на коленке

      Я встретил своего приятеля, тоже знавшего Сергея в то время. В то время он еще преподавал ему иностранный язык. Тогда он был очень сдержанным молодым человеком, говорившим всегда по делу, у которого часто дрожали руки, стоило ему разозлиться. Разозлиться из-за Сергея проще простого; несмотря на, неоспоримо, ангельскую внешность, характер у него был скверный: юноше кошмарно не хватало внимания, и он пытался зацепить, чем мог. Мне он как-то заявил, что ощущает себя сиротой из-за вечно занятых родителей. О чем же он говорил с моим приятелем, я представлял смутно, но пару раз заставал его с трясущимися руками, пока рядом сидел крайне довольный (или крайне обиженный) Сергей.       Мы разговорились. О Сергее, конечно же.       – И сколько вы, еще раз, прожили при их доме? – он был не самым внимательным слушателем и периодически перебивал меня, заставляя повторять одно и то же. Я не слишком сердился на него – к людям в его возрасте всегда относился снисходительнее.       – Вплоть до его двадцатилетия. Потом меня выгнали по какой-то глупой, притянутой за уши причине. По правде говоря, я всегда думал, что останусь без работы я из-за него, а не из-за его – как вы, учителя, говорите? – la maman. Она заподозрила меня в романе со служанкой, может, помните Аннушку?       – Несомненно. Чудесная женщина.       – Отчего возникли у нее мысли о романе, я даже представить не могу, но из дома меня выставили на улицу. После этого мы с Сергеем встречались всего пару раз, и преимущественно – на его выставках.       – И как он?       – Все так же прекрасен.       – Сколько его помню, всегда казалось, что нечто странное между вами происходило.       – Я ведь говорил, друг мой, Сергей был ребенком одиноким и искал общения. Я хоть и был старше него на пару лет, во мне он видел ровесника и друга, которого у него никогда не было. Его не волновало мое образование и мой статус, для него важным было то, что я лучше всех из прислуги подходил ему для общения. Я его ничему научить не мог, да и рассказать мне было особо нечего. Сами знаете, я сирота, который с малых лет только и делал, что ухаживал за садом в их доме. Но он умудрялся находить меня интересным – вполне возможно, делал это он только из-за безвыходного своего положения, я не знаю и, буду откровенен, не уверен, что хочу знать точный ответ.       – Тогда о чем вы с ним говорили?       – Мы редко говорили. Больше делали что-то. Он понимал меня без слов, я понимал его без слов. В то время я был неразговорчив, потому такое положение меня более чем устраивало. Он был наглым мальчиком. Мог просто так войти в мою комнату – мне выделили ее на чердаке, очень удачное место, не слишком солнечное. Как-то раз он пришел еще до моего подъема, лег ко мне на кровать и просто так пролежал час или два – не помню, уснул он или нет. Я пошевелиться боялся, когда понял, что он рядом. Только стоило ему заметить, что я проснулся, он сразу же встал и ушел из комнаты. Весь день со мной об этом, конечно же, не говорил, не говорил и после.       Я мало что мог ему дать. Все-таки, наш уровень образования очень различался. Все, что умел я, – это ухаживать за их садом. Пробовал Сергея научить этому, но ему наскучило после первого же куста роз. Он исколол себе все пальцы, пока пытался срезать шипы. Подошел ко мне еще, руку протянул – а у него кожа ведь совсем белая, помните? Я был уверен, он по моде пудрился, но нет – он правда настолько бледен, и вы можете представить, как я в этом убедился. Так вот, протянул мне руку, а у него вся ладонь, все пальцы в царапинах. И посмотрел на меня так, словно ждал, что я за мгновение смогу его исцелить. Я тогда еще не понимал этого его взгляда, понял только со временем, когда он немного подрос и начал говорить о своих желаниях прямо, без какого-либо на то смятения. Я повел было его в дом, чтобы найти, чем обработать ему ладонь, чтобы никакая зараза не попала, но он остановил меня. Какие же у него выразительные глаза, вы себе не представляете. И этими выразительными глазами он продолжал на меня смотреть, когда протянул руку – вот так, как делают дамы на приемах (не спрашивайте, я бывал всего раз и то по случайности), только ладонью вверх. И я не знаю, что нашло на меня в тот миг, знаю лишь то, что Сергей всю свою жизнь обладал таким магнетизмом, перед которым лично я никогда не мог устоять. Я целовал его исколотые пальцы, его ладонь и запястье и молился, чтобы ни одна душа во всем доме не увидела нас и чтобы этот мой грех мне простили. Я позже понимал, что грехов на мне много, а присутствие Сергея их лишь преумножало, и самый главный мой грех уже не искупить никакими молитвами, и, возможно, поэтому я не останавливался, возможно, поэтому не останавливался и он. Я пойму, если после этого разговора вы не захотите иметь со мной дела.       – Мои взгляды всегда несколько опережали время, друг мой, из-за чего я и вынужден был на какое-то время покинуть страну. Продолжайте.       – Я рад. Только сейчас посетила меня мысль, что, возможно, причина, по которой меня отстранили от дел, была вовсе не в надуманном романе с Аннушкой, а во вполне реальном с Сергеем, который он не мог продолжать скрывать в последний мой рабочий год.       Но не хочу о грустном. Сад стал нашим местом встреч, поскольку никто из прислуги более на него не посягал: сад всегда принадлежал лишь садовнику. За домом, если вы помните, была чудесная аллея, недалеко от которой его отец установил качели. Которые, впрочем, Сергей всегда игнорировал, говоря, что давно вырос. Однако он не вырос из возраста, когда мальчики еще носили шорты с гольфами.       – Никогда не понимал этой моды.       – Прекрасная мода. У него на ногах веснушки, и в то время я не узнал бы этого, если бы не шорты. По секрету говоря, веснушки у него совершенно везде, уж простите меня за мою откровенность. Так вот, в один из дней, когда мы гуляли по этой аллее, – всего пара дней до его шестнадцатилетия, – мы впервые разговорились. Говорили о всяком: обсуждали его уроки искусства, планы его матери, я рассказывал ему о цветах, он рассказывал мне о картине, которую заказал отцу из столицы, когда он остановил меня за руку и долго так посмотрел в глаза. Я не знал, куда себя деть в тот момент, потому что с каждым годом он становился все красивее, а я ощущал себя все более грешным. Я пытался спрятать свой взгляд, опустить его в землю, пока он сжимал мою ладонь и продолжал смотреть. И, наверное, я выглядел жутко нелепо в его глазах в тот момент. Не знаю, сколько бы мы так стояли, если бы я не обратил внимания на то, что один его гольф сполз почти наполовину. Я знаю, как я звучу сейчас, я знаю, как это неправильно, но я повторяю: его магнетизму я сопротивляться не мог. И в тот момент это казалось мне лучшим решением, чем просто ответить на его взгляд. Я опустился перед ним и взял гольф пальцами – и как сейчас помню, насколько тонкая и мягкая была ткань, – и подтянул его. И все было бы хорошо, если бы я отступил, но я сжал его ногу, которая казалась бы такой же бледной, как и его ладонь, если бы не веснушки. Тогда я еще не понимал, что в этот день мы едва не пересекли черту, которую, впрочем, пересекали постоянно после – уж простите мне мою откровенность, это все алкоголь. Он наклонился ко мне и опустил на спину, и, боюсь, в тот день мы бы не остановились, если бы не заслышали шаги его матери.       – Она что-то сказала?       – Нет, Сергей всегда умел врать. И в тот день он соврал ей о том, что я просто упал, а она отвела его в дом, потому что пришел очередной учитель. Может быть, даже вы, не могу ничего утверждать.       – Простите мне мое любопытство, но что вы подразумеваете под «пересечь черту»?       – Мой друг, все вы прекрасно понимаете, но хотите, чтобы я это произнес это вслух. Если вас так правда это интересует, то да, мы спали с ним и впервые это сделали ровно через два дня – когда ему исполнилось шестнадцать. Он просил это подарком к празднику и говорил, что ни от кого другого бы такой не принял. Я сам был мальчишкой, и вы можете представить, как мне вскружили голову эти слова.       – Вы сделали это?       – Как я и говорил. Он чуток и эгоистичен в постели одновременно и в первую очередь удовлетворял свою потребность, а после – мою. Не могу его осуждать, как ни странно, ведь все-таки даже в постели он оставался выше меня по статусу и имел право требовать в первую очередь лучшего для себя. Однако это повторялось постоянно, и до подъема он ко мне заявлялся уже не просто для того, чтобы полежать рядом. Он приходил и после отбоя и прогуливал занятия, если ему хотелось (и пару раз, я точно помню, уж извините, пропускал вас – не сердитесь), и иногда мы слишком рисковали. Но я смотрел ему в глаза и понимал, что не могу отказать.       – Надеюсь, вы никому, кроме меня, об этом не рассказывали?       – Боюсь, если бы рассказал, меня бы не было в живых.       – Здравая мысль.       – Мы поссорились незадолго до того, как я покинул их дом. Я его не осуждаю – в те дни ему нездоровилось, и настроение постоянно менялось. Возможно, я просто в чем-то ошибся, но закончилось все криками и парой разбитых горшков. Тему я вам раскрывать не буду, боюсь, она даже более личная, чем все, что я вам рассказал, а я для такого еще слишком трезв.       Через несколько дней я навсегда покинул стены его дома и совру, если скажу, что ни разу не пожалел об этом. По секрету говоря, через два дня я снова встречаюсь с ним в одном отеле, название которого, разумеется, я вам не раскрою. Он пригласил меня в письме обсудить с ним живопись, как в старые-добрые времена.       – И вы согласились?       – Я ведь еще не совсем выжил из ума.