Mooning around

Бакуго идет, ссутулившись, не обращая внимания ни на что, и только вымещает закипающий гнев на маленьких камушках под ногами, пиная их как можно дальше вперед. Тодороки еле поспевает за ним, одновременно смотря в экран телефона, надеясь, что на нем все-таки осталось хоть немного зарядки и скоро он включится. Не нужно быть гением, чтобы понять, как же сильно Катсуки зол на Шото, из-за которого они и застряли в чертовой глуши, где машина заглохла, других людей нет, а сеть не ловит. Для полного счастья им осталось только сдохнуть где-нибудь в лесу. — Бакуго, я… — Заткнись. Просто, блять, заткнись, пока я тебя не убил прямо здесь, — шипит парень, ускоряясь, и Тодороки не остается ничего, кроме как замолчать. Раньше, еще при их знакомстве, Шото было наплевать на злость Бакуго, даже если тот лез в драку, но теперь все давно прошло, и злить своего — это реально? — парня нет ни сил, ни желания. Особенно теперь, когда во время одной из драк тогда еще школьников Шото увидел его другой, нечеловеческий облик. Они действительно застряли в самом сердце глуши, потому что спустя час продолжают блуждать в молчании, окруженные с двух сторон лесом, а намека на человеческую цивилизацию все еще никакой. О машине не думает никто — это уже проблема ее владельца, где бы он ни был. За угон машины рай им не светит, но Бакуго закоренелый атеист, а Тодороки просто не видит иного выхода. В конце концов, у них на хвосте охотники, мечтающие превратить Катсуки в чучело или ковер. Удивительно, что парней еще не схватили. Шото попытался представить, что станет с его жизнью, если в ней не будет Бакуго, но воображение отказывалось показывать такую картинку. Начинает темнеть, и терпение Катсуки лопается с треском и скрежетом зубов. — Блять, половинчатый, я заебался! — Бакуго останавливается и поворачивается к Тодороки. — Просто смирись, твою мать, что иного выхода нет. Шото сразу же понимает, о чем он. — Но нас же увидят. — Где ты тут видишь хоть одно живое существо?! — Бакуго разводит руками в стороны, мол, давай, покажи мне не то что человека, а хотя бы какую-нибудь живность. — Я сказал: отвернись и заткнись уже. Катсуки не любит, никогда не любил менять форму при свидетелях. Особенно при своем парне, даже несмотря на отношения вот уже как не один год. Тодороки не понимает этого, но уважает чужие чувства — а они у Бакуго действительно есть, чтобы там другие ни говорили. В первую очередь он человек, не чудовище. Пусть даже весь мир считает иначе. Перед тем, как закрыть глаза, Шото видит, как тело Катсуки становится больше в размерах, покрываясь шерстью, а одежда рвется и оседает на асфальт бесполезным тряпьем. Когда он снова открывает их, то видит существо, ничем не напоминающее ему человека. Нет, это волк, но гораздо больше в размерах, со светлой шерстью и горящими алым светом глазами. Тодороки совсем его не боится и не боялся никогда. Подойдя к зверю, парень забирается на него сверху, словно на ездовую лошадь, и крепко хватается за мех на загривке. Бакуго бежит так быстро, что Шото вот-вот грозится упасть, поэтому ему приходится обхватить мощную шею двумя руками. Шерсть хранит в себе запах дождя и свежескошенной травы, от которого кружится голова. Это все воспоминания о тех старых днях, когда они еще не были в затянувшемся побеге, а на костяшках Тодороки то и дело была кровь — его и Бакуго. Их жизнь в постоянном движении. И так с тех пор, когда Катсуки объявили чудовищем, недостойным жизни. Митсуки в разъяренной толпе кричит: «Бегите!» — и с тех пор они только и делают, что куда-то бегут от смерти, холодной и чужой клетки вечности. Тодороки не знает, хотел бы он другой жизни, и честно пытается ее — другую жизнь — представить. Хотя бы подумать о ней немного. Они приближаются к какому-то маленькому городку, в котором наверняка от силы десять человек жителей — сугубо говоря — и никогда не бывает приезжих. Может быть, им удастся задержаться здесь ненадолго или, если все будет спокойно, на несколько дней. Тодороки думает только о том, что Бакуго теперь нужна новая одежда.