к ней кто-то полезет. Только вот Сонечка и дня не протянет, если спину ей прикрыть некому будет. Ольга на мгновение думает, что для Сонечки она кто-то вроде мамы, отмазывающей ее от злых учителей, в свободное занимающейся с ней сексом (и ради такой даже ногти под корень отрезать не грех).       В тюрьме романтики не бывает. Однако Ольга все чаще задумывается, так ли ей нужно это условно-досрочное. На воле куча долгов и изъятое нелегальное оружие. А здесь – больно уж хорошенькая первоходка, мастерски манипулирующая своими почти детскими синими глазами (и пламенем в них). Сонечка будет той, которая забьет гвозди в крышку ее гроба. Но это, думает Ольга, определенно стоит того.