Mooning around

Тодороки ломается тихо. Почти незаметно. Пальцы цепляются за футболку, разрывают ткань на клочки. Глаза мутные от жажды, белки почернели. Рот открыт так, что прекрасно видно клыки, оттуда вырываются только громкие вдохи-выдохи. Его трясет, а ноги не держат. Почти поэтично, что такое сильное, бессмертное существо, во много раз превосходящее человека, может быть таким жалким. Бакуго словно смотрит кино. Он прекрасно знает, что ходит по лезвию ножа, ибо вампир, ломающийся от голода, — самое опасное существо на свете. Но Тодороки еще не нападает. Спрятавшись в темном углу, где скопилась пыль, он держится одной рукой за трубу батареи. Сдерживается. Обещал себе не убивать невинных, никогда не становиться таким, как отец. Если Тодороки сейчас сорвется, то Катсуки, вероятно, наступит конец. Пусть и не самый прекрасный человек, но все-таки не последний отброс. Тодороки держится рукой за трубу, и от напряжения на коже руки проступают тонкие синие сети. Отвратительно и прекрасно. Бакуго ходит по краю лезвия со страстью мазохиста. И он спокоен, как, вероятно, не был спокоен никогда в жизни. Они одни в пустом классе, где должны были убираться, а вместо этого Шото сломал парту, швырнув ее в стену. Повезло, что в школе, кроме их двоих, осталась только уборщица на первом этаже да сторож. Тодороки трясет, все тело словно в огне, ему хочется сорваться и разорвать Бакуго на куски, но разум еще сдерживает желания своей сущности. Всегда сильный, всегда не поддающийся. И Катсуки словно смотрит кино. О том, кем является Шото, да и вся его гребаная семейка, Бакуго знает уже давно. Года два точно. Это был первый и, как Тодороки утверждал, последний раз, когда он сорвался. Покусал их одноклассницу прямо в коридоре, а Катсуки это увидел. Мина осталась жива, в вампира не превратилась, только неделю провалялась дома на больничном с жалобами на постоянную слабость и нытьем Катсуки по телефону. О том, что произошло, она не помнила. Помнил Бакуго. Этот мир настолько ебанутый, что Катсуки с легкостью принимает факт существования кровососа рядом с собой. Только в рожу дает несколько раз — то ли выплеснуть злость, то ли отомстить за Ашидо, то ли просто захотелось. Тодороки, собственно, не сопротивлялся особо, но сдачи дал. Бакуго знает чужую тайну и каждый месяц приносит еблану бутылку свежей крови, злясь на себя за гребаную благотворительность. Шото не спрашивает, откуда Катсуки берет кровь и где вообще лежат истоки неестественной доброты. Митсуки думает, что ее сын сдает кровь для больных, и это немного греет материнское сердце. На наркотики его все равно уже проверяли, ничего не нашли, так что ей кажется — прекрасно. Но этого недостаточно. Тодороки всегда недостаточно. Отец говорит, что он должен выпивать все без остатка, и тогда можно насытиться. Шото не слушал и не слушает. Поэтому и ломается так поэтично, красиво даже. Пиджак и рубашка Бакуго летят куда-то на пол. По коже бегут мурашки, но только от холода. Катсуки уверен, когда садится рядом с ломающимся Тодороки, когда силой прижимает его к своему плечу, когда не дает вздрогнувшему Шото отстраниться. Под тонкой кожей можно прочувствовать биение пульса, даже если ты не вампир. Бакуго думает об этом, и это последнее, о чем он в состоянии думать вообще, перед тем как Тодороки бесцеремонно вонзается клыками в шею. Больно, охренительно больно, но Катсуки терпит, пальцы запустив в чужие волосы и дергая за них. Шото все равно — он, как обезумевший, упивается кровью и словно собирается выпить Бакуго до дна. Может, так и есть. Силы покидают Катсуки стремительно, из горла вырывается слабый вздох — и ничего. Когда перед глазами темнеет, какой-то мерзкий голос внутри уже слабо соображающего Бакуго говорит, что хэппи-энда не будет. Что он, Бакуго Катсуки, проебался со своей добротой конкретно (или что там у него на самом деле, в чем он даже себе признаться не может). И темнота. Бакуго открывает глаза в незнакомой комнате, где стены тошнотворно белые и утреннее солнце светит прямо в глаза, где кровать до невозможности мягкая, а Тодороки, прижавшийся к нему, слишком теплый для живого мертвеца. Шея болит жутко; бинты, пропитавшись кровью, прилипли к коже — неудобно. Слабость во всем теле не позволяет встать, поэтому Бакуго продолжает лежать, и даже не отодвигает от себя идиота, делающего вид, что спит. Если это рай, то все проебано.